Идеальное государство: реальность или утопия?

Как только на земле стали возникать государственные объединения, философы и политики принялись искать лучший их вариант. Греческий философ-идеалист Платон посвятил этой проблеме труд «Государство». Искал всеобщее благо ученик и последователь Платона Аристотель. В свою очередь, ученик Аристотеля — Александр Македонский — пытался превратить планету в единое государство, где бы исчезли границы, существовали единые законы, прекратились войны. Ему удалось завоевать множество земель. Казалось, мечта была близка к осуществлению, но после его смерти военачальники превратили царство Александра в арену жестоких междоусобиц, продолжавшихся более четырех десятков лет.

Все добрые намерения заканчивались со смертью очередного правителя, а иногда и раньше. И тем не менее французские энциклопедисты пришли к выводу, что большим по территории странам предпочтительнее монархическая форма правления (это относится и к России). Авторитет французских просветителей настолько велик, что и сегодня все повторяют их выводы, не особенно вникая в нюансы.

В июле 2010 года автор этих строк участвовал в ток-шоу «Юлий Цезарь» на Пятом федеральном телеканале. «Суд времени» пытался выяснить: был ли Цезарь могильщиком республики и плохим человеком, или же он стал спасителем Рима, предложившим ему лучшее государственное устройство?

Было предчувствие поражения нашей команды, но результат голосования был ошеломительным: 84 % сидящих в зале дали Цезарю «добро» на уничтожение республики и только 16 % сказали, что лучше бы этого Гай Юлий не делал.

Хотелось крикнуть: опомнитесь, люди! Осознайте цену Цезаря!

Плутарх приводит данные переписи населения до начала гражданской войны и после нее:

«Прежде насчитывалось 320 тысяч человек, а теперь осталось всего 150 тысяч». Погиб каждый второй римлянин. Притом, что обе стороны пытались щадить граждан; неримляне уничтожались без всякой пощады — их счет шел на миллионы.

Защитники Цезаря долго рассуждали, что единоличная власть на тот момент была лучше, и важно только не сделать шаг по направлению к тирании.

Одумайтесь, граждане! Сама по себе монархическая власть — это рулетка, в которую выиграть невозможно, иначе бы закрылись казино по всему миру. Процент удачи чрезвычайно мал! Из нескольких десятков римских императоров «хороших» можно пересчитать по пальцам одной руки. За Цезарем пришел хитрый, коварный и жестокий Октавиан, а потом, словно из рога изобилия, посыпались подлецы и ничтожества: Калигулы, Клавдии, нероны... Древние греки рано поняли подобную закономерность; более того, они подвергали остракизму (т.е. изгнанию на чужбину) самых популярных и любимых политических деятелей, чтобы у тех не возникло соблазна установить деспотию.

Законы и их строгое соблюдение, а не цезари, спасают государство. Частое нарушение законов погубило римскую республику, а потом и весь Рим. А ведь законы были замечательные: жесткие... нет... жестокие... даже слишком. Вспоминается

«Манлиев правеж», когда консул-отец убивает сына за то, что он без приказа напал на врага и победил его. Беда, что римляне научились их нарушать, но не факт, что единоличная власть вернет им привычку чтить закон. И, конечно, этого не сделал Цезарь, сломавший все римские традиции, не считавшийся ни с кем и не с чем.

Мера суровости предписания зависит от менталитета народа. Например, в Швейцарских Альпах стоит табличка с одной надписью на трех языках.

На английском: «Не рвите, пожалуйста, цветы».

На французском: «Оставьте горам их цветы».

И по-немецки: «Рвать цветы строго запрещается».

Суровые законы держатся не на страхе, а на привычке их соблюдать, которая превращается в традицию. И всегда приятнее подчиняться самому суровому закону, чем капризам непредсказуемого правителя.

В государстве монголов верховным правителем являлся закон, и всемогущий Чингисхан был первым, кто безоговорочно ему подчинялся.

История повторяется и бьет по тем, кто не усваивает ее уроки. Вспомним, что Москва — это Третий Рим; вспомним, что в жилах русских течет немало крови от создателей самого сурового закона — «Ясы» Чингисхана. Вывод напрашивается сам — не верь, Россия, тем, кто говорит: в стране мало демократии, тем, кто навязал мораторий на смертную казнь. С другой стороны, мы убедились, что глупо возлагать надежды на сильную центральную (читай — президентскую) власть. Если народ собирается существовать и процветать не только ближайшее десятилетие, то отдавать свою судьбу он должен отнюдь не в руки Цезаря.

«Мир не изменился за последние две тысячи лет!» — воскликнул бы булгаковский Воланд, окажись он на ток-шоу «Юлий Цезарь». Все так же народ мечтает о добром и сильном царе, который все исправит, выведет страну из кризиса, всех облагодетельствует... Конечно! Проще помечтать, чем самому что-то сделать если не для страны, то для себя и своей семьи. Римляне отдали Цезарю каждого второго гражданина, но их тела давно истлели и никак не отвлекают своим дурным запахом голосующих за Цезаря сегодня.

«Да будет выслушана и другая сторона» — гласит один из принципов римского правосудия. Попробуем быть объективными и мы: ведь необходимость в единоличной власти периодически испытывает любое государство, и не случайно у нее так много сторонников. Да! Признаем и мы, что иногда тирания не только желательна, но и необходима государству, как страждущему глоток воды в пустыне.

Издержки демократии мы часто наблюдали в римской истории; и самый яркий образец — битва при Каннах. Тогда римлян вели в бой два консула, у которых не сложились отношения друг с другом, причем в день знаменитой битвы легионами командовал консул, не выделявшийся военными способностями. Результатом стало жесточайшее поражение, какого не знала ни предшествующая, ни последующая римская история.

Древние римляне понимали простые вещи (о них прекрасно знали греки): царская власть своей непредсказуемостью может поставить государство на край гибели. Никому не хотелось терпеть безумные выходки тиранов. Они изобрели не самую худшую форму верховной власти: двух консулов, сменяющихся ежегодно. И вновь недоработка... «Однако скоро стало ясно, что при определенных обстоятельствах ради безопасности государства управление должно находиться в одних руках, у человека, который в течение некоторого времени обладает неограниченной властью и решения которого не могут быть обжалованы ни в одном органе», — таковы выводы Уильяма Смита, автора словаря греческих и римских древностей.

Первый диктатор был назначен в 501 году до нашей эры, через 9 лет после изгнания царей и установления власти консулов.

Народ, хотя и понимал необходимость чрезвычайной власти, всегда относился к ней настороженно. Диктатор назначался консулами по решению сената на срок 6 месяцев в момент крайней опасности для государства. Однако настолько велика была подозрительность и даже ненависть римлян к должности диктатора, что все счастливцы слагали с себя полномочия гораздо раньше срока — обычно после победы над врагом.

Самым знаменитым обладателем исключительной должности был Марк Фурий Камилл: в 403 году до нашей эры он был цензором, 6 раз становился трибуном с консульской властью и, наконец, пять раз занимал диктаторскую должность. Его почитали как национального героя и «второго основателя Рима».

В первый раз в должности диктатора Камилл взял этрусский город Вейи, который римляне осаждали 9 лет. Несмотря на всеобщую радость, сограждане заметили, что Камилл во время триумфа «проехал по Риму в колеснице, заложенной четверкой белых коней. Ни один полководец, ни до, ни после него, этого не делал, ибо такую упряжку считают святынею, отданною во владение царю и родителю богов».

Разгневанные римляне обвинили своего героя в присвоении добычи, присудили ему крупный штраф (не было принято во внимание, что Камилл накануне потерял одного из своих сыновей). Обиженный герой отправился в добровольное изгнание.

Его талант потребовался, когда Рим оказался в руках галлов, — Капитолий стал последним пристанищем римлян и их органов власти. На сей раз Камилл строго соблюдал все формальности: «он сказал, что согласится не прежде, чем граждане на Капитолии вынесут законное постановление».

Легитимизация диктатора затянулась: один храбрый воин проник через захваченный галлами Рим в Капитолий, там собравшийся сенат утвердил Камилла в должности диктатора, и затем гонец все тем же труднейшим путем понес весть вновь назначенному диктатору.

Пока совершалась процедура, у осажденных закончились продукты, и они вступили в переговоры с галлами. Военный трибун Сульпиций и вождь галлов Бренн пришли к соглашению, что завоеватели покинут город за выкуп в тысячу фунтов золота. Во время взвешивания галлы повели себя недобросовестно: они, сначала потихоньку, а потом и открыто наклоняли чашу весов. Римляне пытались возмущаться, на что Бренн отстегнул меч и бросил его на чашу с гирями:

— Горе побежденным! — произнес галл знаменитые слова.

Как раз в это время у ворот Рима появился Камилл с войском. Он приказал убрать весы и золото, заявив при этом, «что у римлян искони заведено спасать отечество железом, а не золотом».

Камилл отвоевал Рим, разблокировал Капитолий после семимесячной осады и, наученный горьким опытом, пытался сложить с себя диктаторские полномочия. Однако сенат не разрешал этого делать, так как обстановка в стране была неспокойной. И такой парадокс был характерен для республиканского Рима, когда от единоличной власти пытались избавиться, как отрицательный персонаж от ладана. Такой была власть закона и сила традиции в продолжение более чем 400 лет.

Диктаторская должность была ликвидирована в 44 году до нашей эры Марком Антонием. И наступила императорская эра, где власть фактически ограничивалась лишь совестью правителя, которой катастрофически не хватало.

А как обстояло дело с высшей властью во Втором Риме? Любопытный момент: казалось бы, исследователи выяснили все подробности византийской жизни, но технология появления императоров так и осталась до конца неясной. Слишком уж различными были пути замещения престола. Императорами становились личности, казалось бы, менее всего достойные трона. Еще страннее было то, что эти случайные, часто необразованные простолюдины фантастическими деяниями поднимали империю на новый, более высокий уровень.

Прагматичные историки не могли допустить, что императоров византийцы вымаливали у Бога и принимали все, что посылало небо. Русские цари тоже считались помазанниками Божьими, но это всего лишь дань традиции, и всерьез подобное словосочетание не воспринималось. Только византийцы сумели постичь простую истину, что все известные земные способы замещения трона не гарантировали хорошего правителя. Впрочем, фатализм не мешал им при обустройстве империи руководствоваться разумом, а не ждать очередных чудес с неба. У них были и плохие императоры, потому что Бог не только помогает, но и учит. В конце концов, каждый народ имеет такого правителя, которого заслуживает.

Вот как описал византийское отношение к власти Андре Гийу:

«Все, что приходит свыше, зависит только от Бога, все, что происходит на земле — от императора, единственного управителя земного дома — византийского государства. Высшая магистратура, которую осуществляет император, не может быть выборной, потому что может привести на трон худшего из кандидатов, потому что народ не умеет выбирать, не может стать решающей и линия родства, потому что власть могут получить люди к ней неспособные и просто невежественные. Император, как пчели ная матка, получает власть по своему естественному происхождению, а значит, от Бога».

Западноевропейские государства со строгой феодальной иерархией и наследственной королевской властью удивлялись византийской императорской чехарде. Однако демократизация императорской власти и стала одним из важных факторов, обеспечивших Второму Риму необычайную живучесть. Обратимся еще раз к Андре Гийу:

«В Византийской империи в течение долгого времени доступ к власти был связан не с происхождением человека, а с качествами его личности, и скромное происхождение не было проблемой для успешного человека. Скорее наоборот, например, можно было добиться славы, будучи выходцем из нижайших слоев. Не один император со скромным прошлым взошел на престол: Михаил II был необразованным наемником, сделавшим карьеру в армии, он был приговорен к смерти императором Львом V Армянином за мятеж, и его казнь была отложена из-за празднования Нового года (802 год). Василий I был крестьянином, а затем объездчиком лошадей на службе у знатного вельможи. Роман I Лакапин был также выходцем из крестьян. Михаил IV, до того как стать императором, был меняльщиком денег, как и один из его братьев, Никий, а два других его брата были знахарями, а одна из сестер вышла замуж за конопатчика в порту Константинополя, ее же сын стал императором Михаилом V».

В XX веке человечество вдоволь посмеялось над принципами византийского общежития, ученые умы доказали полную непригодность консульской власти в Риме. На 1/6 части суши и вовсе было объявлено, что Бога нет, а человек сам кузнец своего счастья. На остальной части планеты все меньше уповали на Небо. Но оказалось, что человек не выковал себе счастья, а нажил одни только неприятности.

В XX веке человечество узнало, что такое истинная демократия, каждый дееспособный человек получил право избирать себе власть. Однако еще в 1930 году испанский социолог Хосе Ортега-и-Гассет в книге «Восстание масс» призывал не радоваться такому положению вещей:

«Так как массы, по определению, не должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не говоря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя также известно — это восстание масс».

«Чушь какая-то!» — воскликнет борец за демократию. Однако именно эта самая демократия породила Муссолини; не кто иной, как добропорядочные избиратели вручили власть Гитлеру. Книга Ортеги-и-Гассета оказалась пророческой, но, к сожалению, она не стала колоколом, издающим звон в момент наивысшей опасности.

Чем же опасна демократизация общества?

С ней коренным образом меняется значение человека «общего типа», имеющего общность вкусов, интересов, образа жизни, который и есть подавляющее большинство общества. Среднестатистические граждане ничем между собой не связаны, и, тем не менее, похожи, как братья: они «такие, как все», у них «все, как у других». Если раньше основная масса народа существовала где-то на периферии, то теперь она в центре всех происходящих в обществе процессов. Количество переросло в качество, толпа, состоящая из обычных заурядных индивидов, почувствовала себя неодолимой силой.

Кроме серого однообразного большинства в обществе есть и меньшинство — личности, в силу врожденных или приобретенных качеств не похожие на толпу. Отличия могут выражаться в чем угодно: уровне интеллекта, состоятельности, цвете кожи, разрезе глаз, языке или даже диалекте. Идеальное общество — это когда большинство и меньшинство мирно сосуществуют.

В одно прекрасное не для всех время массам начинает не нравиться, что рядом живут люди, которые чем-то отличаются. Что будет далее? Ортега-и-Гассет в 1930 году чувствовал дыхание неведомого зверя, который окажется германским фашизмом:

«Поэтому я полагаю — предвосхищая то, что мы увидим далее, — что политические события последних лет означают не что иное, как политическое господство масс. Старая демократия была закалена значительной дозой либерализма и преклонением перед законом. Служение этим принципам обязывает человека к строгой самодисциплине. Под защитой либеральных принципов и правовых норм меньшинства могли жить и действовать. Демократия и закон были нераздельны. Сегодня же мы присутст вуем при триумфе гипердемократии, когда массы действуют непосредственно, помимо закона, навязывая всему обществу свою волю и свои вкусы».

На постсоветском пространстве мы наблюдаем то, чего боялся в свое время испанский социолог. Законы с легкостью меняются под очередного президента на внеочередном референдуме, и появляется очередной «Отец народа», «цветные революции» свергают законно избранных президентов - и это стало нормальным явлением. Подобные шалости граждане дружно одобрят, если их немного подкормить — пусть даже обещаниями. Увы! Позабыта замечательная фраза: «Не хлебом единым жив человек». Нетрудно предугадать, что наступит потом, особенно если читать «Восстание масс» и немного знать историю XX века.

В.В. Путин, видимо, был знаком с этим процессом, и потому оставил без внимания «просьбы трудящихся» занять президентский пост на третий нелегитимный срок. Он остался у власти в качестве премьера, потому что страна на данном этапе нуждалась в сильном лидере, но закона не нарушил. Чтобы не допустить гипердемократии, США не меняют своей Конституции последние 200 лет, ограничиваясь лишь поправками, держат в рабочем состоянии электрический стул. Последнее изобретение необходимо в любом обществе, позабывшем христианские принципы: если не мораль, так страх не позволит Каину поднять руку на Авеля.

Вернемся опять к испанскому социологу:

«Но для нынешних дней характерно, что вульгарные, мещанские души, сознающие свою посредственность, смело заявляют свое право на вульгарность, и, причем, повсюду. Как говорят в Америке, “выделяться неприлично”. Масса давит все непохожее, особое, личностное, избранное.

Кто выглядит не так, “как все”, кто думает не так, “как все”, тот подвергается риску стать изгоем...

Вот страшный факт нашего времени, и я пишу о нем, не скрывая грубого зла, связанного с ним».

Не появилось ли у вас ощущения, что этим словам не 70 лет, адней 7?

Кто-то может не согласиться и заявить, что сегодня выбор есть. Есть, но кое в чем рамки выбора уменьшаются с паническим постоянством. Слишком упрямые рекомендации звучат со всех сто рон: что кушать, на чем ездить, какие окна вставлять в квартиру, что смотреть по телевизору, что читать...

Например, одна солидная федеральная организация рекомендует книжным магазинам под тему «История, культура, искусство» отводить всего лишь 5 % площадей. (С точки зрения рентабельности.) Прочие СМИ, формирующие читательское мнение, дружно вопят о падении спроса и даже его провале на литературу категории «non-fiction». Массовому человеку остается только отметить, что историческую литературу читать не модно, а вместо нее взять легкое чтиво, любезно рекламируемое в метро и троллейбусах. И никто никогда не узнает, что человечество многие тысячелетия наступает на одни и те же грабли.

Если история еще кое-как входит в рекомендательный список, то для философии и вовсе не нашлось места. А ведь Ортега-и-Гассет предрекал, что «единственное, что может спасти Европу — подлинная философия». От нее ученый хотел немногого, лишь чтобы наука объясняла человеку массы: «хочет он этого или нет — самой природой своей призван искать высший авторитет». Иначе будет полный хаос; парадокс — хаос придет, когда люди станут слишком свободными, когда станет слишком много демократии. «Для господства философии вовсе не нужно, чтобы философы правили, — писал социолог, — как требовал в свое время Платон; не нужно также, чтобы правители философствовали, как требовалось впоследствии.

Оба требования в основе неверны. Для господства философии достаточно существовать, т.е. — чтобы философы были философами. За последние сто лет философы занимаются чем угодно, только не философией — они стали политиками, педагогами, литераторами или учеными». Сегодня философ вынужден разгружать вагоны, чтобы в свободное от работы время заниматься философией.

Государству сегодня нужно, чтобы человек как можно меньше думал, больше развлекался, согласно своим узкоспециализированным знаниям нажимал кнопки, получал зарплату и в целом был предсказуемым и покорным. Государство и человек оказываются в положении бездушных механизмов. Наивно полагать, что сведение к нулю всякой общественной инициативы обеспечит стабильность. Джинна можно посадить в бутылку, но он непре менно оттуда выскочит, как только государство перестанет удовлетворять все капризы масс.

«Это стремление кончится плохо, — предрекал испанский социолог. — Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество будет жить для государства, человек для правительственной машины. И так как само государство в конце концов только машина, существование и поддержание которой зависит от машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отвратительной, чем смерть живого существа».

Ортега-и-Гассет так рассказывает о восстании масс: «...это -истинное новшество. Такого еще не бывало в истории. — И, чуть призадумавшись, ученый опровергает собственную мысль. — Если мы хотим найти что-либо подобное, мы должны отойти от нашей эпохи, углубиться в мир, в корне отличный от нашего, обратиться к древности, к античному миру в период его упадка. История Римской империи есть, в сущности, история ее гибели, история восстания и господства масс, которые поглотили и уничтожили ведущее меньшинство, чтобы самим занять его место».

Оставит ли нынешнее общество своим членам возможность порыться в памяти человечества?

Не обойдем вниманием еще один знаковый момент. Описывая восстание масс в Риме, их неудержимое стремление в центр, Ортега-и-Гассет замечает: «Трагическим в этом процессе было то, что одновременно с переполнением центра шло обезлюдение, запустение окраин, приведшее к роковому концу Империи».

Что касается Рима, надо заметить, мечта поселиться в нем не носила характер эпидемии. Ветераны охотно принимали участок земли в провинции и селились там, аристократы предпочитали приморские виллы, активно заселялись римлянами и завоеванные земли. Император Август даже принял ряд законов, чтобы препятствовать оттоку граждан из столицы.

Однако обратим внимание на нынешнюю Москву. Желание россиян попасть в пределы МКАД, не считаясь с массой житейских неудобств, становится поистине пугающим. Если бы испанский социолог мог увидеть сегодняшний город, претендующий на право называться преемником Рима... Вероятнее всего, он бы произнес: «Это конец!»

Еще в XVIII веке было заявлено, что каждый человек в силу своего рождения должен обладать основными политическими правами. Свобода, Равенство, Братство! За эти идеалы долго и упорно сражались. Их добились, но как только идеал становится действительностью, он неизбежно теряет благородный ореол. «Равенство прав — благородная идея демократии - выродилась на практике в удовлетворение аппетитов и подсознательных вожделений», — приходит к выводу ученый. Видел бы он, что в XXI веке французы творили на улицах своих городов, когда пришло время логичной пенсионной реформы!

Выводы о том, что демократия портит людей, актуальны и по сей день, хотя словам Ортеги-и-Гассета семь десятков лет:

«У равноправия был один смысл — вырвать человеческие души из внутреннего рабства, внедрить в них собственное достоинство и независимость. Разве не к тому стремились, чтобы средний человек почувствовал себя господином, хозяином своей жизни? И вот это исполнилось. Почему же сейчас жалуются все те, кто 30 лет назад был либералом, демократом, прогрессистом? Если вы хотите, чтобы средний, заурядный человек превратился в господина, нечего удивляться, что он распоясался, что он требует развлечений, что он решительно заявляет свою волю, что он отказывается кому-либо помогать или служить, никого не хочет слушаться, что он полон забот о самом себе, своих развлечениях, своей одежде — ведь это все присуще психологии господина».

Оказывается, нельзя терять бдительности, даже когда страна прочно стоит на демократических рельсах. В один миг неведомый стрелочник может перевести движение совсем на другой путь, и большинство с удовольствием помчится в новое светлое будущее, выбрасывая из вагонов непохожих и перемалывая колесами меньшинство. Толпа идет за тем, кто говорит то, что она хочет слышать, — это одна из самых больших опасностей демократии. Накануне прихода к власти Гитлера Ортега-и-Гассет предупреждал:

«Все наши материальные достижения могут исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от решения которой зависит судьба Европы... Господство в обществе попало в руки людей определенного типа, которым не дороги основы цивилизации — не какой-нибудь определенной формы ее, но всякой цивилизации вообще. Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что-то еще; но это лишь подчеркивает полное равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти вещи—лишь продукты цивилизации, и страсть, с которой новый владыка жизни им отдается, подтверждает его полное безразличие к тем основным принципам, которые дали возможность их создать».

А ведь эта проблема висит над сегодняшней Россией. Большинство населения интересуют исключительно материальные блага. Любитель хорошей жизни на избирательном участке с легкостью поддержит партию или особу, которые могут стать потенциальными врагами цивилизации. Создается впечатление, что человек толпы ненавидит всех, кто ведет цивилизацию вперед, потому что они его умнее; ненавидит тех, кто дает ему работу и зарплату, потому что они богаче его. В результате его поддержкой с легкостью воспользуется очередной Цезарь, обещающий уничтожить всех, кого ненавидит человек толпы.

Самое парадоксальное, что изгоями и чужаками толпа считает то меньшинство, на котором и держится мир. Цивилизация — это не природное, а искусственное образование, и ее нужно постоянно поддерживать в рабочем состоянии. Если убрать ненавистную большинству верхушку, то мир превратится в хаос. Толпа, желающая оставить на земле только себе подобных людей, а остальных извести любым способом, готовит себе страшный конец.

По словам Ортеги-и-Гассета, два новых политических явления XX века — большевизм и фашизм — «представляют собой два ярких примера существенного регресса. Эти движения, типичные для человека массы, управляются, как всегда, людьми посредственными, несовременными, с короткой памятью, без исторического чутья, которые с самого начала ведут себя так, словно уже стали прошлым, влились в первобытную фауну.

Вопрос не в том, быть или не быть коммунистом и большевиком. Я не обсуждаю веры, я просто не понимаю, считаю анахронизмом, что коммунист 1917 года производит революцию, тождественную тем, какие уже бывали, ни в малой мере не улучшая их, не исправляя ошибок. Поэтому все происходящее в России не представляет исторического интереса; что-что, но это не переход к новой жизни. Наоборот, это монотонное повторение прошлого, трафарет, революционный шаблон, и до такой степени, что нет ни одного шаблонного изречения о революциях, которое не нашло бы печального подтверждения: “Революция пожирает собственных детей”, “Революцию начинают умеренные, продолжают крайние, завершает реставрация” и т.д.».

Можно лишь дополнить, что в России реставрация затянулась; в России все процессы имеют обыкновение тянуться долго и болезненно, принося дополнительные страдания народу, - будь то революция, война или обычные реформы.

События XX века жестоки, но усвоены ли эти уроки? Мир по-прежнему не понял, что с либерализмом надо обходиться крайне осторожно: лучше завинтить гайку в колесе до упора, чем отпустить на несколько витков и продолжить движение.

В качестве избирателя мы имеем того самого среднего человека, — как и прежде, в его руках судьба страны, Европы, мира в целом. Испанский социолог детально разбирает характерные черты «заурядного» человека, ставшего хозяином жизни. Выводы неутешительны.

Возник портрет, который «напомнил нам о некоторых недоче-ловеческих типах, таких как избалованный ребенок и мятежный дикарь, то есть варвар. (Нормальный дикарь, наоборот, крайне послушен внешнему авторитету - религии, табу, социальным традициям, обычаям.)».

Таков плод борьбы либералов многих поколений; за несколько десятилетий он отнюдь не стал лучше. Наоборот. Последствия большевизма и фашизма с успехом забываются средним человеком, а значит, мир становится все более открытым для новых кровавых экспериментов.

И еще несколько «дружеских шаржей» Ортеги-и-Гассета на массового представителя демократического общества:

«Цивилизация XIX века поставила среднего, заурядного человека в совершенно новые условия. Он очутился в мире сверхизобилия, где ему предоставлены неограниченные возможности. Он видит вокруг чудесные машины, благодетельную медицину, заботливое государство, всевозможные удобства и привилегии. С другой стороны, он не имеет понятия о том, каких трудов и жертв стоили эти достижения, эти инструменты, эта медицина, их изобретение и производство; он не подозревает о том, насколько сложна и хрупка организация самого государства; и потому не ощущает никакой благодарности и не признает за собой почти никаких обязанностей».

Кого напоминает это описание? Да ведь перед нами плебей времен поздней Римской республики! Требующий хлеба и зрелищ, не работающий потому что работа — удел рабов, ничего не умеющий, кроме как продать свой голос на выборах, но твердо убежденный, что государство обязано о нем заботиться. Да! Это портрет древнего бездельника накануне гибели республики! Он ее и погубил.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >