Мифознатец Афанасьев

Широкому кругу читателей Александр Афанасьев известен как издатель «Народных русских сказок». Менее известно, что он издал еще «Народные русские легенды» и «Русские заветные сказки». И, пожалуй, только специалисты знают, что он был автором большого трехтомного исследования «Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими знаниями других родственных народов». Подобного труда до А. Н. Афанасьева не знала не только русская, но и западная наука. Увы, нет пророка в своем отечестве, и выдающийся труд в нашей стране не был востребован в полной мере.

Прижизненное издание труда Афанасьева являлось библиографической редкостью, оно не преподавалось даже в Литературном институте, хотя без такого знания нельзя представить русского литератора. В одном из интервью последний выдающийся метафорист XX в. Юрий Кузнецов на вопрос об истоках его поэтического творчества ответил честно: «Господь меня надоумил найти и проштудировать “Поэтические воззрения” Афанасьева». Они пробудили в душе молодого дарования глубины метафорического языка, отсюда все его потрясающие строки: «Я скатаю Родину в яйцо», «В тени от облака мне выройте могилу», «На земле не хватает земли» и множество других сквозных сильных образов.

В 1982 г. «Современником» была издана тиражом 75 тыс. экземпляров книга «Древо жизни», где были собраны главы из выдающегося труда, за ней гонялись на черном рынке. В 1995 г. издательство «Советский писатель» издало трехтомник полностью тиражом лишь 10 тыс. экземпляров, но он уже был недоступен по цене многим студентам и аспирантам, а по сути, мало кому нужен в расколотом и кровоточащем славянском и русском мире. Особое значение труда Афанасьева заключено в богатстве громадного собранного материала, в установлении живых связей языка и предания в историческом развитии. Но все предания были забыты, а поэтический язык — захламлен. Правда, и в XIX в. ученый бросил вызов официальной идеологии, терпел многие лишения, потому и ушел из жизни преждевременно.

Зато с отменой цензуры не раз издавались его «Русские заветные сказки», которые известны своим эротическим содержанием и содержат ненормативную лексику. Текст представленных русских заветных сказок некоторым читателям может показаться непристойным или оскорбительным, но надо понимать, что это фольклорный труд. Вот, например, в сказке попадья обманывает попа, выдавая бурлака за братца: «Поп воротился, прошёл шагов с тридцать, остановился и глядит: далеко ли они ушли? А бурлак тем временем повалил матку на пригорок, взлез на неё и ну отжаривать на прощанье; а чтобы ловчей надуть попа, надел ей на правую ногу свою шапку и велел задрать ногу-то кверху. Вот е..т её, а попадья то и дело ногой да шапкой качает. Поп стоит да смотрит.

— Вишь,— говорит сам себе,— какой родственный человек-то! Далеко ушёл, а все кланяется да шапкою мне махает!..».

Но, во-первых, ничего особенного в этого глаголе «е..ть» нет. Это происходит от старославянского глагола, обозначающего движение, а, во-вторых, все древние сказки, обряды, ритуалы, связанные с темой плодородия и продолжения рода, переполнены подобными словами, а ведь Афанасьев вышел из глубинной и песенной России.

1

100 великих славян. М. Вече, 2014. С. 288.

Александр Николаевич родился 11 июля 1826 г. в уездном городке Богу-чаре Воронежской губернии. Вскоре семья переехала в город Бобров той же губернии, где отец будущего ученого долгое время был стряпчим (ходатаем по судебным делам). Он любил читать, и у него была «довольно порядочная» по тому времени библиотека, оставшаяся от деда. «Отец, — вспоминал Александр Николаевич, — решил дать каждому из нас, четырех братьев, полное воспитание и с малыми своими средствами всю жизнь хлопотал об этом...».

Когда Александру исполнилось одиннадцать лет, отец отдал сына в воронежскую губернскую гимназию. В 1844 г. Афанасьев уехал в Москву и поступил в Московский университет на юридический факультет. Большое влияние оказали на него блестящие лекции Федора Буслаева — выдающегося филолога-русиста и фольклориста. В 1847 г. Афанасьев дебютировал в журнале «Современник». С большим трудом он устроился работать в Главный архив иностранных дел. Идея создания свода русских сказок «наподобие братьев Гримм» родилась у него в 1851 г., и Совет Русского географического общества постановил передать своему члену собрание народных сказок. Около 1 000 сказок подарил молодому коллеге Владимир Даль, некоторые сказки он записал сам.

Выпуски собрания русских сказок вызвали огромный интерес современников. Была и серьезная критика в лице Н. А. Добролюбова. В 1858 г. (по выходе первых четырех выпусков) он писал о сборнике как об «исполненном добросовестно и с любовью... Сборник г. Афанасьева превосходит другие по своей полноте и по точности, с какою старался издатель придерживаться народной речи, даже самого выговора». Недостатком сборника А. Н. Афанасьева, как и других, Н. А. Добролюбов считал «отсутствие жизненного начала» в комментариях. Он требовал большего внимания к явлениям социального порядка: материальному положению и настроениям крестьянства. То есть была сформулирована целая программа для собирателей народной поэзии.

Годы пребывания на государственной службе были самыми плодотворными в жизни А. Н. Афанасьева. Но постоянный интерес его к языческим верованиям и творчеству народа, пропаганда фольклора вызывали резкое недовольство властей — церковных и светских. Ученый и филологический азарт исследователя путали с идеологией, с пропагандой язычества. А ведь это было проникновением вглубь языка, верований и обрядов. «Чтобы нагляднее показать то важное влияние, какое имели на создание примет, гаданий, снотолкований и вообще поверий язык и наклонность народного ума во всем находить аналогию, мы приведем несколько примеров... Не должно кормить ребенка рыбою прежде, нежели минет ему год; в противном случае он долго не станет говорить: так как рыба нема, то суеверие связало с рыбною пищею представление о долгой немоте ребенка». Практичный и непоэтичный ум современного человека считает рыбу просто опасной пищей из-за костей, а тут — метафора! «Не ешь с ножа», — крикнут невоспитанному человеку, а в этом тоже скрыт глубинный смысл: «Не должно есть с ножа, чтобы не сделаться злым, — по связи понятий убийства, резни и кровопролития с острым ножом».

И так постоянно — в труде, в быту, при общении с природными стихиями — проявлялся и выявлялся древний славянский взгляд иа мир. Сегодня он почти утрачен, но и тогда воспринимался многими как пережиток или предрассудок. В 1862 г., по доносу провокатора, Афанасьев был уволен из архива без пенсиона и с запрещением впредь состоять на государственной службе. Материальные лишения, тяжелые жилищные условия, болезни, распродажа прекрасно подобранной и необходимой для работы библиотеки добивали ученого, который не прерывал работы. «Я сижу теперь за славянской мифологией, но работа подвигается медленно, и не знаю, успею ли нынешнее лето приступить к печатанию первого тома», — писал он П. П. Пекарскому 19 мая 1865 г. Громадное исследование стало последним трудом А. Н. Афанасьева, 23 октября 1871 г. он угас от чахотки. Похоронен А. Н. Афанасьев в Москве, на Пятницком кладбище, которое приютилось в районе Рижского вокзала среди городских громад, где жители почти утратили этот славянский поэтический взгляд на природу и гармоническую жизнь.

Вот что пишет учёный во вступлении: «Богатый и, можно сказать, единственный источник разнообразных мифических представлений есть живое слово человеческое, с его метафорическими и созвучными выражениями. Чтобы показать, как необходимо и естественно создаются мифы (басни), надо обратиться к истории языка. Изучение языков в разные эпохи их развития, по уцелевшим литературным памятникам, привело филологов к тому справедливому заключению, что материальное совершенство языка, более или менее возделанного, находится в обратном отношении к его историческим судьбам: чем древнее изучаемая эпоха языка, тем богаче его материал и формы и благоустроеннее его организм; чем более станешь удаляться в эпохи позднейшие, тем заметнее становятся те потери и увечья, которые претерпевает речь человеческая в своем строении. Поэтому в жизни языка, относительно его организма, наука различает два различные периода: период его образования, постепенного сложения (развития форм) и период упадка и расчленения (превращений). Первый период бывает продолжителен; он задолго предшествует так называемой исторической жизни народа, и единственным памятником от этой глубочайшей старины оста ется слово, запечатлевающее в своих первозданных выражениях весь внутренний мир человека. Во второй период, следующий непосредственно за первым, прежняя стройность языка нарушается, обнаруживается постепенное падение его форм и замена их другими, звуки мешаются, перекрещиваются; этому времени по преимуществу соответствует забвение коренного значения слов. Оба периода оказывают весьма значительное влияние на создание баснословных представлений.

Всякий язык начинается с образования корней или тех основных звуков, в которых первобытный человек обозначал свои впечатления, производимые на него предметами и явлениями природы; такие корни, представляющие собою безразличное начало и для имени, и для глагола, выражали не более, как признаки, качества, общие для многих предметов и потому удобно прилагаемые для обозначения каждого из них. Возникавшее понятие пластически обрисовывалось словом как верным и метким эпитетом. Такое прямое, непосредственное отношение к звукам языка и после долго живет в массе простого, необразованного населения. Еще до сих пор в наших областных наречиях и в памятниках устной народной словесности слышится та образность выражений, которая показывает, что слово для простолюдина не всегда есть только знак, указывающий на известное понятие, но что в то же время оно живописует самые характеристические оттенки предмета и яркие, картинные особенности явления. Приведем примеры: зыбун — неокреплый грунт земли на болоте, пробежь — проточная вода, леи (от глагола лить) — проливные дожди, сеногной — мелкий, но продолжительный дождь, листодер — осенний ветр, поползуха — мятель, которая стелется низко по земле, одран — тощая лошадь, лизун — коровий язык, куроцап — ястреб, каркун — ворон, холодянка — лягушка, полоз — змей, изъе-духа — злобный человек и пр.; особенно богаты подобными речениями народные загадки: мигай — глаз, сморкало, сопай и нюх — нос, лепетайло — язык, зевало и ядало — рот, грабилки и махалы — руки, понура свинья, лепета — собака, живулечка — дитя и многие другие, в которых находим прямое, для всех очевидное указание на источник представления». Разве это не раскрывает образный строй нашей выразительной речи? «Предмет обрисовывался с разных сторон, — продолжает Афанасьев, — и только во множестве синонимических выражений получал свое полное определение. Но должно заметить, что каждый из этих синонимов, обозначая известное качество одного предмета, в то же самое время мог служить и для обозначения подобного же качества многих других предметов и таким образом связывать их между собою. Здесь-то именно кроется тот богатый родник метафорических выражений, чувствительных к са мым тонким оттенкам физических явлений, который поражает нас своею силою и обилием в языках древнейшего образования и который впоследствии, под влиянием дальнейшего развития племен, постепенно иссякает. В обыкновенных санскритских словарях находится 5 названий для руки, 11 для света, 15 для облака, 20 для месяца, 26 для змеи, 35 для огня, 37 для солнца, и т. д.

В незапамятной древности значение корней было осязательно, присуще сознанию народа, который с звуками родного языка связывал не отвлеченные мысли, а те живые впечатления, какие производили на его чувства видимые предметы и явления. Теперь представим, какое смешение понятий, какая путаница представлений должны были произойти при забвении коренного значения слов; а такое забвение рано или поздно, но непременно постигает народ. То сочувственное созерцание природы, которое сопровождало человека в период создания языка, впоследствии, когда уже перестала чувствоваться потребность в новом творчестве, постепенно ослабевало».

Сегодня так ослабело, что мы уже не понимаем, например, многих примет, которые поражают при первом же прочтении труда Афанасьева. Чтобы нагляднее показать то важное влияние, какое имели на создание примет, гаданий, снотолкований и вообще поверий язык и наклонность народного ума во всем находить аналогию, мы приведем несколько примеров, смысл которых, казалось бы, ясен и без особенных ученых разысканий:

  • а) не должно кормить ребенка рыбою, прежде нежели минет ему год; в противном случае он долго не станет говорить: так как рыба нема, то суеверие связало с рыбною пищею представление о долгой немоте ребенка;
  • б) не должно есть с ножа, чтобы не сделаться злым — по связи понятий убийства, резни и кровопролития с острым ножом;
  • в) если при весеннем разливе лед не тронется с места, а упадет на дно реки или озера, то год будет тяжелый; от тяжести потонувшего льда поселяне заключают о тяжелом влиянии грядущего лета: будут или неурожай, бескормица, или большая смертность в стадах, или другая беда».

Нет, уже и это приходится толковать: нынешние мамы думают, что кормить ребёнка рыбой и есть с ножа — просто опасно, без всякого метафорического смысла. А вот опускание льда на дно на Селигере, куда я приехал в начале мая, обозначало только то, что рыба брать не будет.

Аииматические верования вообще все в природе (камни, деревья, воду, огонь и пр.) полагали живым. Отсюда, например, поклонение деревьям. Святой Стефан Пермский уничтожил в начале XV в. некую «прокудливую березу», которой поклонялось местное племя язычников-зырян. Для славян священным деревом была сосна — кладбища до сих пор стараются располагать под соснами (как, впрочем, вообще под деревьями). К числу священных деревьев, разумеется, принадлежал и дуб.

Суть и в том, что все в мифе, сколь бы фантастичным оно ни было, воспринималось древними славянами как полная правда, как объективная картина окружающего мира. При мифологическом восприятии окружающего все вокруг оживает, наполняется чудесами. В этом мире чудес надо быть постоянно начеку. Лес, вода, воздух населены сверхъестественными существами, животные могут говорить и т. д., и т. п.

Соответственно, это мир могучих витязей, обладающих невероятной для простого человека силой. Первые собиратели русских былин еще застали в их народных исполнителях людей с атавистическими чертами мифологического сознания.

Фольклорист А. Ф. Гильфердинг рассказывал: «Когда человек усомнится, чтобы богатырь мог носить палицу в 40 пуд или один положить на месте целое войско, эпическая поэзия в нем убита. А множество признаков убедили меня, что севернорусский крестьянин, поющий былины, и огромное большинство тех, которые его слушают, безусловно верят в истину чудес, какие в былине воображаются... Иногда сам певец былины, когда заставишь петь ее с расстановкою, необходимою для записывания, вставляет между стихами свои комментарии, и комментарии эти свидетельствуют, что он вполне живет мыслью в том мире, который воспевает».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >