Пространственный фактор мировой политики: реконцептуализация базовых понятий

Сдвиг в исследовательской парадигме геополитики, связанный с появлением критической школы, привел к существенному переосмыслению базовых понятий политической географии. Рассмотрим эти трансформации по очереди.

1. Географическое положение vs. геополитический код

Если классики геополитики считали, что на внутреннюю и внешнюю политику государства влияет его объективное географическое положение, то представители критической геополитики заменяют данный концепт на геополитический код, отражающий субъективные представления населения о географическом положении страны.

Данный концепт используется в роли ключевой характеристики, отражающей положение государства в международной системе и тенденции развития ее внешней политики. Колин Флинт выстраивал свой учебник по геополитике, отталкиваясь от термина «геополитический код» и используя его в качестве сердцевины своей теории, и определял геополитический код как способ позиционирования в международном сообществе[1]. Код представляет собой набор стратегических предположений населения относительно других стран при формировании внешней политики.

Как мы видим, в обоих случаях авторы указывают на дискурсивный характер понятия геополитический код. Становление геополитического кода представляет собой, таким образом, поиск ответов на следующие пять вопросов.

  • 1. Кто являются нынешними и потенциальными союзниками?
  • 2. Кто являются нынешними и потенциальными врагами?
  • 3. Как сохранить нынешних союзников и привлечь потенциальных?
  • 4. Как противостоять нынешним врагам и предотвратить появление потенциальных?

5. Как объяснить эти четыре выбора населению и международному сообществу? (Значение последнего вопроса в современном мире становится ключевым[2]).

Эссенция геополитического кода, на наш взгляд, — это представления населения страны об ее положении в международном (глобальном) пространстве. Уточним данное понимание концепта. Стоит обратить внимание, во-первых, на использование слова «пространство», которое будет дистанцировать геополитический код от простого внешнеполитического позиционирования. Данные понятия будут пересекаться и даже накладываться. Для геополитического кода релевантным будет только то позиционирование, которое имеет пространственную переменную. При этом дихотомия «внутренняя — внешняя» политика не оказывается смысловой для данного концепта.

Во-вторых, следует подчеркнуть, что в случае с геополитическим кодом мы имеем дело именно с представлениями, т.е. с чем-то образным, нематериальным. В отличие от классической геостратегии, подвергающей анализу более традиционные характеристики (географическое положение, ресурсы), геополитический код уводит нас в сторону конструктивизма критической геополитики. Заметим, что в таком смысле использование данного понятия ставит перед нами существенную проблему. Если понимание географического положения или ресурсообеспеченности может быть в значительной степени объективным, то выявление представлений о положении в пространстве будет априори субъективно, по крайней мере потому, что данные представления будут разными у каждого человека. Чье представление — доминирующее среди населения или среди элиты, или у национального лидера — ставит перед нами основную методологическую сложность в использовании термина «геополитический код».

Стоит дополнительно уточнить, что в русском языке под словом «код» понимается одна комбинация символов, что при переносе на геополитический код означало бы одну фразу или формулировку, скажем, национальную идею. В то же время code по-английски — это

кодекс, т.е. свод предположений о роли страны, ее союзниках, о возможных конфигурациях тактик и стратегий.

Традиционно в геополитическом коде выделяют две ключевые переменные: масштаб и ориентацию. Масштаб характеризует локальный, региональный или глобальный уровень интересов и влияния государства. Ориентация описывает, на какой из центров глобальной силы страна ориентируется: на Европу, Америку, АТР или любой другой.

Необходимым также является показатель представлений об открытости/самоизоляции государства. При общем масштабе и ориентации представления о месте страны в пространстве могут варьироваться по данной переменной. Другая переменная — потенциальная конфликтогенность как свойство геополитического кода — определяет, насколько страна представляет себя готовой использовать hard power для обеспечения своих внешнеполитических интересов.

Данные четыре переменные — масштаб, ориентация, открытость и конфликтность — можно считать свойствами того или иного геополитического кода.

Другой группой могли бы стать переменные, показывающие представления о соотношении геополитического кода как символического конструкта с объективными параметрами. В такую группу можно включить ресурсообеспеченность (соответствие внутренним ресурсам) и признанностъ (наличие внешнего признания, соответствия выбранного кода положению страны в международной системе).

Наконец, третья группа переменных связана с эволюцией геополитического кода. Первая переменная этой группы — генезис — будет определять формальные и неформальные институты, выступающие инициаторами и создателями того или иного геополитического кода в стране. Таким институтом может быть лидер государства, МИД, правящая партия, отдельный социальный слой, доминирующие бизнес-структуры и некоммерческие организации и комбинации данных акторов. Соответственно, следующая переменная — конкурентность — будет определять среду формирования геополитического кода, насколько велико число акторов, участвующих в его формировании. Третья переменная, связанная с эволюцией геополитического кода, — флуктуация — обозначает, насколько часто код подвержен изменениям.

В табл. 1 представлены данные о доминирующих геополитических кодах стран БРИК.

Таблица 1

Геополитические коды стран БРИК

Россия

Индия

Китай

Бразилия

Масштаб

Глобальный с тенденцией к региональном У

Региональный

Региональный с тенденцией к глобальном У

Региональный

Ориентация

Скорее нет

Скорее нет

Нет

Запад

Открытость

Скорее нет

Скорее да

Нет

Да

Конфликтогенность

Да

Скорее нет

Скорее нет

Нет

Ресурсо-обеспеченность

Да

Да

Да

Да

Признание

Скорее да

Нет

Да

Нет

Генезис

Элита

Общество

Элита

Общество

Конкурентность

Нет

Да

Нет

Да

Флуктуация

Да

Нет

Да

Нет

В результате мы можем констатировать наличие в странах БРИК двух доминирующих моделей геополитических кодов.

Первая — характерная для России и Китая — с глобальными амбициями и повышающейся конфликтностью, формирующаяся в неконкурентной среде доминирующей элитой.

Вторая — близкая Индии и Бразилии — с региональным вектором развития, ориентацией на интеграцию с Западным миром, формирующаяся в конкурентной среде с учетом мнения широких слоев населения.

Таким образом, можно предположить, что глобальные амбиции, изоляционизм и неконкурентность генезиса геополитического кода служат барьером для процессов модернизации. В то же время обратные характеристики, вероятно, создают условия для более успешной модернизации.

Генезис российского геополитического кода— путь стремительного увеличения масштаба ее геополитических притязаний: от феодальной Московии в XV в. до зажатого внутри континента централизованного государства Ивана Грозного; от прорывающейся к морям державы Петра Великого до величайшей колониальной империи начала XX в. К концу Второй мировой войны Советский Союз и США, пройдя эволюцию от региональных до глобальных держав, сформировали биполярную мировую систему. Распад Советского Союза поставил современную Россию перед необходимостью выбора между глобальной стратегией, на которую уже не хватало военных и экономических ресурсов, и региональной, которая не удовлетворяла сохранившимся амбициям. По удачному выражению Томаса Волджи, нынешняя Россия обладает статусом мнимой великодержавности (overachiever major power), т.е. ее признанный глобальный статус не обеспечен должными ресурсами, а потенциал влияния на международную повестку остается преимущественно символическим[3].

Внешнеполитическая ориентация России всегда была предметом ожесточенной полемики в среде интеллигенции. Провозгласив себя наследницей Византии («Третьим Римом»), центром восточного христианства, Россия противопоставила свой путь развития западноевропейскому и породила извечный вопрос, насколько страна является частью европейской цивилизации и, соответственно, должна ли она двигаться в западной парадигме развития или выбрать свой особый путь. Хотя большинство населения чаще придерживалось скорее антизападных (или изоляционистских) взглядов, данный спор оставался частью интеллектуального дискурса, поскольку элита страны

хотела, чтобы ее принимали в Европе за свою. Даже в советское время элита, абсорбировав западную идеологию коммунизма, противопоставляла страну не Западу, а империализму и капитализму, предлагая не антизападный путь развития общества, а альтернативный западному.

2. Атрибутивная vs. объектная суверенность

Вопросы суверенности всегда были центральными для геополитики, поскольку государство, основной объект изучения этой науки, традиционно понимается через суверенность. Так, нормативное понимание суверенитета как концепта, связывающего власть и общество легитимацией (внутренней и внешней) на определенной территории, уже содержит в себе политико-географический аспект. Данной проблематике посвящено множество работ, среди которых выделим труды, ставшие классическими.

В современной геополитике, на наш взгляд, существует два доминирующих подхода к суверенности. В первом суверенитет реализовывается через артикуляцию и достижение государством своих интересов, причем преимущественно через его внешнюю политику, и в таком случае мы подразумеваем, что суверенитет является стабильной характеристикой государства. Во втором подходе суверенность понимается как результат политических процессов, протекающих на определенной территории, и в таком случае мы имеем дело с динамическим (во временной и пространственной координатах) суверенитетом. Как мы видим, в первом подходе суверенитет выступает атрибутом государства, его непреложной характеристикой, во втором, наоборот, уже государство становится субъектом суверенности.

Первый подход, назовем его атрибутивным, опирается на вестфальское понимание суверенитета, при котором мир состоит из суверенных государств, полностью контролирующих свою территорию. Несмотря на то что, очевидно, такого никогда не было, последователи данного подхода продолжают считать полный суверенитет необходимым организующим принципом государства, естественным свойством политической власти. Государства в таком случае понимаются как автономные индивиды, гомогенные точки без пространственной дифференциации, отображающие в своем поведении некие монолитные внутренние интересы и выступающие в качестве объектов международных отношений, сражающихся за выживание друг с другом, что порождает жесткие дихотомии «внутри-снаружи» и «свои-чужие». Уровень их государственной состоятельности (успех в отстаивании этих интересов в данной схватке) в таком случае можно квантифицировать.

При втором подходе — субъектном — получается, что государство следует понимать не как источник власти, а как производное от суверенитета, от политических процессов, происходящих под именем данного государства на определенной территории, при которых власть и общество связываются внутренней и внешней легитимацией и формируют единую идентичность. Государства при таком подходе становятся одними из субъектов международных отношений, в систему которых они встраиваются через свою внешнюю политику. Суверенность перестает быть универсальной (а следовательно, и измеряемой) мерой государственной состоятельности и становится специфичным конструктом, реализующимся в разных формах и разными механизмами, в зависимости от исторического и географического контекста.

Таким образом, именно второй подход позволяет нам увидеть критическое геополитическое измерение суверенности как дискурсивного, пространственно обусловленного явления. Если следовать второму подходу, можно выделить два ведущих территориальных основания формирования государственности: национальное строительство и складывания дискурса об угрозах безопасности.

Если мы опираемся на принцип производности государства от суверенитета, это означает, что источником суверенитета является исключительно население страны. Однако в теории народного суверенитета возникает противоречие: с одной стороны, население представляет собой дополитическое сообщество, только формирующее будущие политические институты, необходимые для суверенитета, а с другой — оно же является территориальным сообществом в границах уже существующего образования. Как у государства возникает территориальность до появления политических институтов? Очевидно, что территориальностью обладают не только политические, но и естественные культурные сообщества. Процесс национального строительства позволяет связать территориально обособленную культурную общность с формирующимися политическими институтами, что дает возможность населению выступить источником легитимности будущего государства.

Если национальное строительство является внутренней основой формирования государственности, то внешней выступают угрозы безопасности, точнее, дискурс об угрозах безопасности, создающий образ «других», на противопоставлении себя которым и формируется государство. Помимо политических границ, новому образованию нужны границы идентичности, которые создаются, в первую очередь, за счет реальных или мнимых внешних угроз. Кроме того, угрозы безопасности мобилизируют население, чем значительно ускоряют внутреннюю легитимацию.

3. Территориальность vs. пространственность

Переосмысление государственности требует также пересмотра нашего отношения к территориальности. В современной политологии и теории международных отношений доминирует «территориальная» парадигма мироустройства, предполагающая, что мир разделен на протяженные в пространстве объекты (в первую очередь государства, но также империи, сферы влияния и т.д.). Тем не менее многочисленные исторические примеры доказывают, что политии не обязательно должны обладать территориальностью в этом понимании. Территориальность— это лишь одна из стратегий развития политии, которая просто возобладала в нашу эпоху (см., например, сети городов-государств). В то же время известно, что современное территориальное государство развивается только в Новое время в Европе после отказа от нетерриториальных династических систем с персонализированной суверенностью в пользу народного суверенитета.

Однако суверенность может быть достигнута не только в протяженных в пространстве объектах. Внутренняя и внешняя легитимация взаимоотношений власти и общества может быть достигнута, например, в нетерриториальных сетевых образованиях. Такие политии, как, скажем, города-государства, союзы, морские империи, безусловно, занимают некоторую территорию, однако не являются протяженными в пространстве объектами; это означает, что государственность не всегда предполагает жесткие границы ее территории.

В современном мире необходимо различать территориальность политии как характеристику ее протяженности и ограниченности в пространстве, предполагающую наличие фиксированных границ применения суверенитета, от пространственности политии как характеристики ее представленности (распространенности) в пространстве. Ресурс территориальности сильно ограничен в мире, поскольку одна и та же территория не может подпадать под разные суверенитеты, в то время как пределы пространственности намного шире, так как сетевой принцип организации политии позволяет одной территории распределять свою суверенность между несколькими образованиями. Сетевые политии (например, союзы городов-государств или территориальные ячейки прогосударственной террористической организации), таким образом, ограничены в пространстве только целями, ради которых они создаются. В них ограничение суверенитета происходит добровольно снизу вверх, а не директивно, как во многих территориальных политиях, сверху вниз.

При формировании суверенности снизу вверх определяющим становится влияние фундаментальных пространственных факторов развития территорий. Несмотря на разницу в значении отдельных факторов для конкретных стран, в целом можно сделать вывод о том, что в государствах политическое развитие обусловливается влиянием пространственных факторов, выстроенных в определенную иерархическую пирамиду. Внизу такой пирамиды находятся физико-географические факторы, создающие общие контуры территориальных размежеваний в регионе. Далее следуют, соответственно, группы этногеографических, экономико-географических

и социогеографических факторов, которые определяют основные особенности функционирования описываемых стран. Наконец, на самой вершине пирамиды располагаются политико-географические факторы, влияние которых в силу отсутствия зачастую долгой традиции, незначительно, но в то же время неуклонно возрастает. Этот верхний уровень отражает различия, сформированные всеми нижними уровнями.

Например, микрогосударства и территории Океании, локализованные в одном территориальном континууме и развивающиеся в сходных условиях, сильно различаются по уровню своего развития (заключающемуся в первую очередь в улучшении качества жизни, государственной состоятельности и институциональных основах демократии), при этом более развиты государства, в которых ярче представлена описанная выше иерархия взаимозависимостей, т.е. физико-географические факторы являются фундаментальными, экономико-географические — ключевыми обусловливающими, а этногеографические, социогеографические и политико-географические — обусловленными.

Восприятие политии как точки, а не протяженной территории, позволяет нам с нового ракурса взглянуть на систему международных отношений, поскольку выводит на первый взгляд пространственные характеристики государственности, т.е., как было замечено выше, характеристики сетевой распространенности политии. Это дает нам возможность поставить целый ряд исследовательских вопросов.

Во-первых, каков нижний порог наличия качеств, необходимых для формирования условий суверенности, выступающей, как было определено выше, объектом государственности, а не ее атрибутом. Возможно, для того чтобы в пространстве появилась некая точка с предпосылками государственности, она не обязана обладать никакими предварительными свойствами суверенности. Основой ее государственности может быть не просто ее положение в пространстве, а положение относительно других политий.

Во-вторых, нас должно интересовать, как политикотерриториальное положение политии (как точки в пространстве) влияет на ее государственность. При этом акцент должен делаться не на анализе только свойств положения объекта в пространстве, имманентно ему присущих («вертикальная обусловленность»), а на анализе его отношений с положениями других объектов в пространстве (в первую очередь других политий), т.е. на анализе пространственных связей («горизонтальная обусловленность»). Таким образом, необходим анализ влияния геополитических (статических) характеристик на хронополитические (динамические) характеристики. Наша гипотеза состоит в том, что пространство не в состоянии детерминировать суверенность территории, однако может ограничить вероятность, набор сценариев и инструментов развития государственности и в некоторых случаях повысить вероятность одних сценариев и инструментов в противовес другим. Ключевую же роль в формировании основ суверенности, предвосхищающих формирование государства, играет, на наш взгляд, балансирование (именно как процесс) сил между акторами международной системы. В результате постоянного изменения баланса сил между ними в определенной точке пространственно-временного континуума возникают условия, в которых наилучшим вариантом поддержания или развития баланса становится наделение этой точки свойствами суверенности.

При этом заметим еще раз, что различия в политикогеографическом положении точки в пространстве варьируют вероятность обретения черт государственности данной точкой, но не детерминируют такое развитие. Островное положение, столь характерное для микрогосударств, или другие аналоги обособленности территории (например, окруженность горами, как в Андорре) лишь повышают такую вероятность и расширяют набор сценариев, при котором на территории могут появиться признаки государственности.

Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что в современном мире суверенность является не атрибутом, а причиной государственности, и поскольку свойства пространственности превалируют над территориальностью, ключевым политикогеографическим основанием суверенности выступает положение политии относительно системы балансирования сил других акторов мировой политики.

4. Центр-периферийные отношения vs. внутренний ориентализм

Традиционно выделяется два ведущих территориальных основания формирования государственности: национальное строительство и угрозы безопасности[4] или, другими словами, маркирование ментальных границ сообщества «Мы» и актуализация «Других». Процесс национального строительства связывает территориально обособленную культурную общность с формирующимися политическими институтами, что позволяет населению выступить источником легитимности будущего государства.

Если национальное строительство является внутренней основой формирования государственности, то внешней выступают угрозы безопасности, точнее, дискурс о них, который формирует образ «Других», на противопоставлении себя которым и формируется нация. Помимо политических границ, новому образованию нужны границы идентичности, которые создаются за счет осознания угроз извне. Кроме того, угрозы безопасности мобилизируют население, чем значительно ускоряют внутреннюю легитимацию. Т. Эриксен противопоставлял эти два механизма как «мы-признак» (we-hood, общая идентичность и общая миссия) и «нас-признак» (us-hood, противопоставление внешнему реальному или воображаемому врагу).

Важно заметить, что в обоих механизмах партикуляризм (как ключевой вызов государственности — выделение себя среди других) имеет явно выраженную географическую основу. Ведущим признаком национального самосознания, как правило, становится именно принадлежность некой общей территории, которая оказывается важнее этноконфессионального или социально-экономического единства. Эти основания единства, хотя и осознаются лучше, но в начальный период

нациестроительства не так гомогенны, как на позднейших этапах, когда они начинают превалировать над общей территориальной идентичностью. Иными словами, «мы» и «они» могут быть нанесены на карту, даже если точно определить, кто «мы», а кто «они», пока не получается. Это, в частности, объясняет, почему территории, утратившие этническую самобытность, продолжают сохранять миф о своем партикуляризме (Корнуолл в Англии, Истрия в Хорватии, Ингерманландия в России и др.).

И все же два описанных механизма не могут в достаточной степени адекватно объяснить процессы государственного строительства. Исходя из описанных принципов, должны формироваться исключительно гомогенные нации, основанные на понимании своей общности (в первую очередь территориальной) и инаковости по отношению к внешним силам. Однако почти любое государство оказывается гетерогенным и неравномерно развитым: в Италии и США промышленному Северу будет противостоять сельскохозяйственный Юг, в Германии и Украине различия будут пролегать по линии Запад-Восток, во Франции и Англии более развитыми окажутся районы вокруг столицы, а менее развитыми — ближе к окраинам и т.д. Такие линии размежевания можно проследить не только в экономике, но и в культуре, политике и других сферах. В логике двух механизмов государственного строительства периферия, развивая свою локальную идентичность и противопоставляя себя центру, будет стремиться к обособлению (вплоть до отделения). В ряде случаев так и произошло — от Нидерландов, приняв католицизм, отделились фламандцы, промышленная Чехия разошлась с сельскохозяйственной Словакией и др. В одной из предыдущих работ мы анализировали природу такого продолжающегося дробления, связывая его с процессом балансирования территорий между окружающими центрами силы. Но если мысленно продлить действие двух приведенных механизмов до бесконечности, то процесс дробления политической карты мира и расщепления наций будет идти непрерывно, чего тем не менее в таком масштабе не наблюдается.

Наличие в каждой стране стойких антагонистических «центр-периферических» отношений наводит на мысль о возможности третьего механизма государственного строительства.

Роль регионов и взаимоотношений «центр-периферия» в формировании национальных государств — одна из ключевых тем политической географии. Всплеск интереса к этой теме начинается с 1980-х годов и связан с появлением новой региональной географии, в рамках которой регион стали изучать в качестве самостоятельного актора политического процесса.

Центр-периферическим отношениям посвящено много литературы, однако в исследованиях таких отношений в качестве механизма государственного строительства, на наш взгляд, еще есть лакуны. Кроме того, межрегиональная дифференциация обычно исследуется как негативное явление, от которого государству рекомендуют «избавиться», что оставляет в тени изучение продуцирования мифа о такой дифференциации как необходимого процесса поддержания единства страны.

Согласно критической теории внутреннего «Другого» процесс межрегиональной дифференциации внутри государства через создание и поддержание внутренних ментальных границ между центром и периферией является механизмом, позволяющим выявлять территории, нуждающиеся в поддержке для сохранения соответствия национальным нормам, и, соответственно, поддержания государственности[5]. У данного механизма выделяются два измерения: геохронополитическое и конструктивистское.

Геохронополитическое измерение означает, что центр-периферические отношения являются географической проекцией хронополитических (временных) различий. Общество дифференцирует пространство через дихотомию современного и отсталого. Представляя в духе модерна историю в качестве линейного развития от Дикости к Современности, за одними регионами закрепляется статус современных или развитых, в то время как другие представляются

отсталыми или неразвитыми. Однако развитость может определяться только на противопоставлении с отсталостью, и наоборот. Такая геохронополитическая дифференциация действует и на международном уровне («развитый Запад/Север» — «Третий мир»), и на внутрирегиональном уровне. Создание и поддержание внутренних ментальных границ между центром и периферией позволяет центру ощущать себя развитым, а периферии понимать свою отсталость, т.е. необходимость развиваться в колее более передового центра.

Конструктивистское измерение предлагает критическая геополитика (по определению В. А. Колосова— дискурсивная[6]). Мы можем говорить об особом звене в цепочке формирования пространственной идентичности — интерпретации пространства (выражающемся в пространственных мифах, образах, воображении и представлениях). Данное звено оказывается ключевым, поскольку позволяет в одном и том же пространстве сформировать разные, вплоть до противоположных, идентичности. А это, в свою очередь, доказывает роль географических переменных в политических процессах не как детерминирующую, но лишь как обусловливающую или, иными словами, задающую коридоры, вероятностные сценарии протекания таких процессов. Периферийность может интерпретироваться как отсталость от центра, что будет лишь усиливать уровень лояльности центру и общенациональную идентичность, или как возможность формирования собственных локальных историй, дополняющих общенациональную идентичность.

По мнению К. Джонсона и А. Коулман, «указание центром на экономически и культурно более слабый регион объединяет оставшуюся часть этого государства за счет создания мифа, демонстрирующего величие национальных идеалов и опасность уклонения от них». Авторы находят параллели между мифом о внутреннем «Другом» и представлениях о Востоке, описанные

классиком постколониализма Э. Саидом в «Ориентализме»[7]. Подобно тому как в описании Э. Саида мистический, экзотический, не поддающийся контролю и неразвитый Восток был создан европейцами до полноценного знакомства с ним посредством дискурса, противопоставлявшего Восток Западу, внутренний «Другой» «вначале оказывается подчинен, благодаря внутреннему колониализму, а затем ему приписываются отрицательные характеристики — например, культурная или моральная отсталость, коренящаяся в его колониальном положении». Представления об отсталости периферии можно считать мифом о внутреннем ориентализме.

Ключевая теория, в рамках которой в книге рассматривается роль столицы в государственном строительстве — теория внутреннего ориентализма— является переносом теории ориентализма Э. Саида на внутригосударственный уровень. Она была впервые предложена Л. Шейном в работе о причинах межрегиональной дифференциации в Китае и потом генерализирована Д. Янссоном, К. Джонсоном и А. Коулман. Существует серия работ, использующих данную теорию при изучении межрегиональной дифференциации отдельных стран: Израиля (О. Йифтахель), Лаоса (В. Фолзена), Турции (Г. Баррис), Сингапура (П. Пателей), Швеции (М. Эриксон), США (Д. Янссон), Италии и Германии (К. Джонсон, А. Коулман).

Для доказательства межрегиональной дифференциации в качестве механизма национального строительства возможны две стратегии. Логичным был бы анализ различных дискурсивных и институциональных практик искусственной «маргинализации» регионов. Однако такой путь выводит нас на огромное количество кейсов, различающихся по множеству параметров и, как следствие, не допускающих генерализацию в выводах. В этой связи нам представляется возможным обращение к другой стратегии — поиску доказательств целенаправленного противопоставления центра периферии, наделения за столичным центром не только административных, но и символических национальных и центробежных функций. Существование одного полюса дихотомии должно подтверждать существование и противоположного. Наиболее успешными попытками осмысления столичности можно также считать работы X. Элдриджа[8] , П. Холла, Ж. Тирвитта, Г. Терборна и Кон Чон Хо, в России— В. Россмана, Д. Н. Замятина, С. А. Тархова.

Попробуем проиллюстрировать роль внутреннего ориентализма в процессах формирования и поддержания государственности на примере российской истории.

Российская государственность сама по себе имеет периферийное происхождение. Великая Русская равнина была глубокой периферией

как для Западной Европы, так и, что важнее, для Константинополя и викингов, чья совместная торговля через балтийско-черноморские речные бассейны создала пространство для экономической централизации восточнославянских племен в IX в. Киевская Русь, прародитель Русского государства, складывалась на противопоставлении себя в первую очередь двум центрам, от которых зависела экономически, — северного в Скандинавии и южного в Византии.

Центр формирования Русского государства оказался во вторичной периферии, окраинной даже для Киева, — на территории так называемого ополья, или залесья (нынешние Владимирская и Ярославская области и северо-восточная часть Московской). Среди множества причин переноса ядра русской государственности отмечают и сложившийся в этих местах средневековый климатический оптимум[9], и барьерную функцию брянских (или дебрянских— от «дебри») лесов, отчасти оберегавших находившиеся за ними (в залесье относительно Киева, отсюда— Переславль-Залесский) территории от разрушительных набегов татаро-монголов, и границу природных зон (смешанных лесов и тайги), окаймлявшую ядро с севера и способствовавшую взаимообмену между разными типами хозяйствования. Так или иначе, случилось то, что многократно происходило в истории: новый виток развития начался на периферии бывшей империи («пояс городов»— бывшее пограничье Римской империи, США — периферия Британской империи, Санкт-Петербург — новая столица на периферии Московии и др.). Находясь на стыке культур и типов хозяйствования, пограничные районы агрегируют новации всех своих соседей и при переходе на новый этап развития оказываются более конкурентоспособными применительно к ядру.

В геополитическом отношении новое ядро было выгоднее старого. Во-первых, оно располагалось в центре огромной равнины, в потенциале дававшей возможность контролировать несметные ресурсы и, главное, как и в случае с линией разграничения романской и германской культурных общностей, породившей европейский «пояс городов», на цивилизационной границе славян, финно-угров и тюрков. Неслучайно Л. Н. Гумилев считал русскую нацию соединением славянского и тюркского этнических кодов|>8. Если добавить еще и финно-угров и указать, что подобное слияние началось на территории Владимирской Руси, то с этим утверждением можно согласиться.

И все же русское ядро сложилось не вокруг Владимира, Суздаля или Ростова Великого, а вокруг незначительного на тот момент поселения Москва. С чем это было связано? Как отмечает С. В. Рогачев, Москва находится в точке максимального сближения Волги и Оки, что позволило ей контролировать перевал грузов из одной речной системы в другую и тем самым стать экономическим ядром Волго-Окской Руси[10] . Действительно, после Нижнего Новгорода Волга уходит на север к Костроме и Рыбинску, а Ока — на юг к Рязани, но затем реки как бы поворачиваются друг к другу и максимально сходятся между Дубной и Коломной, чтобы потом опять разлететься: Волга— к Твери, а Ока — к Орлу. В середине ордынского периода в силу изменившегося характера внешнеполитических отношений (переноса ориентации геополитического кода страны с Запада на Восток) во Владимирской Руси смещается геополитическое позиционирование: княжества перестают осмыслять себя в рамках залесской дихотомии Киевской Руси и, соответственно, стремятся разместить свои центры глубже в залесье, ближе к окаймляющей Русскую равнину Волге. Залесские образования начинают воспринимать себя как общность, противопоставленную в том числе и степной Южной Руси. Как следствие, периферийное сознание замещается ядерным, влекущим за собой необходимость укрепления собственной государственности в Волго-Окской нише, географическим центром которой выступает

Москва. В этом контексте выглядит вполне закономерным, что первыми в состав Московского княжества вошли земли к северу и югу от ядра — в направлении речных артерий Оки (Коломна в 1301 г., т.е. буквально через четверть века после выделения отдельного Московского княжества, отобранная у Рязани) и Волги (Угличское княжество, купленное в 1328 г.).

К концу XV в. централизованное Московское государство заняло почти всю Волго-Окскую нишу. Отношения между Москвой и присоединенными землями носили классический центр-периферийный характер, однако для дальнейшего расширения требовалась более сложная политико-территориальная структура.

Прекрасным примером стратегии выхода Московского княжества за пределы Волго-Окской ниши может служить история Касимовского ханства. В середине XV в. московские князья выделяют татарам часть нынешней Рязанской области для создания вассального ханства[11]. В городе Касимове (тоже, кстати, расположенном на берегах Оки) до сих пор сохранились самые старые на территории центральной России татарские мечети, мавзолеи и кладбища. Ханство просуществовало вплоть до конца XVII в., став одной из первых русских полупериферий.

На наш взгляд, у подобной модели было по меньшей мере два преимущества. Во-первых, создание на колонизируемых землях менее централизованных территорий, и их вассалитет сокращали, по Роккану, потенциал «выхода». Во-вторых, что важнее, полупериферия становилась буферной зоной российской колонизации и создавала у других территорий привлекательный образ российского государства.

Необходимо отметить, что по мере роста страны полупериферия часто переходила в периферию. Так, после присоединения Казанского и Астраханского ханств постепенно сходит на нет полупериферийная функция Касимова.

Помимо Касимова, в роли полупериферий первой волны выступали на западе Псковская республика (вассалитет с 1348 г., автономия в 1399-1510 гг.) и Смоленское великое княжество (вассалитет в 1355-1386 гг.), на востоке Вятская (вассалитет в 1411—

1485 гг.) и Югорская (вассалитет в 1483-1582 гг.) земли, марийский протекторат (1487-1521 гг.) и некоторые другие территории. Входе второй волны колонизации в XVI-XVII вв. полупериферийными образованиями становятся: Запорожская Сечь на западе; Калмыцкое ханство (вассалитет в 1557-1724 гг.) на юге; вассальные княжества на территории современного Ханты-Мансийского АО (Кодское, Обдорское, Кондинское, Пелымское и др. в XVI в.), Сибирское ханство (вассалитет 1555-1572 гг.) и Ногайская Орда (ограниченный вассалитет в 1555-1634 гг.) на востоке.

К началу XVIII в. успешная колонизация расширяет нишу России с Волго-Окского междуречья до Великой Русской равнины на границе Европы и Азии. Перед страной встает вызов — продолжение роста и переход на новые этапы развития связаны с доступом к морям. Попробуем, вслед за С. В. Рогачевым[12], задаться вопросом: где ближайший к Москве берег Мирового океана? Это берег у впадения Невы в Балтийское море — именно там и будет основан Санкт-Петербург. На юге, дальше от Москвы, на донских берегах у Черного моря строятся Азов и Ростов-на-Дону. Пытаясь ухватиться руками сразу за два моря — Балтийское и Черное — российская колонизация вторгается в традиционные ареалы иных культур: Швеции на севере, Османской империи на юге и Польши между ними. Окончательно оформляется структура Российского государства с геополитическим центром, выдвинутым далеко на запад к европейским технологиям и рынкам сбыта, и ресурсной базой, находящейся глубоко в тылу на востоке. Для того чтобы укрепиться в новой полосе, применяется тот же метод полупериферий. Полуперифериями третьей волны станут: Финляндия (автономия в 1806-1917 гг.) на севере; царство Польское (1815-1917 гг.) на западе; Бессарабия, Валахия и Молдавия (протекторат в 1774-1856 гг.), Абхазия (автономия в 1810-1864 гг.), Сванетия (автономия в 1812-1833 гг.) на юге; Казахское ханство (протекторат в 1740-1822 гг.), Бухарское, Хивинское иКокандское ханства (вассалитет 1860-1870-е годы), Сахалин (совладение с Японией в 1844-1875 гг.) и некоторые другие образования на востоке.

К полуперифериям Российской империи четвертой, незавершенной, волны можно отнести Туву, Северный Иран, Туркестанский край (Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая), Монголию, Маньчжурию, Ляодунский полуостров, Карскую область, Галицию, Шпицберген и др. Из-за политического кризиса начала XX в. из этих территорий в состав России войдет лишь Тува, и только в середине столетия.

Санкт-Петербург, выдвинутый далеко в глубь Балто-Черноморской системы, зоны соприкосновения западно-и восточноевропейской цивилизационных ниш, мог бы стать лидером второго европейского «пояса городов» на стыке двух культур (Кенигсберг-Калининград, Вильнюс, Варшава, Витебск, Минск, Львов, Киев и др.)[13]. Однако после распада Российской империи европоцентричный геополитический код России сменяется изоляционистским, и центростремительные процессы возвращают ядро российской государственности в Москву.

Политико-территориальная система Советского союза также состояла из колец периферий и полупериферий. Первое кольцо полупериферий образовывали союзные республики Прибалтики, Восточной Европы, Закавказья и Средней Азии, второе — полузависимые народные республики от Кубы до Вьетнама.

О схожей политико-территориальной стратегии, как нам кажется, можно говорить и применительно к современной России. В качестве полупериферий выступают окраинные Санкт-Петербург, Калининградская область, Северный Кавказ и Дальний Восток, поддерживаемые значительными государственными вливаниями, а также богатый полезными ископаемыми север страны (Ямал, Югра, Якутия, Чукотка и т.д.). Особыми примерами полупериферии являются зависимые от России частично признанные Абхазия и Южная Осетия и непризнанное Приднестровье.

Таким образом, процесс становления и развития российской государственности, на наш взгляд, есть процесс воспроизводства полупериферий— территорий, формировавших дискурс внутреннего

«Другого», усиливавших привлекательность страны в зонах новой колонизации и маргинализировавших внутренние периферийные регионы. Вместо типичной структуры «центр-полупериферия-периферия» в России сложилась структура «центр-периферия-полупериферия». Более того, периферийный слой можно разделить на ряд подслоев, складывавшихся по мере продвижения полупериферии вовне. Наиболее глубокая периферия-1 будет располагаться вокруг Москвы в Волго-Окском ядре, далее последует периферия-!! в европейской части России и, наконец, периферия-!!!, охватывающая Урал и Сибирь. Окаймлять же структуру будет полупериферия Санкт-Петербург — Калининград — Кавказ — Забайкалье и Дальний Восток — Север.

5. Абсолютное vs. относительное пространство

Наконец, критическая геополитика различает абсолютное и относительное пространства. Рассмотрение пространства как социально конструируемого феномена (относительное пространство) не равносильно отрицанию физического (абсолютного) пространства[14]. В то же время это не означает, что пространство представляет собой неподвижную структуру, которую нельзя измерить геохронополитически. Социально конструируемые пространства имеют черты сосуда, заключающего в себе социальные действия, которые могут оказывать влияние как на социальные отношения, так и на характеристики самого пространства. Такой подход ставит вопрос о том, как люди действуют или взаимодействуют в этом пространстве и как они передвигаются внутри или между такими пространствами.

Исследуя пространство как социальный конструкт, мы превращаем его в относительную категорию. В терминах позитивистской методологии пространство является зависимой переменной, объектом исследования. Исследователь может ставить

перед собой вопросы: как люди представляют пространство, думают о нем; как они конструируют, создают и изменяют пространство; как приспосабливают пространство к своим потребностям и ориентируются в нем? Изучая пространство, мы предлагаем придерживаться следующей структуры анализа, включающего изучение: 1) воображения о пространстве; 2) создания пространства; 3) освоение пространства; 4) взаимодействие в пространстве; 5) отношения и передвижение между пространствами.

Ключевым элементом критического геополитического исследования в таком случае становятся города и прочие населенные пункты, что особенно важно для целей данной книги. Города как единицы пространства отличаются друг от друга. Однако выводы, полученные в результате использования количественных и качественных методов исследования городов, принципиально отличаются[15]. На это обратили внимание немецкие исследователи, которые ввели представление об индивидуальной или подлинной «логике» городов.

Применение общих социально-научных концепций и комплексного сравнительного анализа позволяет обнаружить различия между городами, которые тем не менее недостаточны для выявления особых параметров, характерных для данного конкретного города. Многомерный статистический анализ чаще всего подтверждает известные сведения о данном городе и общие характеристики городской среды. Между тем подлинная «логика» городов требует детального исследования, нацеленного не на рассмотрение городов как особых случаев некой совокупности, а на выявление своеобразия городских практик и их значения настолько точно, насколько это возможно. В терминах М. Фуко города можно сравнивать только вне категоризующих стратегий «идентификации» или «характеризации».

При этом изучение города продвигается сегодня от нормативного анализа общих социетальных проблем в сторону эмпирических исследований, от города— к сравнительному изучению городов[16] . С описанным концептом плюрализма городских жизненных миров (и даже реальностей) связан концепт пространства, которое уже не абсолютно, а относительно, основано на практике и потенциально 169 гетерогенно .

В эмпирических исследованиях редко встречаются индуктивные процедуры, обобщающие потенциально исключительные черты городов. Сказанное относится и к сравнению городов, так как отличительные характеристики его измеримы. Исключительное становится видимым посредством сравнения. Однако, за редким исключением (И. Тейлор, К. Эванс, П. Фрейзер), качественные исследования сталкиваются с трудностями в поиске методов эмпирического анализа города. При изучении локальных практик исследователю требуется значительная абстракция для того, чтобы делать выводы об их структуре. Оперирование категориями «атмосфера», «облик города» (habitus} или «целостный образ» (Gestalt) позволяет преодолеть это затруднение. Однако упомянутые категории довольно расплывчаты и абстрактны. Чтобы получить доступ к локальным структурам и формам их воспроизведения, целесообразно прибегнуть к методологически контролируемому объяснению символических представлений огороде, нарративов о нем. Конечно же, символы передают информацию лишь косвенно. То, как города себя позиционируют и воспринимают, — только один аспект символизации; второй аспект представлен городом как функциональным компонентом

текстуры городских практик, той прослойки форм, в которых город сам себя воспроизводит.

Библиография:

  • 1. Agnew J. A. Geopolitics: Re-visioning World Politics. L.; N.Y.: Routledge, 2003. P. 36.
  • 2. Baur N., Hering L., Raschke A. L., Thierbach C. Theory and Methods in Spatial Analysis. Towards Integrating Qualitative, Quantitative and Cartographic Approaches in the Social Sciences and Humanities // Historical Social Research. 2014. Vol. 39. No. 2. P. 13-14.
  • 3. Berking H. The Distinctiveness of Cities. Outline of a Research Programme // Urban Research & Practice. 2012. Vol. 5. No. 3. P. 316— 324.
  • 4. Bohme G. Die Atmosphare einer Stadt // Neue Stadtraume. Zwischen Musealisierung, Medialisierung und Gewaltlosigkeit / Ed. by G. Breuer. Frankfurt; Basel: Stroemfeld/Roter Stern, 1998. P. 149-162.
  • 5. Burris G. A. The Other from Within: Pan-Turkist Mythmaking and the Expulsion of the Turkish Left // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43. No. 4. P. 611-624.
  • 6. Campbell D. Writing Security: United States Foreign Policy and the Politics of Identity. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998. — 308 p.
  • 7. Die Eigenlogik der Stadte: neue Wege fur die Stadtforschung / Ed. by H. Berking; M. Low. Frankfurt; N.Y.: Campus-Verl, 2010. — 334 p.
  • 8. Einstein A. Preface to Das Problem des Raumes by Max Jammer, XII-XVII. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1960.
  • 9. Eriksen T. H. We and Us: Two Modes of Group Identification // Journal of Peace Research. 1995. Vol. 32. No. 4. P. 427.
  • 10. Eriksson M. (Re)producing a “Peripheral” Region— Northern Sweden in the News // Geografiska Annaler: Series B, Human Geography. 2008. Vol. 90. No. 4. P. 369-388.
  • 11. Flint C. Introduction to Geopolitics. N.Y.: Routledge, 2011. P.
  • 43.
  • 12. Gehring P. Was heipt Eigenlogik? Zu einem Paradigmenwechsel fur die Stadtforschung Die Eigenlogik der Stadte: neue Wege fur die

Stadtforschung / Ed. by H. Berking, M. Low. Frankfurt; N.Y.: Campus-Verl, 2010. P. 153-168.

  • 13. Gehring P., Groftmann A. Constructing Discursive Differences. Towards a “Logic” of Cities // Historical Social Research. 2014. Vol.
  • 39. No. 2. P. 103-105.
  • 14. Hall P. The Changing Role of Capital Cities: Six Types of Capital Cities // Capital Cities: International Perspectives. Ottawa: Carleton University Press, 1993.
  • 15. Jansson D. R. Internal Orientalism in America: W. J. Cash’s ‘The Mind of the South’ and the Spatial Construction of American National Identity // Political Geography. 2003. Vol. 22. No. 3. P. 293-316.
  • 16. Johnson C., Coleman A. The Internal Other: Exploring the Dialectical Relationship between Regional Eclusion and the Construction of National Identity // Annals of the Association of American Geographers. 2012. Vol. 102. No. 4. P. 867.
  • 17. Kuus M., Agnew J. Theorizing the State Geographically: Sovereignty, Subjectivity, Territoriality // The SAGE Handbook of Political Geography / Ed. by K. R. Cox, M. Low, J. Robinson. L.: SAGE Publications, 2008. P. 99-100.
  • 18. Lindner R. Der Habitus der Stadt— ein kulturgeographischer Versuch // PGM. Zeitschrift fur Geo- und Umweltwissenschaften. 2003. Vol. 147. No. 2. P. 46-53.
  • 19. Low M. Raumsoziologie. Frankfurt: Suhrkamp, 2001. — 240 p.
  • 20. Lynch K. A. The Image of the City. Boston: MIT Press, 1960. — 208 p.
  • 21. Major Powers and the Quest for Status in International Politics: Global and Regional Perspectives / Ed. by T.J . Volgy, R. Corbetta, K. A. Grant, R. G. Baird. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2011. — 242 p.
  • 22. Pholsena V. Post-War Laos: The Politics of Culture, History and Identity. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2006. — 255 p.
  • 23. Pugsley P. C. Singapore FHM: State Values and the Construction of Singaporean Masculinity in a Syndicated Men’s Magazine // Asian Studies Review. 2010. Vol. 34. No. 2. P. 171-190.
  • 24. Said E. W. Orientalism. N.Y..: Pantheon, 1978. — 368 p.
  • 25. Schein L. Gender and Internal Orientalism in China // Modem China. 1997. Vol. 23. No. 1. P. 69-98.
  • 26. Taylor I., Evans K., Fraser P. The Tale of Two Cities: Global Change, Local Feeling, and Everyday Life in the North of England: A Study in Manchester and Sheffield. L.: Routledge, 1996. — 416 p.
  • 27. Taylor P. J., Flint C. Political Geography: World-Economy, Nation-State, and Locality. Prentice-Hall, 2000. — 352 p.
  • 28. Theborn G., Но К. C. Introduction // City: Analysis of Urban Trends, Culture, Theory, Policy, Action. 2009. Vol. 13. Iss. 1. P. 53-62.
  • 29. TyrwhittJ., Gottman J. Capital Cities. Oslo, 1983.
  • 30. World Capitals: Toward Guided Urbanization / Ed. by H. W. Eldredge. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1975. — 642 p.
  • 31. Yack B. Popular Sovereignty and Nationalism // Political Theory. 2001. Vol. 29. No. 4. P. 517-536.
  • 32. Yiftachel O. Nation-Building and the Division of Space: Ashkenazi Domination in the Israeli “Ethnocracy” // Nationalism and Ethnic Politics. 1998. Vol. 4. No. 3. P. 37.
  • 33. Беляков А. В. Рождение Касимовского царства // Историографическое наследие провинции. Рязань: РИАМЗ, 2009. С. 66-74.
  • 34. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб.: Кристалл, 2001. —642 с.
  • 35. Замятин Д. Н. Феномен/ноумен столицы: историческая география и онтологические модели воображения // Перенос столицы: исторический опыт геополитического проектирования: Материалы конференции 28-29 октября 2013 г. / Отв. ред. И. Г. Коновалова М.: Ин-т всеобщей истории РАН; Аквилон, 2013. С. 103-105.
  • 36. Ильин М. В., Мелешкина Е. Ю. Балто-Черноморье: времена и пространства политики. Калининград: Изд-во БГУ им. И. Канта, 2010, —386 с.
  • 37. Колосов В. А., Зотова М. В. Геополитическое видение мира российскими гражданами: почему Россия не Европа? // Полис. 2012. №5. С. 170.
  • 38. Колосов В. А., Мироненко Н. С. Геополитика и политическая география. М.: Аспект Пресс, 2001. С. 125-133.
  • 39. Лазаревич К. С. Изучение географии России по природным

зонам: Смешанные леса // География. 2005. № 20 (795). [Электронный ресурс]. — Режим доступа:

http ://geo. 1 september.ru/article.php?ID=200502010.

  • 40. Макаров Н. А. Археологическое изучение Северо-Восточной Руси: колонизация и культурные традиции // Вестник РАН. 2009. Т. 79. №12. С. 1068-1079.
  • 41. Мировое комплексное регионоведение: введение в специальность/Под ред. А. Д. Воскресенского. М.: Магистр/Инфра-М, 2015.
  • 42. Окунев И.Ю. Центростремительные и центробежные силы на политической карте мира // Космополис. -2008. -№ 1. -С. 172-179.
  • 43. Политические процессы в России и в мире: взгляд молодых политологов/отв. ред. К.П. Кокарев. -М.: РАПН, РОССПЭН, 2009.
  • 44. Рогачев С. В. Понятийный аппарат пространственного анализа // География. 2005. № 18 (793). С. 36-41.
  • 45. Россман В. Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения. М.: Изд-во Института Гайдара, 2013. — 336 с.; Россман В. В поисках Четвертого Рима: Российские дебаты о переносе столицы. М.: ВШЭ, 2014. — 288 с.
  • 46. Тархов С. А. Переносы столиц // География. 2007. № 5/6. С. 7-10.
  • 47. Тимофеев И. Н. Политическая идентичность России в постсоветский период: альтернативы и тенденции. М.: МГИМО-Университет, 2008. — 176 с.
  • 48. Тихомиров М. Н. Залесские города // Список русских городов дальних и ближних: Русское летописание. М.: Наука, 1979. С. 83-137.

  • [1] Flint С. Introduction to Geopolitics. N.Y.: Routledge, 2011. P. 43. 2 Колосов В. А., Мироненко H. С. Геополитика и политическая география. М.: Аспект Пресс, 2001. С. 125-133.
  • [2] Taylor Р. J., Flint С. Political Geography: World-Economy, Nation-State, and Locality. Prentice-Hall, 2000. — 352 p.
  • [3] Major Powers and the Quest for Status in International Politics: Global and Regional Perspectives / Ed. by T.J . Volgy, R. Corbetta, K. A. Grant, R. G. Baird. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2011. — 242 p.
  • [4] Kuus М.. Agnew J. Theorizing the State Geographically: Sovereignty, Subjectivity, Territoriality // The SAGE Handbook of Political Geography / Ed. by K. R. Cox, M. Low, J. Robinson. L.: SAGE Publications, 2008. P. 99-100. 2 Тимофеев И. H. Политическая идентичность России в постсоветский период: альтернативы и тенденции. М.: МГИМО-Университет, 2008. — 176 с. 3 Yack В. Popular Sovereignty and Nationalism// Political Theory. 2001. Vol. 29. No. 4. P. 517-536. 4 Campbell D. Writing Security: United States Foreign Policy and the Politics of Identity. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998. — 308 p. 5 Eriksen T. H. We and Us: Two Modes of Group Identification // Journal of Peace Research. 1995. Vol. 32. No. 4. P. 427.
  • [5] Yiftachel О. Nation-Building and the Division of Space: Ashkenazi Domination in the Israeli “Ethnocracy” // Nationalism and Ethnic Politics. 1998. Vol. 4. No. 3. P. 37. 2 ii4 Agnew J. A. Geopolitics: Re-visioning World Politics. L.; N.Y.: Routledge, 2003. P. 36.
  • [6] Колосов В. А., Зотова М. В. Геополитическое видение мира российскими гражданами: почему Россия не Европа? // Полис. 2012. № 5. С. 170. 2 Johnson С., Coleman A. The Internal Other: Exploring the Dialectical Relationship between Regional Eclusion and the Construction of National Identity H Annals of the Association of American Geographers. 2012. Vol. 102. No. 4. P. 867.
  • [7] SaidЕ. IV. Orientalism. N.Y..: Pantheon, 1978. — 368 р. 2 Johnson С., Coleman A. Ibid. Р. 868. 3 SaidE. W. Orientalism. N.Y..: Pantheon, 1978. — 368 p. 4 Schein L. Gender and Internal Orientalism in China // Modern China. 1997. Vol. 23. No. 1. P. 69-98. 5 Jansson D. R. Internal Orientalism in America: W. J. Cash’s ‘The Mind of the South’ and the Spatial Construction of American National Identity // Political Geography. 2003. Vol. 22. No. 3. P. 293-316. 6 Johnson C., Coleman A. Ibid. P. 853-880. (русское издание: Джонсон К., Коулман А. Внутренний «Другой»: диалектические взаимосвязи между конструированием региональных и национальный идентичностей // Культурная и гуманитарная география. 2012. Т. 2. № 2. С. 107-125). 7 Yiftachel О. Nation-Building and the Division of Space: Ashkenazi Domination in the Israeli “Ethnocracy”//Nationalism and Ethnic Politics. 1998. Vol. 4. No. 3. P. 33-58. 8 Pholsena V. Post-War Laos: The Politics of Culture, History and Identity. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2006. — 255 p. 9 Burris G. A. The Other from Within: Pan-Turkist Mythmaking and the Expulsion of the Turkish Left // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43. No. 4. P. 611-624. 10 Pugsley P. C. Singapore FHM: State Values and the Construction of Singaporean Masculinity in a Syndicated Men’s Magazine // Asian Studies Review. 2010. Vol. 34. No. 2. P. 171-190. 11
  • [8] Eriksson М. (Re)producing a “Peripheral” Region — Northern Sweden in the News // Geografiska Annaler: Series B, Human Geography. 2008. Vol. 90. No. 4. P. 369-388. 2 World Capitals: Toward Guided Urbanization / Ed. by H. W. Eldredge. Garden City, N.Y.: Doubleday, 1975. — 642 p. 3 Hall P. The Changing Role of Capital Cities: Six Types of Capital Cities // Capital Cities: International Perspectives. Ottawa: Carleton University Press, 1993. 4 Tyrwhitt J., Gottman J. Capital Cities. Oslo, 1983. 5 Theborn G., Но К. C. Introduction // City: Analysis of Urban Trends, Culture, Theory, Policy, Action. 2009. Vol. 13. Iss. 1. P. 53-62. 6 Россман В. Столицы: их многообразие, закономерности развития и перемещения. М.: Изд-во Института Гайдара, 2013. — 336 с.; Россман В. В поисках Четвертого Рима: Российские дебаты о переносе столицы. М.: ВШЭ, 2014. — 288 с. 7 Замятин Д. Н. Феномен/ноумен столицы: историческая география и онтологические модели воображения // Перенос столицы: исторический опыт геополитического проектирования: Материалы конференции 28-29 октября 2013 г. / Отв. ред. И. Г. Коновалова М.: Ин-т всеобщей истории РАН; Аквилон, 2013. С. 103-105. 8 Тархов С. А. Переносы столиц И География. 2007. № 5/6. С. 7-10.
  • [9] Макаров Н. А. Археологическое изучение Северо-Восточной Руси: колонизация и культурные традиции // Вестник РАН. 2009. T. 79. № 12. С. 1068-1079. 2 Тихомиров М. Н. Залесские города // Список русских городов дальних и ближних: Русское летописание. М.: Наука, 1979. С. 83-137. 3 Лазаревич К. С. Изучение географии России по природным зонам: Смешанные леса // География. 2005. № 20 (795). [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http ://geo. 1 september.ru/article.php?ID=200502010.
  • [10] Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб.: Кристалл, 2001. — 642 с. 2 Рогачев С. В. Понятийный аппарат пространственного анализа // География. 2005. № 18 (793). С. 36-41.
  • [11] Беляков А. В. Рождение Касимовского царства // Историографическое наследие провинции. Рязань: РИАМЗ, 2009. С. 66-74.
  • [12] Рогачев С. В. Понятийный аппарат пространственного анализа // География. 2005. № 18 (793). С. 36-41.
  • [13] Ильин М. В., Мелешкина Е. Ю. Балто-Черноморье: времена и пространства политики. Калининград: Изд-во БГУ им. И. Канта, 2010. — 386 с.
  • [14] Baur N., Hering L., Raschke A. L., Thierbach C. Theory and Methods in Spatial Analysis. Towards Integrating Qualitative, Quantitative and Cartographic Approaches in the Social Sciences and Humanities // Historical Social Research. 2014. Vol. 39. No. 2. P. 13 14. 2 Einstein A. Preface to Das Problem des Raumes by Max Jammer, XII-XVII. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1960.
  • [15] Gehring Р., Grofimann A. Constructing Discursive Differences. Towards a “Logic” of Cities // Historical Social Research. 2014. Vol. 39. No. 2. P. 103-105. 2 Die Eigenlogik der Stadte: neue Wege fur die Stadtforschung / Ed. by H. Berking; M. Low. Frankfurt; N.Y.: Campus-Verl, 2010. — 334 p. 3 Gehring P. Was hei|3t Eigenlogik? Zu einem Paradigmenwechsel fur die Stadtforschung Die Eigenlogik der Stadte: neue Wege fur die Stadtforschung / Ed. by H. Berking, M. Low. Frankfurt; N.Y.: Campus-Verl, 2010. P. 153-168.
  • [16] Berking Н. The Distinctiveness of Cities. Outline of a Research Programme // Urban Research & Practice. 2012. Vol. 5. No. 3. P. 316-324. 2 Low M. Raumsoziologie. Frankfurt: Suhrkamp, 2001. — 240 p. 3 Taylor I., Evans K.. Fraser P. The Tale of Two Cities: Global Change, Local Feeling, and Everyday Life in the North of England: A Study in Manchester and Sheffield. L.: Routledge, 1996. — 416 p. 4 Bohme G. Die Atmosphare einer Stadt // Neue Stadtraume. Zwischen Musealisierung, Medialisierung und Gewaltlosigkeit / Ed. by G. Breuer. Frankfurt; Basel: Stroemfeld/Roter Stern, 1998. P. 149-162. 5 Lindner R. Der Habitus der Stadt — ein kulturgeographischer Versuch // PGM. Zeitschrift fur Geo-und Umweltwissenschaften. 2003. Vol. 147. No. 2. P. 46-53. 6 Lynch K. A. The Image of the City. Boston: MIT Press, 1960. — 208 p.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >