КЛАССИФИКАЦИЯ И СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ СОВРЕМЕННЫХ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР. РУССКИЙ И УКРАИНСКИЙ ЯЗЫКИ. ГЕОПОЛИТИКА И СЛАВЯНСКИЙ МИР.СЛАВЯНСКИЕ ПОЭТЫ И РОЛЬ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ: МАКСИМОВИЧ, БАГРЯНУ, НЕЗВАЛ, КУЗНЕЦОВ, КОСТИЧ

От нас убегали свирепые орды Мамая.

Солдат Бонапарта мы в наших снегах погребли. На полчища Гитлера кованый меч поднимая, Мы грудью прикрыли просторы славянской земли.

Алексей Сурков

Просторы славянской земли объединяет не столько сила оружия, сколько сила слова. Особая роль слова и языка весьма глубоко сознавалась православием, у хранителей которого не случайно не сходит с языка высказывание из Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было Бог». Но это слово надо было запечатлеть и передавать из поколения в поколение. Вне зависимости от того, глаголица или кириллица была создана равноапостольными братьями Кириллом и Мефодием, оба алфавита резко отличаются в лучшую сторону от алфавитов на основе латиницы, которые были навязаны католиками-миссионерами западным, а частично и южным (например, хорватам) славянам. Там, чтобы хоть как-то приспособить к славянским языкам латиницу, пришлось создавать целый ряд искусственных значков (диакритических знаков) и искусственные сочетания букв —лигатуры, диграфы. Например, звук «ш» передается по-польски сочетанием букв «sz», характерное польское «ч» (оно твердое) записывается как «cz». Долгие гласные в чешском языке средневековые писари пытались передавать, ставя рядом две одинаковые буквы, и т. д., и т. п.

Зато глаголица и кириллица ложатся на славянские языки с их особенностями идеально. Изменения кириллических букв впоследствии были частичными: например, «и» (иже) выглядело в древности как современное «н», а «н» записывалось как «N», «з» (зело) выглядело как «s», звук «у» передавался буквосочетанием «оу» и т. п. На одно весьма важное изменение семантического характера необходимо, однако, указать специально. Как выражается Н. И. Толстой, «в поздний, отнюдь не праславянский период и отнюдь не в народной, а в книжной среде было заменено в славянской азбуке «имя» второй буквы алфавита «Б». Вместо более раннего названия Богъ появилась букы, т. е. вместо Азъ, Богъ, ВЪди... стало Азъ, Букы, ВЪди... Смена названия буквы «Б» произошла, видимо, <...> из боязни всуе употребить имя Всевышнего, хотя сам алфавит в целом и его фрагменты в частности почитались славянами и некоторыми другими народами как священный, молитвенный текст, о чем есть немало свидетельств».

Орфография и грамматика для наших современников, людей XXI в., — сферы огромной важности, но сферы, связь которых с вопросами веры и религии вряд ли ощутима. Современные орфографические и пунктуационные правила, а также современная грамматика базируются на сугубо научных основах. Они отражают объективные свойства языка, его структуру. Между тем в эпоху средневековья и наследовавшую ей эпоху славянского барокко религиозное ми-ровидение общества проявляло себя иногда настолько расширительно, что в лингвистическую сферу активно проникали правила, отражавшие не языковые особенности как таковые, а именно христианское мировидение, если сказать шире — культурно-мировоззренческие представления эпохи. Как выразился Н. И. Толстой, «Всякая филологическая вольность и отклонение от представлений о норме... могли повлечь за собой в Московской Руси жестокую кару вплоть до острога и заточения», а в «прениях» по поводу различных текстов «вопросы, которые нам сейчас кажутся чисто филологическими и грамматическими, идут наравне или перемешиваются с вопросами догматическими, т. е. наиболее важными и авторитетными». Как жаль, что сегодня публичные деятели и СМИ не могут подвергнуться наказанию, а то и заточению за порчу языка и засорение его иностранными словами! Грамматик русского языка длительное время не существовало. Но люди от поколения к поколению тем не менее успешно писали кириллицей по-русски, ориентируясь просто на узус («употребление» слов и выражений, способы их связи на письме старшими поколениями). Первую известную науке русскую грамматику попытался составить посетивший Русь англичанин Генрих Вильгельм Лудольф. Вернувшись назад, он писал о нашем языке в своей оксфордской «Русской грамматике» (1696) весьма любопытные вещи. Например, Лудольф ощутил, с каким сложным «организмом» он соприкоснулся, начав изучать русский язык: «Кто внимательно всмотрится в этот

1

Толстой Н. И. История и структура славянских литературных языков. С. 439.

2

Там же. С. 72.

язык, тот заметит, как трудно привести его к определенным грамматическим правилам...» . Обратил внимание Лудольф и на характерное двуязычие, господствовавшее в русском образованном обществе. «Для русских знание славянского языка необходимо, потому что не только Библия и остальные книги, по которым совершается богослужение, существуют только на славянском языке, но невозможно ни писать, ни рассуждать по каким-нибудь вопросам науки и образования, не пользуясь славянским языком...».

«Но точно так же, как никто из русских не может писать или рассуждать по научным вопросам, не пользуясь славянским языком, так и наоборот: в домашних и интимных беседах нельзя никому обойтись средствами одного славянского языка, потому что названия большинства обычных вещей, употребляемых в повседневной жизни, не встречаются в тех книгах, по каким научаются славянскому языку. Так у них и говорится, что разговаривать надо по-русски, а 74 писать по-славянскому» .

С тех пор прошло очень много времени, но снова приходится напоминать: следует различать два понятия — язык народный и язык литературный. В конце концов, всякий литературный язык развился из какого-нибудь народного и постоянно испытывал на себе так или иначе влияние какого-нибудь народного языка. Но все же литературный и народный языки вполне никогда не совпадают друг с другом и развиваются каждый своим путем. Язык народный имеет наклонность к диалектическому дроблению, тогда как литературный, наоборот, имеет наклонность к нивелировке, к установлению единообразия.

Дифференциация существует во всяком языке — как народном, так и литературном. Принципы дифференциации тоже всюду одни и те же: это, с одной стороны, принцип географический (дифференциация по местностям), с другой — принцип специализации (дифференциация по видам специального применения языка). Но при дифференциации народного языка преобладает принцип географический: между языком отдельных профессиональных или бытовых групп (земледельцев, рыбаков, охотников и т. д.) всегда существуют известные различия, но различия эти менее сильны, чем различия между говорами отдельных местностей. Наоборот, в дифференциации литературного языка принцип специализации преобладает над географическим: образованные люди, происходящие из разных местностей, говорят и пишут не совсем одинаково, и по языку произведений писателя часто можно легко определить, откуда он родом, но гораздо сильнее выступают в литературном языке различия по видам специально

1

Лудольф Г. В. Русская грамматика. Л., 1937. С. 113.

2

Там же. С. 47.

го применения, например различия между языком научной прозы, деловой прозы, художественной прозы, поэзии. Разговорный язык может быть чисто литературным, чисто народным или представлять собой смесь литературного и народного языков в различных пропорциях. Если помнить о том, что как народный, так и литературный языки не остаются неизменными, а, наоборот, непрерывно развиваются, притом каждый по своим законам и в своем направлении, то получается очень сложная картина жизни языка.

Называя русский народный язык славянским, мы этим хотим сказать, что язык этот путем постепенных изменений развился из более древнего языка, из которого путем ряда других изменений развились языки польский, чешский, сербохорватский, болгарский и т. д. Этот древний язык, из которого путем различных изменений развились все славянские языки, мы называем общеславянским праязыком, или праславянский языком. В свою очередь этот праславян-ский язык был языком индоевропейским, т. е. развился путем разных изменений из того же индоевропейского праязыка, из которого путем разных других изменений развились языки индийские, иранские, армянский, греческий, италийские (во главе с латинским), кельтские, германские, балтийские (т. е. литовский, латышский и вымерший древнепрусский) и албанский.

Когда мы говорим, что праславянский язык развился из индоевропейского праязыка, а русский язык — из праславянского, то при этом представляем себе следующий процесс: любой живой народный язык всегда заключает в себе несколько диалектов, каждый из которых стремится к обособлению; обычно все диалекты одного языка развиваются параллельно и претерпевают более или менее одновременно одни и те же изменения; но наряду с этими общими всем диалектам данного языка изменениями каждый отдельный диалект претерпевает и другие изменения, свойственные лишь одному ему или разве еще некоторым соседним диалектам; с течением времени таких диалектических изменений накапливается все больше и больше, нарушается и самый параллелизм развития, т. е. даже одни и те же изменения в разных диалектах следуют друг за другом не в одном и том же порядке, что еще углубляет различие между диалектами; наконец наступает такой момент, когда изменения, общие всем диалектам данного языка, вообще перестают возникать, а возникают лишь изменения, свойственные отдельным диалектам или группам таких диалектов; с этого момента данный язык можно считать уже распавшимся, т. е. утратившим свое единство как субъект эволюции, и единственными субъектами эволюции оказываются уже отдельные диалекты.

С того момента, как развитие данного диалекта настолько уклонится от развития соседних диалектов, что представители этих диалектов утратят возможность свободно понимать друг друга без посредства переводчика, можно считать, что данный диалект превратился в самостоятельный язык. Таким образом, утверждая, что народный русский язык развился из праславянского, мы утверждаем, что русский язык в каких-то очень древних стадиях своего развития был диалектом праславянского языка, существовал особый прарусский диалект, точно так же, как и другие диалекты — прапольский, прачешский и т. д. Наречия, на которые распался праславянский язык, составляют три группы: южнославянскую, западнославянскую и русскую, или восточнославянскую. Русских, или восточнославянских, наречий три: великорусское, белорусское и малорусское. Каждое из них подразделяется на несколько диалектов, например, великорусское — на северновеликорусский, южновеликорусский и переходный средневеликорусский. Существует довольно широкая полоса говоров, переходных от великорусского к белорусскому наречию, а также от белорусского к малорусскому; но и само белорусское наречие можно рассматривать как ряд переходных говоров, связующих великорусское наречие с малорусским. Все восточнославянские наречия являются потомками одного и того же диалекта праславянского языка, и этот диалект можно обозначить как «общерусский праязык».

Если мы присмотримся к литературным языкам современной Европы, то заметим, что каждый из этих литературных языков распространен по сильно дифференцированной лингвистической территории, обнимающей несколько сильно отличных друг от друга наречий. При этом ни один из этих больших литературных языков Европы не совпадает вполне ни с каким живым народным говором. Явления эти не случайны, а коренятся в самой природе литературных языков и наблюдаются не только в Европе, но и во всех других частях света, где только существуют действительно большие литературные языки. Дело в том, что назначение настоящего литературного языка совершенно отлично от назначения народного говора.

Настоящий литературный язык является орудием духовной культуры и предназначается для разработки, развития и углубления не только изящной литературы в собственном смысле слова, но и научной, философской, религиозной и политической мысли. Для этих целей ему приходится иметь совершенно иной словарь и иной синтаксис, чем те, которыми довольствуются народные говоры. Конечно, в самом начале своего возникновения всякий литературный язык исходит из основ какого-нибудь живого говора, обычного городского и иногда даже простонародного. Но для того чтобы действительно осуществить свое назначение, литературному языку приходится сочинять массу новых слов и вырабатывать особые синтаксические обороты, зафиксированные гораздо строже и определеннее, чем в народном говоре. Все это, по существу, является насилованием и коверканьем народного говора, лежащего в основе данного литературного языка, и чем эта народная основа сильнее чувствуется, яснее проступает наружу, тем интенсивнее становится ощущение насилования и коверканья, а это ощущение, разумеется, мешает свободному пользованию литературным языком. Когда новые слова, вводимые в литературный язык в силу необходимости, состоят из элементов словарного материала данного народного говора, то ассоциативная связь этих элементов с теми конкретными значениями, которые они имеют в народном просторечии, сохраняется, и это мешает воспринимать новые слова в том значении, которое желает им приписать литературный язык.

В силу всего этого для литературного языка всегда крайне невыгодно быть слишком близким к какому-нибудь определенному современному народному говору, и при естественном развитии всякий литературный язык стремится эмансипироваться от неудобного и невыгодного родства с народным говором. Но в то же время слишком большое расхождение литературного языка и современных народных говоров время от времени тоже становится неудобным. Народные говоры в звуковом и грамматическом отношении развиваются обычно скорее, чем языки литературные, развитие которых в этом отношении искусственно задерживается школой и авторитетом классиков. Поэтому наступают моменты, когда литературный язык и народные говоры представляют настолько различные стадии развития, что оба они несовместимы в одном и том же народно-языковом сознании. В эти моменты между обеими стихиями — архаично-литературной и новаторски-говорной — завязывается борьба, которая кончается либо победой старого литературного языка, либо победой народного говора, на основе которого в этом случае создается новый литературный язык, либо, наконец, компромиссом.

При этом следует заметить, что именно отдаленность нормального литературного языка от какого бы то ни было живого современного народного говора способствует тому, что этот язык распространяется на территории не одного, а нескольких говоров. Все эти особенности литературных языков следует всегда иметь в виду при рассмотрении истории русского и любого славянского языка.

К началу XIX в. после Ломоносова и с явлением великого поэта и сановника Державина произошло слияние официально-книжного и литературного языка, опирающегося на традиции церковно-славянского. Требовался последний благотворный шаг, который сделал Пушкин. Но для того чтобы иметь представление о происхождении и современных свойствах русского литературного языка, можно сопоставить его историю с историей других современных славянских литературных языков. Кроме русского литературного языка, преемником староцерковнославянской традиции является, как уже говорилось, только современный болгарский литературный язык. У болгар и сербов не произошло параллельных русским процессов смены средневековой литературы литературой нового типа. Дело обстояло совершенно иным образом. Болгарская и сербская литературы испытали более чем четырехвековой перерыв в своем развитии. Этот прискорбный культурно-исторический феномен прямо вытекает из оккупации в средневековье Балкан турецкой Османской империей.

Болгары — славянский народ, но название этого народа происходит от названия тюрского кочевого племени булгар, в VII в. н. э. под предводительством хана Аспаруха занявшего на Дунае земли семи славянских племен. На этих землях Аспарух основал свое Болгарское царство со столицей в городе Плиска. Вскоре завоеватели были ассимилированы несравненно более многочисленной славянской средой. В 1371 г. болгарский царь Иван Шишман после десятилетий все более слабнущего сопротивления признал себя вассалом турецкого султана Мурада I. Затем в 1393 г. турки взяли тогдашнюю болгарскую столицу Велико-Тырново. Через три года была взята штурмом последняя опора болгарской государственности — город Видин (1396). В Софии обосновался турецкий наместник.

Сербия попала под турецкое иго после своего поражения в битве с турками на Косовом Поле (1389), то есть примерно в те же годы (на Руси на девять лет раньше состоялась битва с татарами на Куликовом поле, имевшая для русских совсем иной исход). Только в 1791 г. в Вене стала издаваться первая сербская газета «Сербские Новини». В 1806 г. появилось первое печатное болгарское произведение «Еженедельник» Софрония Врачанского. Болгарский монах Паисий в 1762 г. написал проникнутую стремлением к национальной независимости историю болгар, которая десятилетиями распространялась в рукописи, а издана была только в 1844 г.

Старый сербско-церковнославянский язык тоже погиб в эпоху турецкого владычества, так что богослужебный язык сербской церкви есть церковнославянский язык в русской редакции. Недаром сегодня многие русофилы Сербии говорят, что здесь испокон века проходит граница Русского мира. В XVIII в., в эпоху постепенного обрусения упрощенно церковнославянского светско-литературного языка в России, этот особый тип тогдашнего русского литера турного языка проник и к сербам, породив у них так называемый славяносербский язык (точнее, русско-церковнославянский язык с сербизмами), употреблявшийся сербскими писателями довольно долго, до начала XIX в. Но эта традиция тоже прервалась столь резко, что современный сербохорватский литературный язык почти не имеет с предшественником ничего общего. Современный сербохорватский литературный язык возник на основе простонародного говора, как мы уже упоминали, создателем этого языка был смелый реформатор Вук Караджич.

В эпоху романтизма у болгар и сербов начинает складываться художественная литература. У ее истоков в Болгарии стоят упомянутые поэты Петко Славейков (1827-1895), Любен Каравелов (1835-1879) и погибший в 28 лет (как Лермонтов и Петефи) революционер Христо Ботев (1848-1876). Это революционные романтики, яркому таланту которых проявиться в полную силу объективно мешало лишь отсутствие за их плечами необходимой национальной литературно-художественной традиции. Под большим плодотворным влиянием русской литературы работал великий болгарский поэт, прозаик и драматург Иван Базов (1850-1921), автор исторического романа «Под игом» (1890). По мнению Р. О. Якобсона, можно отметить «пересадку языковых и литературных норм» «в процессе создания новой болгарской литературы во второй половине XIX столетия под преимущественным влиянием русских литературных моделей. Тысячи русских слов вошли в болгарский литературный язык».

Средневековые чехи были мужественным и свободолюбивым народом. За полтора века до того, как реформаторское движение кальвинистов, лютеранцев и пр. раскололо католический мир, против католицизма боролись именно чехи, в частности, великий деятель чешской культуры, проповедник и церковный реформатор Ян Гус (1371-1415), настоятель Вифлеемской капеллы в старой части Праги, а впоследствии ректор Пражского университета. Чтобы распространить свои учения, Гус не только проповедовал с кафедры: он также приказал расписать стены Вифлеемской часовни рисунками с назидательными сюжетами, сложил несколько песен, которые стали народными, и провёл реформу чешского правописания, сделавшую книги более понятными для простого народа. Хорошо известен его латинский труд «Чешская орфография». Именно он добился передачи каждого звука речи отдельной буквой: он разработал диакритические знаки (те, что пишутся над буквами). Собор в Констанце приговорил священника-народолюбца к сожжению, что и было публично совершено 6 июля 1415 г. Нам, русским, это дико представить: примерно в это время Новгород, развивая

1

Якобсон Р. О. Работа по поэтике. С. 61.

демократию, вводит срок полномочий посаднику и тысяцкому, а Андрей Рублёв начинает писать свои первые светоносные фрески. Правда, позже раскол привел и у нас к сожжениям в неприступных срубах и к самосожжениям...

Западнославянские литературные языки с самого начала не состояли ни в какой связи со староцерковнославянской традицией. Правда, эта традиция в свое время проникла в Чехию, но не пустила глубоких корней и умерла, не оказав сколько-нибудь значительного влияния на старочешский язык. Он сложился как письменный язык совершенно самостоятельно в XIII в. (вероятно, даже раньше) и очень рано стал языком не только государственным, но и литературным. В основе его лежал живой разговорный язык чешских горожан, но литературность придана была ему главным образом многочисленными переводами с латинского и немецкого, сыгравшими для него ту же роль, что переводы с греческого для церковнославянского: новые слова создавались из чешского наречия путем калькирования немецких и латинских слов. Эту методику потом использовали Грушевский и его последователи, создавая современный украинский язык и заменяя старославянские слова польскими или немецкими. Первоначально диалектически довольно пестрый старочешский язык с течением времени все более выравнивался, опираясь на средне-чешское наречие. Благодаря деятельности Яна Гуса и так называемых чешских братьев чешский язык к XVI в. принял совершенно оформленный вид. Но неблагоприятно сложившиеся геополитические обстоятельства прервали его дальнейшее развитие, и чешская литературная традиция на долгое время почти совершенно иссякла. Только в конце XVIII и в начале XIX вв. началось возрождение чешского литературного языка. При этом деятели чешского возрождения обратились не к современным народным говорам, а к прерванной традиции старого чешского языка конца XVI в. Характерным для чешского литературного языка является усиленное создание новых слов для замены иностранных. Исторически это было вызвано необходимостью, так как в силу усиленной германизации и долгого перерыва национальной литературно-языковой традиции чехи в начале XIX в. почти разучились говорить по-чешски. При этом новые слова, разумеется, являются большею частью кальками соответствующих иностранных, подчас искусственными и довольно неуклюжими. Это обилие искусственно созданных новых слов еще усиливает отличие литературного языка от народных говоров и даже от интеллигентского просторечия, в котором немецкие слова продолжают играть видную роль.

1

См., напр.: Широкова Л. Г. Чешский язык. М., 1961: 1977; Тихомирова Т. С. Польский язык. М., 1978.

Века угнетения в Австро-Венгерской империи и онемечивания не прошли даром. В 1938 г. кое-кто в Чехии обреченно ощутил, что вернулись привычные хозяева — немцы... Послевоенное развитие литературного чешского языка связано с опорой на старочешский язык.

Язык старопольский, как мы уже упоминали, стал литературным гораздо позднее чешского, испытав на себе чрезвычайно сильное чешское влияние. В своей основе старопольский литературный язык развился из разговорного языка польской шляхты, и эта его связь с определенным сословием, а не с определенной местностью сказалась в том, что он с самого своего начала не отражал никаких специфически местных, диалектических черт и почти никогда не совпадал ни с одним местным народным говором: в то время как, например, русский литературный язык в отношении произношения может быть определенно локализован в области средневеликорусских говоров, которые, стекаясь, как языки, с четырёх сторон света, слились в московский говор, что доказал Фёдор Буслаев. А вот польский литературный язык вовсе не поддается локализации на диалектической карте этнографической Польши. Литературная традиция польского языка с XIV в. никогда не прекращалась, так что в отношении продолжительности и непрерывности литературной традиции польский язык среди славянских литературных языков занимает следующее место после русского. Может быть, поэтому Польша дала столько выдающихся поэтов от Мицкевича до Броневского.

В связи с западнославянскими литературными языками многие исследователи рассматривают и современный украинский литературный язык. Хотя народный украинский язык является ближайшим родичем народного языка великорусского, по сути, одним из диалектов (например, в начале XX в. считалось, что самым непонятным и отличным от московского говора является псковский диалект), но тем не менее украинский литературный язык примкнул не к русско-церковнославянской, а к польской, т. е. западнославянской литературно-языковой традиции. Обстоятельство это, сегодня особенно подчёркиваемое с украинской стороны, требует специального рассмотрения и освещения. Прежде всего, постоянно возникает вопрос, как относятся друг к другу украинское (малорусское) и великорусское наречия: являются ли они самостоятельными языками или только диалектами одного языка? Как это ни странно, но ответить на этот вопрос одними средствами языковедения невозможно. Для решения этого вопроса никаких общих объективных норм не существует: многое зависит от степени чуткости данного народа к языковым различиям, а эта чуткость у всех народов неодинакова. В частности, относительно русских племен следует отметить, что там, где малороссы и великороссы живут друг с другом бок о бок, например, в некоторых частях Белгородской, Воронежской и Курской областей, на Кубани и Донбассе, они без труда понимают друг друга, причем порой каждый говорит на своем родном говоре, почти не приспособляясь к говору собеседника. Правда, в этих случаях встреча происходит обычно между представителями южно-великорусских говоров, с одной стороны, и северомалорусских или восточноукраинских говоров — с другой; наверное, если бы встреча произошла между архангельским помором и буковинским гуцулом, то взаимное понимание оказалось бы более затрудненным. Но на это можно только возразить, что саксонцы и тирольцы тоже почти не понимают друг друга, когда говорят на своих родных говорах, а венецианцы и сицилианцы просто друг друга не понимают.

Таким образом, различия между основными русскими (восточнославянскими) наречиями — великорусским, белорусским и малорусским — не настолько глубоки, чтобы затруднять взаимное общение представителей этих наречий. Что касается давности этих различий, то она тоже сравнительно незначительна. Звуковые особенности, отделяющие друг от друга три основных русских наречия, не древнее середины XII в.; словарные различия — каковые особенно важны, ибо более всего затрудняют взаимное общение, — возникли преимущественно в эпоху польского владычества над западной Русью и сводятся главным образом к наличию в малорусском и белорусском народных языках огромного количества полонизмов (т. е. слов и выражений, либо прямо заимствованных из польского, либо созданных по образцу польских), чуждых великорусским народным говорам. Таким образом, ни о глубине, ни о древности различий между тремя основными русскими (восточнославянскими) наречиями говорить не приходится.

Но даже если бы различия между великорусским и малорусским наречиями были гораздо глубже и древнее, чем они есть на самом деле, из этого отнюдь не следовало бы, что украинцам было необходимо создать себе особый литературный язык, отличный от русского. Надо вообще предостеречь от довольно распространенного предрассудка, будто существование сильных различий между двумя наречиями неминуемо влечет за собой (или должно повлечь) и создание для каждого такого наречия особого литературного языка. Живые языки современной Европы самым решительным образом противоречат этому обывательскому мнению. Каждый из больших литературных языков Европы (французский, итальянский, английский, немецкий) господствует на территории, лингвистически гораздо менее однородной, чем территория русских племен. Различия между нижненемецким (Plattdeutsch) и верхненемецким (Oberdeutsch)

или различия между народными говорами Нормандии на севере и говорами Прованса на юге не только сильнее, но и значительно древнее различий между малорусским, белорусским и великорусским говорами.

Литературный язык как проявление высшей духовной культуры ищет выразительные средства, чтобы передать во всей полноте такие оттенки мыслей и пророчеств, которых не было прежде, такие понятия и представления, которые в сознании необразованных или малообразованных народных масс просто не существуют и потому не нашли словесного выражения в обиходном языке. Таким литературным языком для большинства образованных малороссов был русский литературный язык, что и доказал гениальный Гоголь. Это, конечно, отнюдь не исключало применение простонародного малорусского языка в произведениях подходящего литературного жанра, в которых писатель намеренно становился на точку зрения простолюдина. К этому жанру относятся подражания народным песням, рассказы из народного быта с намеренно подчеркнутым местноэтнографическим колоритом и книжки с картинками, популяризующие известные научные, технические сведения или нужные религиозные, политические и философские учения. Но известная часть украинской интеллигенции сделала ставку на национальную обособленность и захотела создать на основе малорусского наречия настоящий литературный язык, применимый не только в вышеупомянутых жанрах, но и во всех других, способный стать вместилищем интеллекта и культуры для всей украинской интеллигенции. Убитый националистами писатель и журналист Олесь Бузина в своих книжках посвятил много страниц потугам таких свидомых интеллигентов и метаниям украинских писателей, которые и любили русскую литературу, и открещивались от неё, как Иван Франко. Сегодня эти методики приобретают карикатурный характер, но язык берёт своё. Украинский поэт-сказочник Сашко Лирник кричит о наступлении русского языка, а сам пишет для детей:

За р1кою край гори

Орютъ поле тракторы.

Через плесо, через луки

Чути i'xni перегуки:

«Брррате, ми перрремагаем,

Плуга й борррони тягаем!

По ярррам i по полям

Люди будутъ вдячш нам!..У

77 http://www.rospisatel.ru/bobrov-zametky67.htm.

На первом же занятии по славянской филологии с группой литературного творчества надо читать это стихотворение. Кто поймёт без перевода, тот восточный славянин. А кому переводить надо — не знаю, получится ли из него русский литератор. Хотя прежде «Завещание» Шевченко в школе наизусть учили в переводе, что смешно: там, как подсчитали лингвисты, 60 % общерусских слов. Примерно такое же соотношение остаётся в живой речи, но только не в речи свидомых политиков и дикторов ТВ. Типичный представитель журналистской обслуги националистов Сергей Грабовский в газете «День» написал статью «Как перекодировать систему смыслов на ТВ». Любимые слова таких неславянских типов: «перекодировать — украинизировать». Он вещает: «Проблема теперь в том, чтобы в Украине как можно быстрее сделать то, что сумела сделать Западная Германия, начиная со второй половины 1940-х, — избавиться от советского языка в самом широком понимании этого понятия. Да, это внесет серьезный дискомфорт в быт миллионов наших сограждан, которые от роду привыкли к салату “Оливье” под “голубые огоньки”. Но, уважаемые читатели, не только эти “огоньки”, но и традиционная советская рецептура салата, который, в сущности, незаконно назывался в СССР “Оливье”, — это последствия тоталитаризма, который подгонял под свои мерки и примитивизировал в рамках своей мифологии абсолютно все, включая кулинарное искусство. Поэтому замена “сталинизма с человеческим лицом” в виде новогодних “огоньков” и советских или неосоветских телефильмов с известными всем персонажами должна идти прежде всего не путем запретов, а путем создания действительно качественного отечественного телепродукта, не менее питательного, чем настоящий 78 оливье»...

Некомфортно — и ладно! Но от какого «советского языка» освобождалась Западная Германия? Что такое «настоящий оливье»? — плевать он хотел на логические вопросы, поскольку даже не знает, что «настоящий» салат оливье придумал ресторатор с этой фамилией ещё до революции в трактире на Трубной площади, пусть почитает книгу потомка истинных казаков Владимира Гиляровского! Но зачем ему, космополиту, такие книги? Он лично готов изничтожить носителей русской культуры.

Полный отказ от церковнославянского преемства был бы и изменой всему прошлому Украины, так как введение церковнославянского языка в России и сохранение чистоты русско-церковнославянской традиции теснейшим образом было связано, как мы уже писали, именно с Украиной. Даже в эпоху польского владычества и борьбы с унией тот же Киев явился очагом не только охранения

78 День. №31. 2016. С. 2.

церковнославянской традиции, но и первой систематической нормализации церковнославянского языка русской редакции: до Ломоносова все грамотные русские (и даже нерусские православные славяне) учились церковнославянскому языку по грамматике украинского ученого Мелетия Смотрицкого. Могилян-ская академия была оплотом древнерусской и славянской традиций, а теперь стала оплотом украинского национализма: здесь не только преподаётся всё на мове, но студенты могут «заложить» преподавателя, если услышат, как он разговаривал с коллегой по-русски.

Русский язык из всех современных славянских литературных языков имеет наиболее долгую и непрерывную литературно-языковую традицию. Путем преемства он восходит к староцерковнославянскому, т. е. к потенциально общеславянскому литературному языку конца эпохи праславянского единства. Эта преемственная связь со старой и продолжительной литературно-языковой традицией сообщает русскому языку целый ряд преимуществ. Их подробно рассмотрел в своём пособии «Введение в славяноведение» Юрий Минералов, который читает этот курс в Литературном институте. Прежде всего, считает он, преимущество есть даже чисто внешнее: однородность и устойчивость самого внешнего облика русского литературного языка. Такая устойчивость и однородность могут существовать только у языков, опирающихся на продолжительную чисто литературно-языковую традицию и поэтому совершенно независимых от народных говоров. Это особенно ясно при сравнении с языками, не имеющими традиции и созданными на основе народных говоров. Так, словацкий литературный язык сначала базировался на западнословацком, потом стал базироваться на среднесловацком наречии, причем долгое время каждый писатель считал себя вправе писать на своем родном говоре, и диалектическую стабилизацию словацкого литературного языка и до сих пор нельзя еще признать окончательно законченной. Еще в большей мере это справедливо относительно украинского литературного языка, где неустойчивость и разнородность настолько велики, что практически под общим именем украинского языка существуют несколько довольно отличных друг от друга языков — галицийский, буковинский, карпа-то-русский, восточноукраинский и т. д.

Но главные преимущества русского языка, зависящие от его преемственной связи со староцерковнославянским языком, касаются не внешней, а внутренней, выразительной его стороны. Благодаря органическому слиянию в русском литературном языке церковнославянской традиции с великорусской разговорной стихией словарь русского языка необычайно богат. Богатство это заключается именно в оттенках значений слов. Целый ряд представлений до пускает по-русски два словесных выражения: одно по своему происхождению церковнославянское, другое — русское. Оба словесных выражения дифференцируются в своем значении, притом либо так, что церковнославянское слово получает торжественный и поэтический обертон, отсутствующий у соответствующего русского (ладья — лодка, перст — палец, око — глаз, уста — рот, чело — лоб, дева — девушка, дитя — ребенок, великий — большой, согбенный — согнутый, хладный — холодный и т. д.), либо так, что церковнославянское слово имеет переносное и более абстрактное, а русское — более конкретное значение (обратить — оборотить, небрежный — небережный, страна — сторона, глава — голова, оградить — огородить, откровенный — открытый, равный — ровный, краткий — короткий, чуждый — чужой, влачить — волочить, вопросить — спросить, разница — розница, биение — битье, древесный — деревянный и т. д.). Эти соотношения оттенков значений обычны; лишь очень редко наблюдается обратное соотношение, когда, например, русское слово имеет специфический поэтический обертон, а церковнославянское ощущается как прозаическое (шлем — шелом, плен — полон, между — меж). Это лишь один пример богатства церковнославянского наследия. Из факта сопряжения в словаре русского литературного языка этих двух основных стихий проистекает, например, и совершенная техника образования новых слов. Когда надо выразить какое-нибудь понятие, для которого в языке нет точного специального слова, то поневоле приходится сочинять новое слово, причем это новое слово либо состоит из двух уже существующих слов (слитых или не слитых воедино), либо образовано при помощи разных суффиксов и префиксов от уже существующего слова по образцу других уже существующих. И вот тут-то русскому литературному языку приходит на помощь его церковнославянская словарная стихия, а с другой стороны — свободные заимствования из иностранных языков. И это громадное преимущество, которого не понимают самостийники, например, в словаре современного украинского языка вместо интернационального слова-термина «фильтр» указано чисто украинское «цедилка», но только глухой к слову человек не понимает разницы: марлевая цедилка годится для того, чтобы процедить настойку, а свежесваренную горилку надо пропустить через угольный фильтр. Пусть украинские горе-лингвисты спросят у простого народа.

Вместо строгой классификации современных славянских литератур (это просто невыполнимая задача в рамках краткого курса!) хотел бы в свободной форме представить штрихи к портретам нескольких ярких славянских поэтов и поэтесс, из которых, кстати, проступает выдающаяся роль русской литературы в строительстве и сплочении духовного мира славянства. Например, выдающаяся поэтесса Марина Цветаева признавалась: «Чехия осталась у меня в памяти как один синий день и одна туманная ночь. Бесконечно люблю Чехию...», — писала скиталица. Она прожила в Чехии, будучи в эмиграции, три года — с 1922 по 1925-й гг. Много веков славянскую Чехию хотели онемечить, теперь некоторые исследователи утверждают, что чехи потомки... кельтов, а другие и вовсе тоскуют по Австро-Венгерской империи. Мой гид — еврей из России, в бывшем немецком городе Праги Малая страна заявил: «Чехи — это немцы, которые говорят на славянском наречии». Но гениальная Цветаева написала как припечатала:

Посерев от боли,

Стонут Влтавы воды:

— Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы.

Эти две строчки проходят рефреном через всё стихотворение и зачёркивают имперские иллюзии... Кто же возглавил Чехию и дал ей почти 20 лет свободы? Томаш Гарриг Масарик, который родился 7 марта 1850 г. в Гёдинге, в Моравии, входившей в Австрийскую империю, а умер 14 сентября 1937 г. в Ланах (уже Чехословакия). Чешский социолог и философ, общественный и государственный деятель, один из лидеров движения за независимость Чехословакии стал после создания государства первым президентом республики (1918-1935). Памятник ему возвышается в Пражском Граде. Мы знаем, что после «бархатной революции» Чехословакия распалась на две страны, но характерно, что чтимый в Чехии Масарик не был по крови чехом! Отец, Йозеф Масарик, был словаком из венгерской части Австро-Венгрии, мать, Тереза Ма-сарикова (в девичестве — Кропачкова), — немкой из Моравии. Масарик родился в простой рабочей семье. Учился в Брно, Вене и Лейпциге, в 1882 г. стал профессором Пражского университета. Его работы были посвящены истории философии (в том числе написал книгу о русской философии, печатался в России на русском языке), социологии и истории; рано начал выступать как идейный вдохновитель национального движения. Очень много сделал для утверждения славянофильства в Европе и в Чехии. После революции в Праге оказались многие русские беженцы, и Масарик помогал тем, кто не умел талантом добиться какого-то материального благополучия на чужбине, как та же Марина Цветаева. Президент содействовал образованию молодежи, помогая созданию русских гимназий в Чехословакии. В Праге возник русский университет, который, конечно, сгинул вместе со славянским единством к концу XX в. Университет в Брне, где есть кафедра русистики, носит имя Масарика.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >