«Германская угроза»: миф или реальность?

На Венском конгрессе державы-победительницы не пошли на применение принципа легитимизма по отношению к германским землям, а, по сути, сохранили порядок вещей, созданный Наполеоном I под новым названием - Германский союз, находившийся под контролем Австрии и Пруссии.

Французские либералы осудили эти решения, восстанавливавшие на Рейне систему, существовавшую к 1792 г., и оценивали решения Венского конгресса как угрожающие национальной безопасности Франции в будущем. По их мнению, главная задача французской внешней политики заключалась в возвращении Франции левого берега Рейна в качестве ее естественной границы, как лучшей гарантии национальной безопасности страны. Как следствие, все усилия французской дипломатии должны были быть направлены на проведение и поддержку политических действий и движений, способных привести к упразднению системы, установленной Венским конгрессом. В этом отношении все группы французской оппозиции - от умеренных либералов до радикальных республиканцев в годы Реставрации проявили единодушие. Начиная с первых лет Реставрации в массовом сознании французов формируется убеждение, характерное для всего XIX века: главным источником французских бед, и в первую очередь поражения Франции под Седаном, являются договоры 1815г.

Кроме того, в годы Реставрации французские республиканцы и либералы рассматривали немецкую буржуазию, все более активно требовавшую политических свобод, как союзника в будущей борьбе против режима Бурбонов в их собственной стране. Поэто му они положительно относились к идее создания единого немецкого государства.

Июльская революция привела к существенной трансформации политики Франции по отношению к германским государствам. Орлеанисты, придя к власти, вскоре начали осознавать, что прежняя политика, направленная на поддержку движения за объединение германских земель, может привести к негативным последствиям для Франции. Стремясь укрепить новый политический режим и добиться признания легитимности короля Луи Филиппа европейскими монархами, они исходили из принципа признания системы международных отношений, зафиксированной Венскими договорами.

Лидеры Сопротивления справедливо полагали, что активная поддержка патриотического и революционного движения в германских государствах могла спровоцировать антифранцузскую реакцию стран - участниц Священного союза. Поэтому в правящих кругах Франции считали, что пассивное наблюдение за событиями, происходящими в германских землях, было бы лучшей гарантией нейтралитета Австрии и Пруссии. Кроме того, во Франции опасались вмешательства армий Священного союза в германские события в случае роста социально-политической нестабильности в германских государствах.

Поэтому в первые годы существования Июльской монархии орлеанисты были заинтересованы в сохранении мира в германских землях и не вступали в контакты с лидерами немецкого либерального движения, ограничиваясь ролью пассивных наблюдателей и даже открыто провозглашая свое намерение сохранять с немецкими дворами наилучшие отношения.

Дипломатические представители Франции в германских государствах с большим вниманием наблюдали за поведением Австрии и особенно Пруссии. Во Франции надеялись, что Пруссия была заинтересована в сохранении мира с Францией и не позволила бы втянуть себя в агрессивные действия против Июльской монархии. Кроме того, французские либералы полагали, что война с Францией не нашла бы поддержки у немецкого населения, а в прирейнских провинциях могла вызвать протесты и открытое вооруженное противодействие. Во Франции рассчитывали, что Пруссия будет воздействовать в этом же духе на Австрию.

Другая причина проведения орлеанистами умеренно-нейтральной политики по отношению к германским государствам была вызвана опасениями, что создание сильного немецкого государства в центре Европы не только ограничит возможности политического влияния Франции в Европе, но и будет представлять серьезную опасность для французских территорий на Рейне, прежде всего Эльзаса и Лотарингии. В то же время французское правительство продолжало следовать традиционной для французской дипломатии политической линии, направленной на усиление позиций Франции в южногерманских государствах, прежде всего в Баварии.

Трансформация политики Франции в отношении германских государств произошла в ходе Восточного кризиса 1839-1841 гг. и сопутствовавшего ему Рейнского кризиса, то есть резкого обострения франко-германских отношений на фоне роста националистических и патриотических настроений.

Во Франции развернулось широкое движение за отмену Венской системы и возвращение Франции левого берега Рейна. Движение за отмену договоров 1815 г. было очень широким: его поддерживали республиканцы, часть орлеанистов, в частности, левый центр, студенчество, либеральная буржуазия, интеллигенция, даже окружение Луи Филиппа[1]. Газета «La Reforme» привела на своих страницах высказывание сына Луи Филиппа, герцога Орлеанского, который в тот момент будто бы заявил: «Я лучше умру на берегах Рейна, чем в сточной канаве в Париже».

Во французском обществе в то время были широко распространены иллюзии, что в тот момент, когда французские войска покажутся на Рейне, германское население встретит их с симпатией и надеждой как освободителей от деспотизма. Французы жили в плену мифа о приверженности немцев к Франции, как к стране, являвшейся символом свободы и равенства всех людей. Как справедливо отмечал французский исследователь Жак Дроз, французская общественность была твердо уверена, что «достаточно одного выстрела французской пушки, чтобы жители прирейнских городов поднялись против прусского господства». Антифранцузские заяв

ления немецких газет расценивались как происки агентов Меттерниха; во Франции полагали, что эти сообщения не имели ничего общего с истинными настроениями немцев.

Более того, во французском обществе было даже распространено мнение о необходимости союза Франции с германскими государствами. В частности, к такой мысли склонялся маркиз А. де Кюстин после своего путешествия в Россию. В своей знаменитой работе «Россия в 1839 году» он писал: «Судьбы нашей цивилизации, открытой, разумной и идущей вперед, будут решаться в сердце Европы; благотворно все, способствующее скорейшему согласию между немецкою и французскою политикой; пагубно все, задерживающее этот союз, пусть даже под самым благовидным предлогом»[2].

Недооценил роста националистических тенденций в немецких землях и такой опытный и проницательный политик, как Адольф Тьер. Более того, своими военными угрозами Тьер, будучи главой кабинета, невольно содействовал росту немецкого национализма. Несмотря на отвращение немцев к прусскому абсолютизму, они ощущали себя прежде всего немцами, и воинственные речи французов задевали их национальную гордость и вызывали стремление к реваншу.

К тому же, все внимание французского правительства в 1840 г. было сконцентрировано на событиях Восточного кризиса, вокруг бассейна Средиземного моря. Немецкие дела рассматривались французскими политиками как второстепенные; Германский союз не воспринимался ими как полноправный и независимый партнер в международной игре. Как следствие этого, французские политики (как и широкие круги общественности) недостаточно внимания уделяли тому, что происходило за Рейном. Немецкие газеты почти не читались во Франции, тем более что знание немецкого языка было редким среди французов. Информация об антифранцузских статьях в немецкой прессе приходила во Францию окольными путями, а большинство сведений о ситуации в германских государствах поступало от французских дипломатов.

Опираясь на эти не вполне достоверные сведения, французское правительство разработало следующий план: сконцентрировать на восточной границе Франции вооруженные силы для того, чтобы охладить воинственный пыл Берлина и Вены. Во Франции полагали,

что профранцузские настроения жителей прирейнских провинций будут способствовать более умеренному курсу Австрии и Пруссии по отношению к Франции.

Однако реальная обстановка в немецких землях существенно отличалась от того, какой ее представляли во Франции. 7 июня 1840 г. умер старый и миролюбивый король Пруссии Фридрих-Вильгельм III. Его наследник Фридрих-Вильгельм IV был заклятым врагом французов, о чем он публично заявлял. В Пруссии с большой помпезностью была отмечена годовщина Лейпцигской битвы. Новый король Пруссии испытывал отвращение ко всему, где чувствовался «французский гений». Военные приготовления во Франции и строительство укреплений вокруг Парижа имели следствием антифранцузские статьи в немецкой прессе, в которых подчеркивалось, что целостность немецких земель находится под угрозой. Атмосфера национализма проникала во все слои немецкого общества. А. Дебидур отмечал, что вся Германия в это время «поднялась как один человек, и, дрожа от ненависти, готовилась ринуться, как в 1813 г., на наследственного врага. По всей территории Германского союза были слышны только призывные крики к войне. От Вены до Берлина, от Гамбурга до Мюнхена декламировали с диким увлечением стихотворение Беккера «Немецкий Рейн». Вожделения, оставшиеся неудовлетворенными в 1815 г., заявляли теперь о себе, требуя в качестве добычи Эльзас и Лотарингию»[3]. Французские дипломаты, обеспокоенные таким положением, уведомляли свое правительство об опасности, которую оно может навлечь на себя мерами, вызывающими тревогу Пруссии.

Дипломатический представитель Франции в Баварии Буржуа, сторонник мирного проникновения Франции на немецкие земли, советовал Тьеру отказаться от военных демонстраций: «У нас не будет никакой войны с Германией, если только мы сами не будем ее искать... Германский патриотизм уже проник в публичные бумаги, и если мы будем сверх меры увеличивать число наших солдат на восточной границе, то в Германии решат еще до весны призвать людей под знамена...»

Отставка Тьера и формирование министерства Сульта - Гизо способствовали постепенной нормализации взрывоопасной ситуации.

Гизо полагал, что в условиях той расстановки сил, всякий вооруженный конфликт мог оказаться роковым для Франции, и рано или поздно трансформировался бы в революцию, которая привела бы к низвержению монархии во Франции и к потрясению социального порядка во всей Европе. Однако поскольку военные приготовления во Франции, начатые Тьером, продолжались, народное возбуждение в Германии не угасало. 8 ноября 1840 г. Меттерних писал графу Аппоньи: «Господин Тьер любит, чтобы его сравнивали с Наполеоном... Поскольку речь идет о Германии, это сходство является полным, и пальма первенства принадлежит Тьеру. Ему достаточно было небольшого промежутка времени для того, чтобы довести эту страну до такого состояния, до какого довели ее десять лет гнета при императоре. Вся Германия готова воевать, и это будет война народа с народом...»[4] 24 ноября, повторяя, что национальное чувство возбуждено в Германии не меньше, чем в 1813 и 1814 гг., Меттерних предписал Аппоньи «не скрывать от французского правительства, что если в весьма короткий срок французское правительство не представит необходимые гарантии моральной и материальной безопасности, Австрия и Пруссия будут не в состоянии воспрепятствовать принятию мер, которые Германский союз сочтет нужными принять для обеспечения своей безопасности». Берлинский кабинет высказался в том же смысле. Однако Гизо не мог согласиться на испрашиваемые Меттернихом гарантии мира, то есть на немедленное разоружение Франции.

В декабре 1840 г. Буржуа представил Гизо записку о состоянии общественного мнения Германии. В первой части записки автор выразил несогласие с убеждением, популярном во французском обществе, будто бы немцы ожидали прихода французов как защитников свободы. По мнению дипломата, действительно, такие настроения были распространены в некоторых частях Германии еще год назад. Эти идеи были популярны в низших слоях немецкого общества, недовольных своим положением и полагавших, что проведение реформ по французскому образцу приведет к улучшению условий жизни. Однако, по словам Буржуа, с тех пор дух немецкого национализма распространился во всех социальных слоях немецкого общества и отодвинул на второй план либеральные идеи. Правда,

продолжал он, стремление установить конституционные порядки еще существует в Германии, однако это сочетается со «злобой и раздражением» по отношению к Франции. Буржуа делал вывод, что немцы не начнут войну против Франции, но в случае агрессии они объединятся, чтобы оказать ей сопротивление[5].

Буржуа предложил выработать новую программу политики Франции по германскому вопросу, которая основывалась на отказе Франции от попыток возвратить силой границу по Рейну. Он полагал, что правительство и дипломатия должны с особым вниманием относиться к любым проявлениям немецкого национализма и осознавать опасность, которую он мог иметь для Франции. В депеше от июня 1841 г. Буржуа обратил внимание Гизо на неадекватную, по его мнению, реакцию французской общественности на угрозы немецких писателей и публицистов относительно Эльзаса, требовавшей возвращения Франции левого берега Рейна. По словам Буржуа, такая реакция могла только навредить французским интересам, поскольку она как бы предоставляла аргументы сторонникам войны с Францией в германских государствах. Французские претензии на левый берег Рейна и угрозы в адрес Германии, в большом количестве содержавшиеся на страницах французской прессы, по мнению Буржуа, только способствовали росту немецкого военного потенциала. Он писал: «Каждая статья военного характера, опубликованная в наших газетах, будет иметь следствием рост количества пушек, военных арсеналов и боеприпасов в Германии».

Еще больше, чем указанные проявления национализма, французских дипломатов беспокоил план реформирования Германского союза. В Австрии и Пруссии разрабатывался проект создания института федеральных военных инспекторов, которые должны были контролировать вооруженные силы малых германских государств. Проведение этой реформы предполагалось поручить министрам Австрии и Пруссии как имеющим наибольший опыт в этих вопросах.

Буржуа справедливо усматривал в этих мерах не только намерение Австрии и Пруссии подчинить малые немецкие государства своему контролю в области вооруженных сил, но и считал их важным этапом на пути к унификации германских земель. Таким

образом, экономическое единство, созданное Германским таможенным союзом, должно было дополниться единством военным. Тогда политическое единство оставалось бы, по его мнению, простой формальностью.

Кроме планировавшейся военной реформы, опасения Буржуа вызывало строительство укреплений в Раштадте и Ульме. По словам дипломата, это строительство являлось ответной реакцией на строительство укреплений вокруг Парижа. Кроме того, в Пруссии обсуждались планы строительства новых железных дорог, в чем Буржуа справедливо усматривал опасность для Франции, поскольку железные дороги имели не только важное экономическое, но и стратегическое значение.

Гизо, учитывая донесения Буржуа, был склонен к проведению политики, направленной на улучшение отношений с германскими государствами. В декабре 1841 г. он рекомендовал новому представителю Франции во Франкфурте-на-Майне Шасселу-Лоба избегать всяких разногласий с Бундестагом и добиться улучшения отношений с сеймом[6].

Франко-бельгийские переговоры относительно возможности заключения таможенного союза вызвали новую волну напряженности во франко-немецких отношениях: правительства Пруссии и Австрии, опасаясь возможного экономического усиления Франции и поглощения ею Бельгии, высказались против заключения этого союза. В сентябре 1842 г. Буржуа докладывал Гизо, что Германский таможенный союз стремится привлечь на свою сторону Бельгию и препятствовать ее торговым отношениям с Францией. Эта политическая линия была результативной: 1 сентября 1844 г. Бельгия заключила коммерческий договор с Германским таможенным союзом, не заключив подобного договора с Францией, что было весьма болезненно встречено во Франции, где уже начали ощущать опасную конкуренцию для французской экономики со стороны Германского таможенного союза. Еще в феврале 1843 г. Буржуа писал Гизо, что с развитием Германского таможенного союза Франции будет все труднее заключать выгодные торговые соглашения. Поэтому, по мнению дипломата, Франция сама должна увеличить свою торговлю с немецкими государствами. Кроме того, Буржуа полагал,

что Франция должна была активизировать политические контакты с Германским союзом, и что пессимистические настроения, в связи с ростом пангерманских тенденций, не должны были разрушить надежд на возрождение французского влияния в германских государствах. Он считал, что со временем антифранцузские настроения в немецком обществе ослабнут, а требования политических и экономических свобод будут способствовать росту авторитета Франции в Германии. Таким образом, позиция Буржуа отличалась двойственностью: с одной стороны, он отмечал ошибочные представления, бытовавшие во французском обществе относительно настроений в немецких землях, а, с другой стороны, сам же надеялся на возрождение авторитета Франции на территории Германского союза.

В 1843 г. казалось, что такие изменения в политической ориентации немецкого общества начали происходить. Полицейская и административная система, навязанная Бундестагу Меттернихом, вызывала среди немецких либералов самое живое недовольство. К этому добавилось и разочарование политикой прусского короля Фридриха-Вильгельма IV, обещавшего в момент восшествия на престол проведение в Пруссии ряда либеральных реформ.

Эти изменения в настроениях были весьма выгодны Франции. По словам Буржуа, сторонники «прусского либерализма» испытывали в то время симпатии к Франции и видели в ней пример для подражания. Он также отмечал, что король Луи Филипп был весьма популярен у либеральной общественности Германии[7].

Однако оптимизм французских дипломатов был непродолжительным. Вскоре Германию захватила новая волна всеобщего шовинизма. Посол Франции в Берлине Брессон писал Гизо в сентябре 1843 г., что прусским королем завладел «дух 1813 года». Самым опасным казалось намерение Пруссии подчинить себе германские государства. Буржуа в своей записке «О состоянии Германии» верно отмечал основную линию политического развития Германии. Он писал, что стремление к объединению завладело уже всеми социальными слоями немецкого общества, и что даже возникла идея создать немецкую республику. Особую опасность для Франции представлял, по его мнению, ультратевтонизм, находивший поддержку правительств не только Австрии и Пруссии, но и малых немецких

государств, что было опасным, как считал Буржуа, для них самих: ультратевтонизм подразумевал уничтожение малых немецких государств и их объединение под эгидой единого германского отечества. Самым тревожным симптомом для Франции, по мнению французского дипломата, было то, что король Баварии, которого считали союзником Франции, был «одним из ярых представителей тевтонского безумия». Все это представляло опасность не только для малых немецких государств, но и для европейского равновесия в целом. Поэтому, по мнению Буржуа, политика французского правительства по отношению к Германии должна была сводиться к поддержанию статус-кво, зафиксированного решениями Венского конгресса, то есть к сохранению политической раздробленности Германии[8]. Но такая политика шла вразрез со стремлениями Пруссии, претендовавшей на роль объединителя Германии.

Оккупация Кракова в 1846 г. австрийскими войсками вызвала новое обострение отношений между континентальными дворами. Буржуа уверял Гизо: если Франция в ноте протеста по поводу оккупации Кракова не поднимет вопрос о левом береге Рейна, этот демарш не вызовет негодования со стороны немецкой общественности. Гизо также опасался, что оккупация Кракова могла привести к росту националистических настроений в германских землях и усилению напряженности во франко-германских отношениях. Он писал своему неофициальному дипломатическому агенту в Европе виконту Фонтене, что оккупация Кракова глубоко потрясла основы европейского порядка и открыла возможности для роста радикализма и революционных настроений в Европе. Фонтене предписывалось «внимательно наблюдать за всеми настроениями в Европе, и особенно в Германии в связи с краковскими событиями».

В конце 1840-х во Франции вновь стала актуальной проблема активизации политики в южно-немецких государствах, прежде всего в Баварии и Вюртемберге, в целях содействия проведению там либеральных реформ. В апреле 1847 г. Гизо писал представителю Франции в Бундестаге Салиньяк-Фенелону: «Сейчас, как и всегда, один из важнейших элементов французской политики заключается в сохранении независимости государств, составляющих германский

организм. Мирное и умеренное развитие принципа конституционных свобод представляется нам лучшим средством достижения этих результатов»694.

Как видим, политика Франции в отношении германских государств заключалась в стремлении сохранить порядок вещей, установленный Венским конгрессом, закрепившим раздробленность Германии. Гизо был обеспокоен возможностью проведения либеральных реформ в Пруссии и ее превращением в парламентскую монархию, что повысило бы ее авторитет в других немецких государствах и открыло бы перед ней дорогу к руководству Германией. Он справедливо полагал, что создание сильного единого немецкого государства не только уменьшит влияние Франции в Европе, но и создаст опасность для французских позиций на Рейне, в Эльзасе и Лотарингии. Поэтому он считал, что Франция должна поддерживать малые и средние немецкие государства в качестве противовеса усилению влияния Пруссии.

Вместе с тем, Гизо понимал, что малые и средние немецкие государства не являлись достаточным противовесом Пруссии: будучи составной частью Германского таможенного союза, они подчинялись ей не только экономически, но и политически. В проектах реформ Фридриха-Вильгельма IV, представленных прусскому ландтагу, он справедливо усматривал продолжение политики Германского таможенного союза, представлявшей опасность для Франции.

Обеспокоенный усилением роли Пруссии и стремясь противодействовать этому, Гизо рассчитывал найти поддержку у Австрии. Германский таможенный союз никогда не вызывал особых симпатий у Меттерниха, а проекты реформ и пангерманизм Фридриха-Вильгельма IV его серьезно встревожили. Еще до того, как прусский сейм начал обсуждение проекта реформ, Гизо направил послу Франции в Вене письмо, содержание которого должно было стать известно Меттерниху. Гизо писал, что проведение реформ будет означать гибель второстепенных немецких государств и нарушение порядка, установленного решениями Венского конгресса. Поэтому Франция, продолжал он, была заинтересована в сохранении независимого существования малых государств Германского союза. Меттерних реагировал немедленно: в письме послу Австрии в Париже

Р. Аппоньи от 18 марта 1847 г. он писал, что предполагаемые реформы могли быть опасны для Австрии и Франции, и поэтому в их интересах было объединить свои усилия в целях противодействия Пруссии. В заключение он отметил, что единственной возможностью предотвратить усиление Пруссии является сохранение федеративного принципа в Германии и борьба против централизаторских тенденций. Меттерних обещал Гизо, что в своей политике по отношению к германским государствам он будет следовать этим принципам и просил у Франции моральной поддержки. В то же время, он рекомендовал французскому правительству воздерживаться от всякого прямого вмешательства в германские дела, чтобы не задевать национальных чувств немцев. Однако французское правительство, вопреки этому совету, не ограничилось достигнутым согласием с австрийским кабинетом, но и предприняло прямые действия, уверив (конфиденциально) правительства малых немецких государств в своей поддержке в случае какого-либо посягательства на их независимость695. Прежде всего, Франция рассчитывала на Баварию, противившуюся централизаторским тенденциям Пруссии.

Итак, в ходе Восточного кризиса 1840 г. произошли заметные изменения во франко-германских отношениях. Рейнский кризис показал, что надежды французов на привлекательность французской модели для германских государств и их стремление к союзу с Францией не оправдались. Более того, французы с большим опасением наблюдали за усилением роли Пруссии в германских государствах, усматривая в этом прямую опасность для Франции.

  • [1] Broglie G. L’Orleanisme... Р. 300. 2 La Reforme. 1843. 15 septembre. 3 Ovsinska A. La politique de la France envers I’Allemagne a 1’epoque de la monarchic de Juillet. 1830-1848. Warszawa, 1974. P. 110.
  • [2] Кюстин А. де. Россия в 1839 году. Т. 1-2. М., 1996. T. 2. С. 346.
  • [3] Дебидур А. Указ. соч. Т. 1. С. 356. 2 OvsinskaA. Op. cit. Р. 42-43.
  • [4] 635 Дебидур А. Указ. соч. С. 360. 2 6 Там же.
  • [5] Ovsinska A. Op. cit. Р. 44^46. 2 т> лп
  • [6] Ibid. Р. 44.
  • [7] Ibid. Р. 51-53. 2 Ibid. Р. 106.
  • [8] Ibid. Р. 53-54. 2 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 467. On. 1. Д. 180. Л. 7 об. Письмо Гизо виконту Фонтене от 25.11.1846.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >