Междисциплинарное понимание российского самосознания: культура в политическом дискурсе

Среди немалого количества реплик и суждений, идей и теорий, так или иначе, связанных с политическим дискурсом культуры, который (дискурс) в России чаще и определеннее всего соотносился и соотносится с проблематикой власти, мы выделяем такие научные традиции, как социопсихологическая (со все усиливающейся психоаналитической компонентной), семиотическая и, разумеется, культурфилософская.

Социопсихологический аспект власти применительно к ее субъекту показан нами выше, в главе, посвященной проблеме «личность и власть» (прежде всего, в версии Г. Лебона). Вряд ли необходимо подробно рассматривать конкретные политические ситуации, в которых упомянутое Лебоном «обаяние» (молодость, маргинальность внешнего вида или поведения, социальная недооцененность да и просто темперамент) приводили на вершины политического признания людей, относительно которых самознание не могла дать рациональные, социально ответственные и обоснованные суждения (от лидера ЛДПР В. Жириновского до почти два года находящегося под следствием избранного мэра Ярославля Е. Урлашова, от погибшего в авиакатастрофе генерала А. Лебедя до убитого на московском мосту Б. Немцова).

Выше была отмечена сфера политики в аспекте антигуманных манипуляций, эгоистических устремлений и сублимации общественно полезной деятельности (по версии Ф. Ницше). Представлен и психоаналитический подход к политической сфере как обладанию властью (стремлению к власти) в версии К. Г. Юнга, и семиотические идеи А. Ф. Лосева, П. А. Сорокина, Р. Барта относительно власти в ее нюансах, визуальных акцентах, парадоксальных деталях.

Впрочем, ирония применительно к политической сфере — явление, распространенное среди интеллектуалов, для этого не надо быть русским или французом, достаточно наблюдать, сопоставлять и анализировать.

Именно это сделал Й. Хейзинга, проакцентировав игровое измерение политической жизни.

Таким образом, анализ власти и ее субъектов (властителя/вождя и массы/толпы/публики), имплицитно присутствующий в работах, далеко не всегда посвященных этой проблеме в полной мере, позволяет отметить важную и продуктивную тенденцию: многие крупнейшие ученые видят сферу политики как собственно культурный феномен. При этом страсти, нервной экзальтации, тем более откровенной ненависти к политике как таковой «западное» самосознание не демонстрирует.

Кратко обозначим достаточно привычный уже, хотя и недостаточно исследованный в конкретных проявлениях вопрос о власти как системе воздействия на творца, особенно актуальный для нашей страны применительно к тоталитарным практикам. Об основных позициях в этом аспекте также говорилось нами выше.

Мыслители и практики культуры XX века отчетливо уловили принцип взаимодействия власти — как стабильно сильной, так и утверждающейся, в том числе тоталитарной по своим социально-политическим и психологическим интенциям — с творцом. С одной стороны, речь шла о тоталитарных принципах жизни социума (Ж. Маритен, В. Набоков). С другой стороны, до появления понятия «тоталитаризм» смысл имперского начала (как инварианта тоталитаризма) видел и анализировал Г. Плеханов, трагически оценивал Н. Бердяев.

Нам приходилось высказывать и представляется важным подчеркнуть теперь следующую мысль, актуальную в условиях необъявленного противостояния «патриотического» и «критического» направлений художественной деятельности и публицистической мысли (на самой культурной практике мы остановимся ниже). В идеологически одномерной (тоталитарной) системе существовало многомерное, в том числе и высокое по абсолютным критериям, искусство — искусство, создававшееся в тоталитарном государстве, но не «обслуживавшее» его. То искусство, которое, как и художественная жизнь в целом, протекавшая в этот период, может рассматриваться в качестве, определяемом исследователями в противовес искусству подчинения и служения [4, с. 192-197]. В этой связи мы говорили о «шестидесятниках» (поэт А. Вознесенский), актерах-интеллектуалах (С. Юрский). Отмечено значение того, что мы назвали «дискурсом свободы» в изначально несвободной политической ситуации.

Можно отметить, что привычной в XX веке для научных и публицистических высказываний стала констатация оппозиции «политика/ личность», органично трансформирующейся в оппозицию «политика/ творческая личность».

Таким образом, нет сомнений в том, что для творца в России политика — тема «больная». Ситуация противостояния, обиды, раздражения, даже — что скрывать — страха и беспомощности творца перед «лицом» политических акций и даже намеков власти присутствовала в художественных решениях и нравственных оценках подобных работ.

Культура в политическом дискурсе для России — это культура, вольно или невольно, осознанно или случайно воспринимаемая в пушкинской традиции. Об это нами также было специально сказано в главе, посвященной проблеме «личность и власть».

Напомним: Пушкин — политический мыслитель (да, это так, несмотря на его 25-летний возраст) — отмечал схожесть пути к власти Годунова и Самозванца, каждый из которых свое право на власть объяснял, прежде всего, законностью наследования. Таким образом, значимой для российского самосознания представляется возможность понимания культуры как пушкинского дискурса политики, присутствующего в России на протяжении минимум двух столетий.

Власть как субъект воздействия и объект анализа русских творцов воплощена в художественной практике весьма разнообразно.

Так, аспект историко-политический представлен в драматических сочинениях — у А. С. Пушкина, а также у следовавших либо полемизировавших с ним авторов, например, А. К. Толстого или А. Н. Островского. Добавим, оставляя пока в стороне эту часть произведений: аспект социально-нравственный представлен у русских сатириков, начиная с Я. Капниста и Д. И. Фонвизина и, имея продолжение у А. В. Сухово-Кобылина и М. Е. Салтыкова-Щедрина, достигает апогея у Н. В. Гоголя.

Аспект, который мы бы назвали подсознательным, психолого-психиатрическим, поскольку он связан с образной актуализацией абсурдности жизни как бытия в социуме, представлен работами как упомянутых классических авторов-сатириков, так и авторов XX века, в частности, таких постмодернистов, как В. Пелевин, Н. Коляда. Причем у последних власть настолько размыта, деперсонализирована, что анализ их образной структуры следует предпринимать отдельно и специально.

В историко-культурной же ретроспективе мы видим логические цепочки, «звенья» которых также могут впоследствии стать материалом для детализации.

Первая логическая цепочка российской политики: Пушкин и русская историческая драма/трагедия. «Живая власть для черни ненавистна» — отражение элитарного самосознания как субъекта анализа массового сознания. «Страшен русский бунт»: трагический треугольник (человек чести Гринев — человек бесчестья Швабрин — человек власти/безвластья Пугачев) и дихотомия «честь — власть». А. К. Толстой (политика, лишенная монструозности, — сфера, параллельная российскому самосознанию, «а я хотел как лучше...», — воспринимаемая массовым сознанием как враждебная).

Вторая логическая цепочка российской политики: мнимая аполитичность русской классической комедии. Фонвизин (неучи и их слабая, именно потому что политическая, альтернатива). Гоголь (власть мелочи — «Ревизор»). Грибоедов (политика «ушла» вместе с 1812 годом, Москва — псевдовялая и псевдопатриархальная, на деле «зубастая», пострашнее холодного Петербурга). Салтыков-Щедрин («тени» политики и теневая политика, понятия, родившиеся задолго до появления актуального сленга). Сухово-Кобылин («смерть» как способ существования «сил» и «ничтожеств»). Островский (политические трупы Крутицкий / Городулин и политические симулякры — люди дела (дельцы) Васильков, потом — у Чехова — Лопахин). А у, казалось бы, насквозь политизированного Горького, который стал популярнейшим театральным автором XX века в Европе и США, важны вовсе не «Варвары» с их декларативной тенденциозностью классового расслоения, а «Мещане»; и не с Власом, который готов поменять «расписание поездов», а с подлинным мещанином Петром, «бывшим гражданином полчаса»; политически актуальны «Последние» с дворянами, идущими в жандармы, и обморочными детьми, с проигравшими свои жизни в стремлении к политическому самоутверждению через экономические успехи Вассой Железновой и Егором Булычевым, наконец, с постоянными трансформациями самой популярной в мире его пьесой «На дне», где ни один политический лозунг (сделайте, чтобы мне было хорошо работать, и я буду работать) не звучит так постоянно и определенно, как призыв послушать, услышать, откликнуться...

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >