Россия и войны будущего

Вооруженные конфликты на Украине и в Сирии вновь поставили вопрос о возможности прямой войны между ядерными державами. Впервые со времен кризиса вокруг "евроракет" 1983 г. Россия и США на официальном уровне признают опасность перерастания дипломатического конфликта в военное столкновение. Сходные (хотя и менее масштабные процессы) происходят и в американо-китайских отношениях, свидетельством чему выступает затяжной военно— политический кризис в Южно-Китайском море. Эти кризисы вновь активизирует полемику по двум ключевым проблемам[1], которая ведется с наступления «ядерной эры» в 1945 году. Первая: может ли возникнуть прямая война между ядерными державами, и если да, то решатся ли они применить ядерное оружие. Вторая: можно ли воспринимать ядерную войну в рамках «формулы Клаузевица», согласно которой «война есть продолжение политики другими средствами».

События минувших семидесяти лет показывают, однако, иное: появление ядерного оружия (ЯО) привело не к отмиранию категории войны, а к ее архаизации. Военные конфликты ядерной эпохи больше напоминают войны раннего Нового времени, чем мировые войны прошлого века. Само по себе наличие или отсутствие ЯО выступает вспомогательным фактором. Ключевую роль играет эталон победы, которым руководствуются политические лидеры. Это обстоятельство позволяет по-новому взглянуть на прогнозы относительно военных конфликт будущего.

Два эталона победы

Еще в 1820-х гг. немецкий военный мыслитель Карл фон Клаузевиц выделил два типа войн — тотальные и ограниченные. Они, по мнению К. фон Клаузевица, отличались друг от друга не

количеством погибших и не масштабом военных действий, а эталоном победы. Цель тотальной войны — уничтожение противника как политического субъекта; цель ограниченной войны — принуждение противника к выгодному компромиссу. В первом случае эталоном победы выступает капитуляция неприятеля; во втором — заключение сделки, более выгодной для победителя и менее удачной для побежденного.

На протяжении ста пятидесяти лет, от Наполеоновских войн до Второй мировой войны, в Европе преобладали тотальные войны. Для них были характерны:

  • - выдвижение политической цели сокрушить противника и лишить его способности к сопротивлению;
  • - преобладание идеологического характера войны, в рамках которой воюющие стороны понимают противоборство в категориях борьбы «добра» и «зла»;
  • - ориентация на мобилизационный характер воюющих армий (идеалом военной реформы был переход к системе общей воинской повинности). Иной характер носили войны до Великой французской революции. После «тотальной» Тридцатилетней войны (1618-1648 гг.) в Европе на сто пятьдесят лет воцарилась логика ограниченных войн. Для этого периода войн были характерны:
  • - выдвижение политической цели заключить выгодный мир;
  • - преобладание неидеологического характера войны, в рамках которой воюющие стороны понимают противоборство в категориях геополитического соперничества;
  • - ограничение характера и масштабов военных действий: войны, как правило, не затрагивали территории великих держав и представляли собой серию силовых демонстраций в пограничных регионах;
  • - ориентация на ведение военных действий небольшими контингентами профессионалов (идеалом военной реформы выступает создание небольшой мобильной наемной армии).

В стратегическом плане войны XVII-XVIII вв. привнесли с собой две новации. Первая: относительная редкость сражений — противники

1

Клаузевиц К. фон. О войне. М.: Госвоениздат, 1934.

зачастую готовились к ним на протяжении нескольких лет. Вторая: рост искусства стратегического маневра как умения перебрасывать армии на большие расстояния, ставя противника в стратегически невыгодные условия. По свидетельству К. фон Клаузевица, полководцы, считавшиеся великими в XVIII в. (от Тюреннна до Фридриха II), проигрывали сражения, но всегда превосходили противника в искусстве быстрого маневра. Сам К. фон Клаузевиц, живший в эпоху Наполеоновских войн, удивлялся, почему эти военачальники не наносили быстрый нокаутирующий удар противнику[2]. Но в том-то и дело, что полководцы того периода мыслили в категориях «победы-сделки».

Стратегия Людовика XIV, которую усвоили другие европейские державы, была прототипом современных концепций «непрямых действий» и «гибридных войн». Войнам этого периода были присущи их основные компоненты: использование нерегулярных отрядов, поддержка сепаратистских движений и стремление при необходимости дистанцироваться от квази-союзника. Такие действия оставляли противникам простор для дипломатического маневра.

Возрождение ограниченной войны

Появление атомного оружия удивительным образом воскресило стратегические концепции второй половины XVII в. Изначально ядерная стратегия развивалась в рамках доктрины «воздушной мощи», ключевая роль в которой отводилась стратегическим бомбардировкам. Но после Второй мировой войны ситуация изменилась. В случае возникновения новой тотальной войны между СССР и США перед ними встала бы технически сложная задача: переброска и обеспечение действий вооруженных сил в противоположном полушарии Земли. Единственным реалистичным сценарием тотальной войны мог стать обмен стратегическими

ядерными ударами. Но такой вариант военных действий не оставлял возможности для их капитализации в политическую победу в виде оккупации территории СССР / США.

Дополнительным толчком к развитию концепции ограниченной войны стало создание СССР средств доставки ядерного оружия к территории Соединенных Штатов ситуация изменилась. Возможность применения ядерного оружия против самих США ставила перед американскими элитами вопрос о цене применения ядерного оружия против СССР."5 Американские эксперты были также обеспокоены тем, насколько надежными становятся гарантии безопасности, предоставленные Соединенными Штатами своим союзникам. Кремль мог, по их мнению, поставить США перед выбором между тотальной ядерной войной и локальным отступлением, заранее зная, что американские политики предпочтут второй вариант.

Пионерами в развитии теории «ограниченного применения ядерного оружия» стали британские стратеги 1940-х годов[3] . И всё же полноценная теория «ограниченной ядерной войны» была разработана американскими экспертами в конце 1950-х гг. Ее основатели Генри Киссинджер, Роберт Осгуд и Герман Кан исходили из возможности ограниченного применения ядерного оружия на одном или нескольких театрах военных действий. Такая война, по их мнению, предполагала бы:

- борьбу за четко определенные политические уступки со стороны противника;

  • - ограничение целей для поражения преимущественно военных объектов;
  • - признание возможности заключить с противником своеобразную конвенцию (гласную или негласную) об ограниченном характере применения ядерного оружия.

Теоретики «ограниченной ядерной войны» открыто обращались к наследию раннего Нового времени[4]. Г. Киссинджер призывал обратить внимание на две особенности войн Людовика XIV: (1) ограниченное применение силы для выполнения определенной политической задачи; (2) стремление максимально не затрагивать гражданское население военными действиями. Р. Осгуд полагал, что опыт «войн за наследство» XVIII в. может быть полезным в ядерную эпоху: ограниченное применение тактического ядерного оружия вынудит противника сесть за стол переговоров. На отсылке к кампаниям XVIII в. строилась и концепция Г. Кана. Предложенные им понятия «эскалационный контроль» и «эскалационное доминирование» означали, что противник, увидев демонстрацию американского превосходства, пойдет на переговоры, а не превратит ограниченное столкновение в тотальную войну.

Эти наработки легли в основу принятой в 1961 г. американской концепции «гибкого реагирования». Она базировалась на трех постулатах. Первый: признание возможности поражения ядерным оружием ограниченного круга целей для принуждения противника к политическому компромиссу. Второй: допустимость ведения военных действий между ядерными державами на основе обычных вооружений («высокий ядерный порог»). Третий: смещение центра тяжести на ограниченные военные конфликты в регионах. Последнее означало возможность ведения с противником опосредованной войны через доверенных субъектов. Такой подход был фактической отсылкой к стратегии второй половины XVII в., когда великие державы искусственно ограничивали театры военных действий для войны.

Похожие процессы происходили и в советской стратегической мысли. Официально СССР отрицал концепцию «ограниченной ядерной

войны». Но в 1960-х гг. на страницах советских военных журналов развернулась полемика о возможности удержать будущий военный конфликт на доядерном уровне. Советские военные эксперты, наряду с американскими, признали возможность ограниченного применения ядерного оружия и локализацию военных действий одним или несколькими театрами военных действий.

Именно в рамках доктрины «ограниченной ядерной войны» американскими стратегами был выработан новый тип войны: ограниченные столкновения, ведущиеся ради достижения локальных политических задач на заранее ограниченных театрах военных действий — в странах «третьего мира». Москва и Вашингтон демонстрировали готовность применять силу, включая ядерное оружие. Региональные конфликты позволяли сверхдержавам испытывать новые виды вооружений. Руководство сверхдержав могло наглядно показать успехи в деле распространения коммунизма / либерализма. СССР и США, действуя через региональных союзников, стремились разделить ресурсы друг друга.

Эти столкновения диктовали и характер военного строительства в США и с некоторым опозданием в СССР. На смену мобилизационным армиям вновь, как и в середине XVII в., стали приходить действия высокомобильных контингентов военных-профессионалов. Одновременно взросла роль технически совершенных и предельно сложных систем, способных к селективному поражению целей и демонстрации военно-технического превосходства. Как и после Тридцатилетней войны, в мире после 1945 г. произошел переход к менее кровавым, но более дорогим войнам.

Войны современного мира

Распад «социалистического содружества» привел не к появлению принципиально нового порядка, а скорее активизировал заложенные потенции Ялтинско-Потсдамского мира. Соединенные Штаты провозгласили в 1990-1991 гг. курс на построение нового мирового порядка, основанного на их преобладании. (Называть его «гегемонистским», «однополярным» или «либеральным» — дело вкуса и политических пристрастий, сути это не меняет.) Однако на пути к этой цели стояли и продолжают стоять четыре базовых препятствия:

  • - сохраняющийся стратегический паритет России и США в ракетно-ядерной сфере;
  • - наличие у России ВПК, способного производить аналогичный США спектр обычных вооружений;
  • - существование в мире группы стран с независимыми от США военными потенциалами (КНР, Индия);
  • - сохраняющееся право вето у постоянных членов Совбеза ООН, способное блокировать американские действия (точнее, правовую легитимность действий США).

В условиях технической невозможности и опасности ведения большой войны Соединенные Штаты (независимо от партийного характера администраций) выбрали путь ограниченной ревизии мирового порядка[5]. Американская дипломатия действовала по нескольким направлениям.

Первое — создание прецедентов принудительной смены режимы с последующей подсудностью или физическим уничтожением лидеров соответствующих стран.

Второе — отработка технологий «войн-наказаний» определенных режимов с разрушением экономической структуры современных государств.

Третий — закрепление прецедентов по принудительному разоружению «опасных» (с точки зрения Вашингтона) режимов.

Четвертый — закрепление американского влияния в буферных государствах с конкурентами с последующим провоцированием их конфликтов друг с другом — «войн по доверенности», как называл эту стратегию еще Дж. Вашингтон. Соответствующая стратегия получала идеологическое обрамление в виде концепции «необратимости либеральной глобализации» и «общей борьбы с новыми угрозами» (при лидерстве США).

Гегемонистская стратегия США подтолкнула к сближению Россию и Китай как две державы с независимыми от США силовыми

потенциалами. Еще в 1997 г. они подписали Декларацию о многополярном мире. По сути, это было заявкой двух стран на формирование иного варианта мирового порядка — альтернативой провозглашенной в 1993 г. концепции «американского лидерства». В 2001 г. он был дополнен «большим договором», установившим обязательства, близкие к союзническим. В последующем стороны попытались выстроить альтернативные США блоки: от ШОС до БРИКС. С середины 1990-х гг. в мире пошло новое, часто даже более острое, идеологическое столкновение двух проектов мироустройства: американского (модель построения однополярного мира) и российско-китайского (модель многополярности). Мир, по сути, стал идеологически раскалываться на сторонников принятия и неприятия американской гегемонии.

Развитию концепции региональных войн способствовал переход США к новой концепции сдерживания. С 1990 г. ключевой задачей американской политики стало построение нового мирового порядка. В годы холодной войны политика ядерного сдерживания носила оборонительный характер: сдерживание строилось на угрозе ядерного возмездия в ответ на определенные действия противника. На смену этой политике пришло наступательное сдерживание или «принуждение»[6]: способность принуждать противника к совершению действий, которые он сам не хотел бы совершать.

Но американские военные эксперты осознавали: в мире остаются страны, обладающие крупными военными потенциалами. К их числу относились Россия, сохранившая способность к техническому уничтожению Соединенных Штатов, и КНР. Далее шла группа региональных стран, пытающихся создать крупные военные потенциалы. Все это создавало естественные ограничители для проецирования американской мощи. Поэтому американские лидеры, не исключая возможности ограниченного военного столкновения России и США, взяли курс на использование силы против заведомо слабых субъектов. Задачей этих беспроигрышных акций было утверждение

серии прецедентов по наказанию неугодных режимов, их принудительному разоружению и даже смещению режимов

Примечательно, что в большинстве подобных акций эталоном победы оставалась удачная для победителя сделка. Операция «Буря в пустыне» 1991 г. принудила Ирак вывести войска из Кувейта и ликвидировать программы создания оружия массового поражения. Война против боснийских сербов принудила их принять план «Контактной группы»; война против Югославии — добиться введения в Косово сил НАТО. Там же, где эталоном провозглашалось уничтожение противника (в Афганистане, Ираке, Ливии), американцы и их союзники оказывались в тупике. «Война-наказание», как она сложилась в американском стратегическом планировании, предполагает выдвижение определенному режиму серии требований с последующим разрушением его инфраструктуры.

Ситуация стала меняться примерно с 2004 г. Тогда другие великие державы, прежде всего Россия и Китай, задумались над тем, нельзя ли с помощью региональных конфликтов принуждать к компромиссу сами Соединенные Штаты. Поскольку США упорно не желали признавать за Россией и КНР право иметь особые интересы вблизи от своих границ, это переросло в серию опосредованных столкновений.

Первым примером стала Грузия. «Пятидневная война» в 2008 г. между Россией и режимом М. Саакашвили фактически стала принуждением США к компромиссу. Ее подлинной ставкой был отказ американцев от третьего позиционного района по противоракетной обороне. Война завершилась заключением крупной сделки. Россия отказалась от взятия Тбилиси, но признала независимость Абхазии и Южной Осетии. Страны Запада в свою очередь сохранили у власти режим М. Саакашвили и не признали Абхазию и Южную Осетию. Через год как бы по другому поводу США отказались от третьего позиционного района ПРО.

Следующим примером стал конфликт на юго-востоке Украины. Официально стороны утвердили «великие цели». Вашингтон и Брюссель видели будущее Украины через реализацию Соглашения об ассоциации с ЕС, что означало бы жесткий кризис российского проекта Евразийского союза. Москва выступила за создание Новороссии как нового государственного образования на юго-востоке Украины. Но уже к осени 2014 г. обе «великие цели» были забыты. Реализация Соглашения об ассоциации Украины с ЕС оказалась приостановленной. Новороссия возникла только как маленькое непризнанное объединение на половине Донбасса. Соглашение «Минск-2» зафиксировало состояние стратегического пата. Судьба Восточной Европы постепенно сводилась к определению принадлежности Дебальцево и Мариуполя — подобно тому, как это было в войнах конца XVII в.

Российская операция в Сирии интересна с точки зрения возникновения в будущем новых типов войн. Наиболее вероятными вариантами их возникновения могут стать:

  • - конфликт авиации двух стран (например, через объявление «бесполетной зоны» над территорией такой страны);
  • - конфликт через поставки систем ПВО одной из конфликтующих сторон;
  • - конфликт через опосредованное участие специальных групп на территории третьей страны.

Развитие этого тренда ведет к столкновению ограниченных контингентов великих держав на территории третьего государства, о чем американские эксперты предупреждали еще в 1995 г. Подобный тип войн будет удивительно похож на «войны за наследство» XVIII в. Тогда великие державы вступали в конфликт на территории третьей страны, переживавшей серьезный кризис государственности. Территория этого государства выступала, как правило, основным театром военных действий. Военные действия были более интенсивными, чем в войны предыдущего века, но их целью оставалось заключение сделки, корректирующей расклад сил между великими державами.

На этом фоне стороны фактически начали осваивать новую модель ведения войн. Конфликты вокруг Грузии, Украины, Сирии, возможно, Южно-Китайского моря стали ее стихийной апробацией. (Хотя ее концептуальные основы были изложены еще в «Национальной военной стратегии США» 1995 г.) В центре конфликта оказывается региональное государство, переживающее тяжелый кризис государственности. На его территорию постепенно вводятся войска США, России и/или КНР, что ведет к их ограниченному конфликту на заранее ограниченном театре военных действий. Развитию подобных конфликтов способствуют и технические новации: быстрое развитие сил специального назначения и воздушно-десантных подразделений, различных типов ПВО и ПРО, информационно-космических систем, средств коммуникаций и логистики

Подобные войны удивительно напоминают «войны за наследства» XVIII в. Тогда великие державы также предпочитали воевать на территории третьей страны, охваченной кризисом государственности. Подобные войны предусматривали широкое использование негосударственных игроков: каперов, повстанческих формирований, армий мелких феодальных полугосударств, наемных соединений. Великие державы прятались за их спиной, выдавая их за самостоятельных игроков, от которых всегда можно успешно откреститься в случае неудачи. Подобные «гибридные войны» возродились в настоящее время по двум причинам: техническая невозможность ведения тотальной войны между великими державами и стремление конкурентов американской гегемонии к осторожности ввиду силового превосходства США. Зато можно смело констатировать: к середине 2010-х гг. великие державы успешно научились обходить Устав ООН, ограничивающий их право на ведение войн.

Логика подобных войн будет способствовать дальнейшему снижению ядерного порога. Опыт Хиросимы, Нагасаки, Тоцкого и Чернобыля доказал, что ограниченное применение ЯО вполне возможно. Следующим этапом должно стать испытание ЯО как боевого оружия, чтобы посмотреть на его действия именно как оружия, а не политической угрозы. Вполне вероятно, что великие державы выберут для этой цели некий периферийный регион, в котором ограниченное применение ЯО не будет угрожать глобальными последствиями. Но именно его использование как боевого оружия позволит стратегам разработать полноценную теорию его военного применения. (Все концепции «ядерного сдерживания» с начала 1950-х гг. до современности были, по сути, игрой ума — размышлениями на тему «а что будет, если?» в духе «теории игр».

Технология новых войн

На этом фоне произошли глубокие (хотя до конца еще не осознанные) переменны в технологии ведения войн. На протяжении большей части XX в. понимание войны было задано результатами Англо-бурской войны (1899 - 1902). Именно в ее ходе возникло понятие сплошного фронта - оборонительного рубежа значительной протяженности, повсеместно насыщенноого войсковыми частями, промежутки и стыки между которыми прикрыты огневыми средствами, а также инженерными заграждениями. В этой войне широкое применение получило автоматическое оружие, полевая артиллерия, полевая фортификация -окопы, траншеи и блиндажи. На смену разноцветным мундирам XIX в. пришло стандартное обмундирование защитного цвета - хаки, позволяющее проводить эффективную маскировку. Многократно возросшая плотность огня заставила военных теоретиков пересмотреть концепции ведения боя: великие державы отказались от привычных сомкнутых пехотных построений, отдавав предпочтение рассредоточенным стрелковым цепям. Британское командование успешно применили тактику армейских операций по всему фронту, задействовав разнообразные рода войск, имеющих общий замысел и цель.

Англо-бурская война доказала, что войны индустриального периода начинают носить тотальный характер. Объектом военных действий становились не только вооружённые силы противника и военные инфраструктуры, но все население противоположной стороны. Превосходство британской армии вынудило буров развернуть партизанскую войну, создать специальные подразделения для проведения диверсионной деятельности (прообраз будущих "коммандос") и снайперские подразделения. Все эти приемы были широко применены в войнах XX века. В известном смысле Первая и Вторая мировые войны по технологии ведения были «очень большими Англо-бурскими войнами».

Войны доиндустриальной эпохи носили иной характер. Для них были характерны:

- ограниченный характер целей (не сокрушение противника, а его принуждение к компромиссу);

  • - локализация театров военных действий;
  • - редкость сражений и отсутствие сплошного фронта;
  • - широкое использование негосударственных игроков (от каперов до наемных корпораций);

более выраженный политический компонент в войнах (многовариативность взаимоотношений их участников).

Подобные войны вполне могли носить тотальный характер, ведясь при этом на ограниченных территориях и без сплошного фронта. Современные войны начинают все больше склоняться к этому доиндустриальному эталону. Возможно, образцом для их ведения стала Боснийская война 1992 - 1995 годов. Для было характерно ведение военных действий на локальном ТВД региональными игроками (боснийские сербы, хорваты и мусульмане), за спиной которых стояли великие державы. Вмешательство НАТО в конфликт произошло не одномоментно, а через серию пограничных состояний между войной и миром. Военные действия постоянно сопровождались ведением перманентных переговоров великих держав в рамках Контактной группы, и применение силы по сути формировало переговорную повестку.

Последующие войны пока развивались по модели «большой Боснийской». В рамках такой рационализации мы вполне может представить себе тотальные войны будущего без сплошного фронта. Такие войны напоминали бы больше войны раннего Нового времени, чем мировые войны XX века.

В этом отношении интересны размышления профессора Йельского университета Джона Льюиса Гэддиас. Период "холодной войны" он назвал "долгим миром' между великими державами.[7] Причиной этого были, по его мнению, не специфические функции ЯО: наличие химического оружия не помешало началу Второй мировой войны. Гораздо важнее было отсутствие политических причин для начала больший войны между сверхдержавами. Идеологические разногласия между СССР и США не носили непримиримый характер ввиду отсутствия политиков-фанатиков во главе той и другой страны.

Обе страны дорожили послевоенным мироустройством, которое гарантировало им привилегированное положение в мире через механизм Совета Безопасности ООН. Не были причинами для начала большой войны и конфликты в третьем мире, поскольку они не затрагивали жизненно важные интересы СССР и США. Любой конфликт с применением ЯО повлек бы за собой крах мировой системы, выгодной и Москве, и Вашингтону. Поэтому обе стороны старательно соблюдали баланс страха, никогда не переходя границу.

Но если Дж.Л. Гэддис был прав, то ядерное сдерживание предстает не более чем мифом. Оно опирается на вывод американского дипломата Дж. Кеннана, который еще в 1946 г. указал, что советское руководство не хочет большой войны. Субъекта, который хочет начать войну, сдержать невозможно по определению. (Для сравнения: наличие химического оружия не сдержало Германию в 1930-х годах). Ядерное сдерживание будет работать только в ситуации, когда (1) система блокирует возможность начала крупной войны и (2) у элит великих держав нет намерений ее начинать. Поэтому "ядерный пат" для Дж. Гэддиса вполне сопоставим с другими периодами "долгого мира' между великими державами: между Венским конгрессом и Крымской войной (1815 - 1853)и между Русско-турецкой и Первой мировой войной (1878 - 1914). Эти периоды закончились, как только у лидеров великих держав появились мотивы для начала войн. Нечто подобное вполне может произойти и в будущем.

Взгляд в будущее

История учит, что предыдущие международные порядки распались в результате тотальных войн, целью которых провозглашается ликвидация противника как политического субъекта. В рамках любого порядка большинство войн (как и в современном мире) носили ограниченный характер. Сегодня нам трудно представить себе, что, например, во второй половине XXI в. некая тотальная война разрушит Ялтинско-Потсдамский порядок и создаст новое соотношение сил. Наше сознание способно осмыслять тотальную войну только в категориях «ядерного апокалипсиса». Но не менее сложно было представить себе новую тотальную войну людям времен расцвета того или иного порядка.

Попробуем смоделировать несколько сценариев, которыми может завершиться привычный нам Ялтинско-Потсдамский мир.

Первый. Появление технических средств, позволяющих перебрасывать крупные контингенты вооружённых сил через океаны и поддерживать их действия. Такой технический рывок сделал бы возможным появление новых тотальных войн на сокрушение или истощение враждебного политического режима. Подобный конфликт не обязательно будет повторением мировых войн XX в. с характерным для них «сплошным фронтом». Будущая тотальная война может напоминать, например, Итальянские войны XVI в. с характерной для них стратегий измора оппонента и относительной редкостью прямых сражений. Нечто подобное описал, кстати, Дж. Оруэлл в своей антиутопии «1984», где великие державы ведут перманентные тотальные войны над океанскими просторами, сочетая действие массовых армий и атомных бомб ранга «хиросимской».

Второй. Изменение отношения к ядерному оружию. К концу столетия ЯО может рассматриваться не как оружие сдерживания, а как оружие ведения боевых действий на передовой. На смену стратегическим носителям ЯО могут прийти его различные тактические разновидности, вполне сочетающиеся с действиями массовых армий. (Подобно тому, как в начале XVI в. на смену тяжелой осадной артиллерии пришли легкие полевые скорострельные пушки, сочетавшиеся с массовыми армиями пехотинцев-ландскнехтов). Будущее массовое сознание может не считать, что за моментом первого применения ЯО на передовой обязательно последует тотальный ядерный удар по городам противника. Вполне возможно, что некоторые облегченные виды ЯО могут (как это полагали британские стратеги середины 1940-х гг.) отражать наступление масс пехоты или поражать укрепленные объекты в ближайшем оперативно-тактическом тылу.

Наступление нового «ядерного дискурса» не обязательно произойдет в результате тотальной войны. Оно может произойти в результате апробации подобного сценария где-то на периферии, как, например, мобилизации армий Дж. Вашингтона в Северной Америке стали прологом к переходу Европы на войну массовыми армиями. Не исключен и вариант появления сначала новой военной теории, которая будет подхвачена и растиражирована военачальниками, как это произошло с работами К. фон Клаузевица в рамках Венского порядка. Наше сознание считает само собой разумеющимся, что химическое оружие можно применить только «понемногу» и «на передовой» — по образцу Ирано-иракской войны (1980-1988 гг.) или нынешних кампаний ИГ. Появление новых технических средств может привести и к повелению новой стратегии, сочетающей действия массовых армий и локального применения ЯО.

Третий. Отказ от ядерного оружия или его выведение за рамки будущих войн. Такой сценарий не столь фантастичен, как может показаться на первый взгляд. В 1925 г. был подписан Женевский протокол о запрете применения химического и бактериологического оружия в ходе военных действий. В 1993 г. последовала Парижская конвенция, предполагающая полную ликвидацию химического оружия. Опыт Второй мировой войны доказал, что великие державы могут воевать, не применяя химическое оружие даже под угрозой полного разгрома и потери суверенитета — это оружие всю войну продолжало мирно покоиться на складах. Можем ли мы гарантировать, что в будущей тотальной или крупной ограниченной войне нечто подобное не произойдет и с ядериым оружием?

Четвертый. Военно-техническая революция. Хотя полки книжных магазинов наполнены книгами о «революции в военном деле», в реальности наша цивилизация не создала никакого нового оружия со времен Второй мировой войны. На протяжении последних 70 лет мы, по сути, только совершенствуем прорывные технологии, которые были созданы в первой половине XX в. — от автоматов до баллистических ракет и ядерного оружия. Все попытки создать новое оружие (от экспериментов с боевыми лазерами до разработки проектов космических перехватчиков) пока закончились неудачно.

Столь длительный военно-технический застой опять-таки сближает современный мир с Вестфальским порядком. Сто пятьдесят лет от окончания Тридцатилетней войны до 1770-х гг. армии европейских держав были вооружены одним и тем же оружием: скорострельной артиллерий и дульнозарядным ружьем с кремниевым замком и парусными фрегаты «технологии Энтони Дина». Переход к тотальным войнам стал возможен только благодаря военнотехническим новациям 1770-х гг.: появлению гаубичной артиллерии и аэростатов. Именно эти новации сделали возможным переход от линейной к рассыпной тактике, которая вкупе с прогрессом медицины позволила великим державами выставлять на поле боя массовые мобилизационные армии.

Пятый. Девальвация воздушной мощи. Современные войны пока основаны на старой концепции Дж. Дуэ о подавляющем превосходстве авиации (с ее последующем развитием в виде ракетного оружия). До настоящего времени практически неизученным остается вопрос о том, можно ли организовать эффективную ПВО, способную нейтрализовать ВВС противника. (Показательный факт, что до настоящего времени работ по теории «противовоздушной мощи» практически нет.) Речь идет не просто о прикрытии комплексами ПВО отдельных объектов или вооруженных сил: эта задача технически была решена еще в годы Первой мировой войны и постоянно совершенствуется до настоящего времени. Дискуссионной остается проблема полноценной ПВО территории страны, способной успешно отразить массированное воздушное наступление противника. Иначе говоря, не просто нанести авиации противника неприемлемый ущерб, а полностью и без существенных потерь уничтожить его ВВС. Создание подобной системы ПВО действительно было бы «революцией в военном деле»: оно автоматически привело бы к ликвидации «воздушной мощи», вернув решающую роль в войне сухопутному и морскому ТВД.

Составляя прогнозы на XXI в., можно выделить два варианта развития событий. Первый: продолжение нынешних тенденций, то есть развитие милитаристской волны в рамках ограниченных «войн-сделок». Второй: резкий слом тенденций и возвращение к мобилизационным войнам. Рассмотрим подробнее каждый из них.

Сценарий 1

При сохранении нынешних тенденций прогностический график для XXI в. напоминал бы историю XVIII в. Тогда на смену ограниченным конфликтам Людовика XIV и Петра I пришли более масштабные ограниченные «войны за наследство», а затем и войны Фридриха Великого. Несмотря на серию сделок, они завершались не прочным миром, а, скорее, серией временных комбинацией. Итогом стала Семилетняя война (1756—1763 гг.) как решающий конфликт эпохи ограниченных войн: по характеру и интенсивности военных действий она напоминала уже тотальные войны, но по задачам оставалась ограниченной войной. Именно она доказала несостоятельность ограниченных войн и побудила стратегов вернуться к разработке тотальных войн.

В современных условиях такой вариант будет означать расширение масштабов региональных конфликтов. Грань столкновения между вооруженными силами великих держав будет становиться все более размытой при одновременном сохранении табу на использование силы друг против друга. Великие державы будут подтягивать материально-технические средства для подобных столкновений, развивая мобильные аэродесантные подразделения, средства ПВО и ПРО, информационно-космические системы. Широкое развитие получат всевозможные структуры, использующие систему наемничества. Итогом станет крупный конфликт между великими державами, эталоном победы в котором станет заключение большой сделки.

Сценарий 2

Такой вариант предполагал бы возвращение к системе мобилизационных войн. При наличии стратегического ядерного оружия повторение мировых войн XX в. вряд ли возможно. Однако представить себе войны между ядерными державами вроде итальянских войн XVI в. или Тридцатилетней войны, когда сражения происходили раз в несколько лет, реально. Джордж Оруэлл описывал гипотетические войны будущего, в ходе которых великие державы пытались взять друг друга измором, постоянно находясь в состоянии войны и мобилизации, вступая в столкновения на океанских просторах или в «третьем мире». Чем не логика в ядерный век тотальных войн?

Подобный вариант далеко не так фантастичен, как может показаться на первый взгляд. Современное отношение к ядерному оружию, включая ядерное табу, — продукт стратегической культуры ядерного сдерживания. Между тем отношение к оружию массового поражения может быть иным. Первая мировая война была войной с ограниченным применением химического оружия. Во Второй мировой войне фактор химического оружия был просто выведен за скобки всеми воюющими сторонами. Возможно, в будущем появится стратегия, которая совместит действие массовых армий с ограниченным использованием тактических ядерных боезарядов и комплексов ПРО.

Другое дело, что для возвращения мобилизационных войн необходим крах нынешней концепции «воздушной мощи». Современные системы ПВО и ПРО не способны отразить масштабное воздушное наступление или ракетный удар. Необходимо появление нового оружия, позволяющего гарантированно защитить территорию страны от авиации противника или его высокоточного оружия. Средства защиты должны вновь превзойти по мощи средства нападения. Представить сложно, но возможно в свете экспериментов с противоспутниковым оружием и ПРО.

***

У современных ограниченных войн и ограниченных войн раннего Нового времени есть интересная особенность: они совпали по времени с периодом длительной военно-технической стагнации. Основные вооружения армий XVII-XVIII вв. — скорострельная артиллерия и дульнозарядное ружье с кремниевым замком и парусные фрегаты «технологии Энтони Дина» — оставались практически неизменными от Тридцатилетней войны до начала Наполеоновских войн. Переход к тотальным войнам стал возможен только благодаря военнотехническим новациям 1770-х гг.: появлению гаубичной артиллерии и аэростатов. Именно эти новации сделали возможным переход от линейной к рассыпной тактике, которая вкупе с прогрессом медицины позволила великим державами выставлять на поле боя массовые мобилизационные армии.

Нечто похожее происходит и в наши дни. Полки книжных магазинов наполнены литературой о революции в военном деле. В действительности последняя военно-техническая революция произошла во второй половине 1960-х гг. Она была связана с появлением разделяющих головных частей индивидуального наведения на цели, крылатых ракет с системами лазерного, инфракрасного и телевизионного самонаведения на цели, противоракетного противоспутникового оружия. Конвенциональные вооружённые силы продолжают развиваться в парадигме, заложенной в период Второй мировой войны: автоматическое оружие, бронетанковые силы и авиация с управляемым ракетным и бомбовым оружием. Некоторый прогресс произошел только в области внедрения аэромобильных подразделений, однако и он осуществляется на основе военно-технических решений конца 1940-х гг. Можно назвать революцией в военном деле внедрение в 1970-х гг. информационно-космических технологий. Однако темпы и масштабы этой революции трудно сопоставить с военно-технической революцией первой половины XX в. с ее переходом от армий с нарезным оружием до стратегической авиации и баллистических ракет.

Подлинной революцией в военном деле станет создание оружия, нивелирующего воздушную мощь. Современные комплексы ПВО пока способны, как и в 1940-х гг., прикрыть отдельные стратегически важные объекты. Их задача — поразить дорогостоящие единицы противника, нанеся ему неприемлемый ущерб. Появление полноценной противовоздушной мощи могло бы нивелировать нынешнее превосходство средств уничтожения над мобилизацией. Будущая революция в военном деле — это прогресс средств защиты, а не уничтожения. Только такой технологический прорыв мог бы обеспечить выход за рамки нынешнего эталона «победы-сделки».

Библиография:

  • 1. Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М. 1991.
  • 2. Клаузевиц К. фон. О войне. М.: Госвоениздат, 1934.
  • 3. Кокошин А.А. Ядерные конфликты в XXI веке (типы, формы, возможные участники). М.: Медиа-Пресс, 2003.
  • 4. Солнцев Н. В. Карл Клаузевиц и Отечественная война 1812 г. И Вопросы истории. 2013. № 1. С. 73—81.
  • 5. Трухановский В.Г. Английское ядерное оружие (историкополитический аспект). М.: Международные отношения, 1985.
  • 6. Фененко А.В. Современные военно-политическое концепции США // Международные процессы. 2009. Т 7, № 1. С. 66-83.
  • 7. Цымбурский В.Л. Сверхдлинные военные циклы и мировая политика // Полис. 1996. № 3.
  • 8. The Absolute Weapon: Atomic Power and World Order / Ed. By Bernard Brodie (editor and contributor), Harcourt, 1946.
  • 9. Freedman L., Karsh E. The Gulf Conflict. 1990-1991: Diplomacy and War in New World Order. Princeton: Princeton University Press, 1993.
  • 10. Clark I. Limited Nuclear War. Political Theory and War Convention. Oxford: Martin Robinson
  • 11. Gaddis J. L.. The Long Peace: Element of Stability in the Postwar International System // International Security. Vol. 10. N 4 (Spring 1986). P. 99-142.
  • 12. Goldstein J. Long Cycles: Prosperity and War in the Modem Age. New Haven, 1988.
  • 13. Kahn H. On Thermonuclear War. Princeton: Princeton University Press, 1961; Kahn H. On Escalation: Metaphors and Scenarios. New York: Preaeger, 1965.
  • 14. Kissinger H. Nuclear Weapons in Foreign Policy. New York: Harper far Council on Foreign Relations, 1957.
  • 15. Osgood R. Limited War: The Challenge to American Strategy. Chicago: University of Chicago Press, 1957.
  • 16. Overy R. J. Air Power and the Origins of Deterrence theory before 1939 // Journal of Strategic Studies. Vol. 15. №1. March 1992. P. 73-101.

  • [1] Кокошин А.А. Ядерные конфликты в XXI веке (типы, формы, возможные участники). М.: Медиа-Пресс, 2003. 2 Goldstein J. Long Cycles: Prosperity and War in the Modem Age. New Haven, 1988; Цымбурский В.Л. Сверхдлинные военные циклы и мировая политика // Полис. 1996. № 3.
  • [2] Солнцев Н. В. Карл Клаузевиц и Отечественная война 1812 г. И Вопросы истории. 2013. № 1. С. 73—81. 2 Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М. 1991. 3 Overy R. J. Air Power and the Origins of Deterrence theory before 1939// Journal of Strategic Studies. Vol. 15. №1. March 1992. P. 73-101.
  • [3] Теорию неприменимости ЯО нередко связывают с популярной, хотя и спорной, концепцией «ядерной зимы» 1980-х годов. В действительности ее пионером был американский исследователь Бернард Броди, который еще в 1946 г. назвал ЯО «абсолютным оружием». См.: The Absolute Weapon: Atomic Power and World Order / Ed. By Bernard Brodie (editor and contributor), Harcourt, 1946. 2 Трухановский В.Г. Английское ядерное оружие (историко-политический аспект). М.: Международные отношения, 1985. 3 Kissinger Н. Nuclear Weapons in Foreign Policy. New York: Harper far Council on Foreign Relations, 1957. 4 Osgood R. Limited War: The Challenge to American Strategy. Chicago: University of Chicago Press, 1957. 5 Kahn H. On Thermonuclear War. Princeton: Princeton University Press, 1961; Kahn H. On Escalation: Metaphors and Scenarios. New York: Preaeger, 1965.
  • [4] . Подробнее см.: Clark I. Limited Nuclear War. Political Theory and War Convention. Oxford: Martin Robinson
  • [5] См. нашу статью: Фененко А.В. Современные военно-политическое концепции США // Международные процессы. 2009. T 7, № 1. С. 66-83.
  • [6] Freedman L., Karsh Е. The Gulf Conflict. 1990-1991: Diplomacy and War in New World Order. Princeton: Princeton University Press, 1993.
  • [7] Gaddis J. L.. The Long Peace: Element of Stability in the Postwar International System // International Security. Vol. 10. N 4 (Spring 1986). P. 99-142.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >