Дерзание риска: социологические аспекты инноваций

Человеческая деятельность структурируется по многим критериям, как содержательным, так и формальным; для нашей темы мы используем только один критерий - новизны и, соответственно, выделим только два типа деятельности: инновационная и репродуктивная. Тип репродуктивной деятельности (как ясно из этимологии термина, буквально обозначающий воспроизводство уже сделанного по установленной норме, стандарту, шаблону, рецепту или «по памяти»), как говорят психологи, в новизне не нуждается, более того, она в подавляющем большинстве случаев принципиально ограничивается или запрещается. Можно спорить о том, вносится ли что-то новое в таких видах деятельности как, например, пошив по индивидуальному заказу, изготовление кулинарных изделий, строительные и ремонтные работы и многое другое. По-видимому, в таких видах деятельности новизны в точном смысле нет, если оценивать их с точки зрения технологии (методов, рецептов и т. п.), но в них, безусловно, есть вариации. В любом случае, доля риска здесь минимальна.

Что касается инновационной деятельности, то она, как правило, направлена на изменение технологии, логики, методов, рецептуры и пр. и уже поэтому связана с определенным уровнем риска. Под риском обычно понимается такая констелляция обстоятельств, которая способна вызывать неблагоприятные, непредусмотренные и незапланированные результаты (исходы) в самом процессе деятельности. Немецкий социолог Ульрих Бек ввел концепт, названный им «общество риска». В нем риск в социологическом смысле слова понимается как взаимодействие общества «с угрозами и опасностями, инициируемыми и производимыми процессом модернизации как таковым. В отличие от опасностей прошлых эпох, риски - суть последствия, связанные с угрожающей мощыо модернизации и порождаемой ею глобальной нестабильностью и неопределенностью. В обществе риска неизведанные и неожиданные последствия приобретают характер господствующей силы»1. Важно отметить, что с точки зрения Бека, генезис рисков - это не просто технико-технологические или даже научно-технические изменения, но именно процесс социальный. «В развитом обществе, - по его мнению, - социальное производство богатства систематически сопровождается социальным производством риска. Соответственно, проблемы и конфликты, связанные с распределением дефицита в обществе, соседствуют с проблемами и конфликтами, которые возникают вследствие производства, необходимостью определения и распространения рисков, порождаемых научно-техническими системами»[1] [2]. К ключевым характеристикам общества риска автор относит следующие. Во-первых, то, что риск всеобщ и неустраним (по принципу, загрязнили - убрали, почистили) и действует с эффектом бумеранга, то есть рано или поздно достигая тех, кто его производит или на нем наживается. Во-вторых, риски ведут к нарастанию процессов «экологического обесценивания и экспроприации». Имеется в виду не только локальное ухудшение экологической ситуации (загрязнение, запыление, эрозия и т. п.), но и стремление источника к распространению на окружающую территорию. В-третьих, современные опасности довольно часто не воспринимаются человеческими органами чувств. Отсюда возрастающее значение приобретают знание и науки о рисках. В-четвертых, высшего арбитра о социальной приемлемости рисков «попросту не может существовать». В-пятых, люди перестают думать об опасности тогда, когда «исключительные условия» превращаются в норму повседневного бытия. Это ведет к экологическому фатализму, позволяющему маятнику настроений качаться от «истерии к отрешенности».

Как видим, здесь имеются в виду главным образом экологические риски как непредвиденные последствия модернизации на основе научно-технических достижений. Безусловно, такой подход оправдан, и его актуальность только возрастает. Если же обратиться к истории науки и техники, то можно вспомнить учение Жан Жака Руссо (1712-1778) о «Золотом веке», в котором человек вел спокойную и счастливую жизнь, то есть традиционно занимался воспроизводством, без какого-либо риска, и только промышленное развитие «цивилизовало людей и погубило род человеческий». Спустя более двести лет на «науку о науке» обрушился Л. Н. Толстой. Он писал: «Большая часть технических приобретений опытной науки обращается не на пользу, а во вред человечеству»1. Правда, он также говорил и о науке истинной, настоящей, которая должна изучать не то, что «случайно заинтересовало нас, а то, как должна быть учреждена жизнь человеческая, - те вопросы религии, нравственности, общественной жизни, без разрешения которых все наши познания природы вредны или ничтожны»[3] [4].

Желание во избежание риска остановить научно-технический прогресс или хотя бы затормозить, поставить его под контроль наталкивается на растущие потребности человека, многие из которых являются ненасыщаемыми, особенно духовные; к тому же в самой природе человека заложено стремление к рискогенной деятельности, к преодолению риска. Отсутствие такого анализа серьезно ослабляет инвайронментальную парадигму, особенно в части таких ее установок, как: а) сострадание к другим живым существам (а питание?); б) «нет атомной энергетике» (а энергобезопасность?); в) предпочтение защиты среды, а не экономического роста (а конкуренция?) и др.[5]

В этой связи есть необходимость обратиться к персоналистскому пониманию феномена риска. Прежде всего отметим, что лучшие советские авиационные и ракетные конструкторы - А. Н. Туполев, В. М. Петляков, С. П. Королев, В. П. Глушко и другие - многие годы проработали в так называемых «шарашках» (тюремных конструкторских бюро), занимаясь безусловно инновационной деятельностью, о чем свидетельствуют созданные ими великолепные проекты самолетов и ракет. Разумеется, это было связано с огромным риском - не только техническим, но и личностным, даже семейным. Но утверждение Ю. Шрейдера, что «они могли творить за счет накопленного ресурса свободы»[6], вряд ли можно признать доказательным.

В психологии модель выбора риска была впервые сформулирована Дж. В. Аткинсоном в статье «Мотивационные детерминанты рискованного поведения», позже ее стали называть, как отмечает X. Хекхаузен, «базовой теорией мотивации достижения»[7]. Аткинсон выделил мотив успеха, то есть достижения результата, и мотив избегания неуспеха, то есть уклонения от действий, грозящих неудачным исходом; каждый из которых задает пропорционально соответствующую ценность: либо успеха, либо избегания неуспеха. Ценность успеха/ неуспеха описывается с помощью понятия побудительности, которая определяется только воспринимаемой сложностью задания. Субъективные вероятности успеха или неуспеха взаимодополнительны и равны в сумме единице. Ощущение успеха тем больше, чем меньше были шансы на него, а неуспеха - чем легче казалось задание. Надежда на успех активизирует деятельность, а опасение неудачи тормозит ее (тенденция к уклонению). Разность между тенденциями успеха и неуспеха задает выбор степени трудности задачи, а также энергичность последующей работы над ней. И то, и другое связано с внутренним риском: переоценка своих возможностей ведет к выбору непосильной задачи, а излишние опасения неудачи - консервируют личностный потенциал. Психолог М. С. Хорнер выявила еще один конструкт в выборе риска, а именно боязнь успеха. По ее словам, он присущ в основном девушкам, поскольку достижение успеха вредит их привлекательности среди окружающих, особенно мужчин. Многочисленные повторные исследования показали, что такой феномен является «популярным, но недоказанным»1.

Между тем феномен «избегания неуспеха», а следовательно, минимизации риска из-за реальной или преувеличенной боязни потерпеть неудачу (провалить дело, не справиться с заданием, не достичь поставленной цели) достаточно распространен. Известен пример, когда хороший инженер, назначенный директором авиазавода в 1942 г., когда нужно было и завод построить за Уралом, и выпускать продукцию, предпочел застрелиться. И таких случаев немало. В научной сфере есть высокопрофессиональные ученые, которые, тем не менее, отказываются выходить на публичную защиту диссертации, особенно докторской. При высокой мотивации должностного продвижения, более 15 % опрошенных стремятся избегать карьерного роста, связанного с руководством людьми. Такие примеры есть во всех областях и видах деятельности, что указывает, прежде всего, на их экзистенциальные источники - боязнь неудачи риска несоответствия, и лишь затем на условия и содержание деятельности.

С точки зрения риска в инновациях отметим проведенную социологами и психологами проверку выдвинутой М. Вебером идеи о связи протестантской этики с «духом капитализма». Не повторяя проведенный нами анализ[8] [9], отметим следующее. Протестантизм, особенно его кальвинистская ветвь, создал новую сотериологическую (спасительную) систему, в которой ставка делалась на позитивную мотивацию достижения (вера в успех), поведенческий ригоризм, аскезу, профессиональное призвание, терпение, ответственность и субсидиарность («помощь для самопомощи»), «Практически, - говорит Вебер, - это означает, что Бог помогает тому, кто сам себе помогает, что кальвинист, таким образом, сам “создает” свое спасение, правильнее следовало бы сказать - уверенность в спасении»[10]. Вывод М. Вебера о связи протестантской этики с духом капитализма подвергся эмпирической проверке на основе современных методик во второй половине XX в. Д. Макклелланд - инициатор первого исследования - предложил следующую интерпретацию веберовского вывода: «В ценностной атмосфере протестантской этики воспитание детей направлено прежде всего на формирование у них самостоятельности и личной ответственности, что благоприятствует развитию мотива достижения. Он, в свою очередь, побуждает к интенсивной предпринимательской деятельности, которая через реинвестирование прибылей и использование технических инноваций способствует ускоренному развитию экономики»1. Но если это так, то протестантские страны должны иметь преимущество перед католическими. Для проверки этой гипотезы вводились две новые переменные: индекс экономической мощи и индекс национального мотива достижения. Первый индекс измерялся по уровню потребления электроэнергии на душу населения с учетом различий в природных ресурсах. Второй определялся с помощью методики ТАТ (тематический апперцептивный тест), примененной к анализу рассказов из книг для школьников третьего класса. Предполагалось, что именно в этих рассказах наиболее четко выражается национальный дух каждой страны. Исследование показало, что «действительно, высокий национальный мотив достижения проявляется в ускорении экономического развития, а низкий - в его замедлении... Сопоставление экономической мощи протестантских и католических стран выявило преимущество первых»[11] [4]. Этот результат подтвердил в 1984 г. Д. Фрей, используя методику перекрестно-отсроченного панельного анализа (crossed-lag panel), однако эффект оказался меньшим, чем в предыдущих исследованиях. В странах, где представлены обе конфессии (США, Швейцария), «не удалось обнаружить различий между протестантами и католиками»[13], хотя были выявлены значимые различия между представителями разных социальных групп. В то же время американские социологи констатируют: «Протестантская этика, делающая упор на бережливость, честность, напряженную работу, жертвенность и взаимопомощь членов community (сообщества), становится все менее и менее распространенной в стране, которая с каждым годом превращается во все менее и менее протестантскую по своей сути»[14]. Из семнадцати названных А. Вульфом изменений в американской жизни на третье место поставлена драматическая модификация протестантского наследия (два первых касаются демографии и политики). Протестанты становятся заложниками своего «суперлиберализма» в области нравов. Как пишет О. А. Кармадонов, проводивший социологические исследования в штате Небраска, «протестантские церкви часто легими- тируют те тенденции американской общественной жизни, которые признаются “опасными” даже в академической среде»[15]. Имеются в виду такие «горячие» для США темы, как гендерная проблематика (первое место в рейтинге), однополая любовь и браки гомосексуалистов (второе место), относительно которых протестанты более терпимы, чем католики.

Обратим внимание на то, что протестантизм благословил, можно сказать, сакрализировал, тот поведенческий вектор, который мы условно назвали «дерзанием риска». Возможно, в этом одно из тех культурных последствий, которые, по словам Вебера, были «непредвиденными и даже нежелательными для самих реформаторов»1. Действительно, если речь идет о спасении, логичнее было бы подумать о гарантиях, исключающих или минимизирующих риск. Но тогда возникает вопрос, а зачем, вообще, люди рискуют. Конечно, есть много видов деятельности, особенно связанных с машинами, где риск неизбежен, и все усилия направляются на его предотвращение или компенсацию возможных потерь. Для этого разрабатываются многочисленные регламенты, а также проводятся актуарные расчеты всевозможных видов страхования. Здесь, как будто, все понятно, как и с природными катаклизмами - землетрясениями, извержениями вулканов, наводнениями, сходом лавин и прочее.

Но многие рискуют и там, где никаких внешних факторов такого поведения нет: казино и другие азартные игры, экстремальные виды занятий, типа спуска с Ниагары в бочке или лодке, популярность «зацеперов», слэклайнеров (канатоходцев) и т. д. Как выясняется, существуют гормоны или нейромедиаторы, выделяющиеся при осуществлении таких видов действий и оказывающие влияние на поведение и субъективные переживания. В карьерной борьбе такую роль играют адреналин и норадреналин, в действиях аффилиации (помощи) - дофамин и др. Но, как считает Макклелланд, «все попытки найти вещество, характерное для действий достижения, оказались бесплодными»[16] [17].

Вместе с тем «деятельность достижения, - по словам Хекхаузена, - является не биологическим, а социокультурным, опосредованным и передающимся из поколения в поколение мотивом»[18]. Он может принимать разные формы, если только речь идет о качестве выполнения и стандарте оценки, который воспринимается как обязательный.

В ситуации «дерзания риска» мотив достижения понимается как преодоление, как успешное выполнение работы, бросающей вызов («challenging work»). Излишне говорить, что любая действенная инновация связана именно с такой работой, непременно требующей и включающей механизм творчества. При этом важно учитывать, что распространенное в научной литературе определение риска через акцентирование его негативных моментов, таких как угроза, опасность, вызов, дисфункциональность, кризис и т. п., выводит сам феномен дерзания за пределы рискогенного пространства. Действительно, поскольку дерзание - это инициативное начинание, смелое устремление к чему-то новому, неизведанному, то оно вряд ли может быть стопроцентно гарантировано; но в то же время вероятность успеха далеко не всегда равна нулю. Конечно, очередной изобретатель Perpetuum mobili (вечного двигателя) обречен на провал, ибо его попытка - плод научной неграмотности, а тот, кто купил один лотерейный билет, может реально выиграть автомобиль, хотя вероятность удачи, например, один из десяти миллионов купленных билетов. Этот вариант можно отнести к дерзаниям риска: риск проигрыша огромен, но и вероятность успеха больше нуля.

Подобными примерами переполнена история научных поисков, начиная со знаменитого восклицания «Эврика!» греческого ученого Архимеда (287- 212 до н. э.) при открытии им закона плавучести тел и вплоть до наших дней. Немало таких удач у предпринимателей, изобретателей, людей искусства, игроков в покер, скрывающих свой риск под маской блефа, даже у обычных людей в их повседневной жизни, когда свершается «чудо», то есть нечто невероятное. Следовательно, для субъектов активного действия (индивид, группа, социум) риск не сводится к учету неблагоприятных факторов и их элиминирования, включая и информационную неопределенность изменившихся обстоятельств, хотя в большинстве случаев именно эта сторона выступает определяющей возможности выживания и дальнейшего развития.

Однако в истории и в повседневной жизни не меньшее значение имеет и вторая сторона риска, а именно то, что риск, благодаря антиципации (предвосхищению) вероятности позитивного исхода того или иного замысла, становится важнейшим мотивом деятельности. Так бывает и тогда, когда на пути серьезного дела появляется «challenging work» - работа, бросающая вызов, то есть новая, более сложная, требующая непривычных навыков, методов и т. д. Людей с низким мотивом успеха такой переход от рутинных действий репродуктивного порядка к «бросающим вызов» часто ставит в тупик, причем не столько по профессиональным качествам, сколько из-за психологии неверия в себя, в возможность выполнения работы. Для тех, кто отличается высоким мотивом успеха, такая ситуация, наоборот, фасцинирует (пробуждает, усиливает) воображение и служит дополнительным стимулом энергичности, инициативности и творчества. Такой человек как бы приказывает самому себе: «Иду на риск» (по аналогии с названием известной повести «Иду на грозу»), но это не иррациональный - спонтанный и безрассудный, а осознанный и, по возможности, взвешенный риск. О том, что позитивный риск широко представлен в человеческих практиках, можно судить по ряду выражений, вошедших в поговорки: «Риск - дело благородное», «Кто не рискует, тот не пьет шампанское» и др. Словосочетание «дерзание риска» и означает такое действие, которое направлено к определенной цели и одновременно на преодоление препятствий и опасностей на этом пути, подобно Одиссею, с надеждой и верой в успех.

Называя современную цивилизацию «обществом риска», многие авторы справедливо подчеркивают ее (цивилизации) непомерно возросшую, по сравнению со всеми предшествующими этапами истории, рискогенность. Это понимается как рукотворение все новых рисков самими людьми, общественными институтами и структурами, международными организациями и блоками стран и т. д. Все это выражается в неблагоприятных и, как правило, непредвиденных изначально последствиях развития техники и технологий, производства и престижного потребления (роскоши), манипулятивных акций СМИ, рекламы, финансовых и других спекуляций и пр. «В результате чего, - подчеркивает Л. Г. Титаренко, - сегодня ни одна страна, ни одно поколение, ни один человек больше не застрахованы от неожиданностей и неопределенностей, таящихся в новейшей технологии, состоянии экологии, сфере труда, финансов, современных международных отношений»1.

Конечно, никто специально не строит каких-либо «загрязнителей» или «отравителей»: химическое и бактериологическое оружие давно под запретом, хотя некоторые страны хранят его запасы, как было, например, в Сирии до российско-французской операции по его уничтожению. Но производством рисков руководят, часто неосознаваемо, принципы «методологического индивидуализма», включая знаменитый laissez faire - невмешательства государства в экономику, и логика рыночного мышления, для которых личная (корпоративная, блоковая) выгода мотивационно выше моральных норм и заповедей. М. Вебер в «Протестантской этике» писал: «Что кто-либо может сделать единственной целью своей жизненной деятельности накопление материальных благ, может стремиться к тому, чтобы сойти в могилу обремененным деньгами и имуществом, люди иной эпохи способны были воспринимать лишь как результат извращенных наклонностей, “auri sacra fames” - проклятой страсти к злату»[19] [20]. Не столь существенно, насколько подобные перверсии были распространены в прежние времена, например в архаическом обществе. Нас больше поражает то, что на заре человечества, в течение исторически длительного периода, существовало не престижное, а равнообеспечивающее потребление, когда каждый мог получить свою долю пищи, одежды, тепла и других благ только потому, что он является членом сообщества. Все нетрудоспособные - больные, пораненные, инвалиды, старики и дети - имели такое право, но и обязанность поддерживать по своим возможностям целостность, единство и сплоченность коллектива. И невозможно представить, чтобы добытчики - те, кто ловил рыбу, убивал зверя, собирал плоды и злаки - прятали что-то для себя, съедали больше, прячась от других, накапливали. Конечно, это не был «первобытный коммунизм», хотя эта метафора имела хождение в литературе; в нем не было мыслей об уравнительности или требований «от каждого по способности» и т. д. Система равно- обеспечивающего распределения не могла ставить каких-либо задач относительно защиты частной собственности, эффективности деятельности («ах, у нас выше ВВП»), личностных стимулов, равных возможностей (формальных прав) и пр. Главное в ней, почти мистическое, признание равного естественного права на жизнь и обеспечение возможного в тех условиях доступа к средствам жизнеобеспечения как способа реализации данного права. Благодаря этому род Homo sapiens выжил, а позже стал дифференцироваться и расти. Заметим, что при изучении генезиса социальной сферы этот этап истории выбросить невозможно. Именно в нем первые стихийные проблески каритативности в человеческих отношениях, то есть заботы людей друг о друге (помощи, поддержки), а значит, и о целостности и единстве сообщества, что для того времени равносильно сохранению родовой человеческой жизни на Земле.

Итак, мы понимаем, что риск и опасен, и полезен, причем не с одной и с другой стороны, как говорится в известном клише, а по большей части - одновременно. Это очевидно в работе исследователя-экспериментатора, летчика- испытателя, водолаза, космонавта и многих других видах деятельности.

Для создания методологических опор решения рискогенной дилеммы в общественной жизни и повседневном индивидуальном поведении, чтобы научиться грамотно и осознанно проходить между Сциллой - риск опасен и Харибдой - риск полезен, необходимо определить философские предпосылки риска и человеческую реакцию на те или иные его опасности, зафиксированные в социологических данных. Говоря о философских диспозициях относительно социальной реальности, даже мировосприятия в целом, целесообразно обратиться к опыту Э. Дюркгейма - одного из классиков социологии. Будучи философом по базовому образованию, но потратившим много сил на борьбу за самоопределение социологии как самостоятельной, полноценной науки, в том числе и за ее отделение от философии, Дюркгейм писал своему ученику и последователю Ж. Дами: «Отойдя от философии, я стремлЕось к тому, чтобы к ней вернуться, вернее, я все время возвращался к ней самой природой вопросов, с которыми сталкивался на своем пути»1. «Природа вопросов», встающих не только перед ученым, но и перед обычным человеком, вопросов, требующих философского вмешательства и осмысления, - это все не познанное, не ясное; даже и, пожалуй, особенно тогда, когда оно на первый взгляд представляется ситуационно очевидным. Это, видимо, и имел в виду Гегель, утверждая, что известное, от того, что оно известно, не становится познанным. А переход от известного к действительно познанному - самый сложный в гносеологическом смысле, - требующий устранения «кажимости», преодоления всевозможных иллюзий - от фетишизации, мистицизма до гипнотизма и иных средств манипуляции - невозможен без философской осмысленности, рефлексии и глубины.

Дюркгейм не занимался специально рискогенными проблемами, не категоризировал сам этот термин, употребляя его иногда как обычное житейское понятие. Но в многочисленных дискуссиях о суверенитете социологии, в разработке ее методов и предназначения он реально входил в ситуацию риска - и в теоретическом, и в житейском аспектах. Он терпел неудачи, - например, [21]

в Высшую Нормальную школу в Париже поступил с третьей попытки, - и добивался блестящих успехов. Без чувства «дилеммы риска» невозможно было бы создать дихотомическое построение многих концепций автора, вести острую борьбу с психологизмом, утилитаризмом, методологическим индивидуализмом, биологическим редукционизмом в социальной науке; даже включение в исследовательское поле такой сложной проблемы, как суицид, вряд ли пришло бы в голову. Дюркгейм не согласился с мнением О. Конта, что разделение труда несет угрозу (риск) социальной интерпретации. Он показал, что в архаических обществах господствует механическая солидарность, когда индивид растворяется в коллективном сознании, обретая тем самым высокую степень определенности поведения, при относительно слабых социальных связях. В более развитых обществах складывается органическая солидарность, основанная на разделении труда. Ей свойственны сильные социальные связи, слияние рынков, рост городов, большой объем населения. Но в ней также наблюдаются и снижение определенности поведения, и «большой простор для индивидуальной инициативы и рефлексии»1. Следовательно, разделение труда повышает эффективность деятельности, укрепляет интеграцию (взаимозависимость), однако снижает определенность и усиливает рискогенность, в том числе и благодаря простору для индивидуальной инициативы. Учитывая это, Дюркгейм обосновывал целесообразность повышения роли государства, за что и сегодня подвергается либеральной критике. В таком же ключе он ведет анализ и других институтов общества. «Институты, - по его словам, - навязываются нам, но вместе с тем мы и дорожим ими; они обязывают нас, а мы любим их; они принуждают нас, а мы находим выгоду в их функционировании и в самом этом принуждении»[22] [23].

Похожую мысль, видимо, независимо от Дюркгейма, развивает Питер Бергер. Критикуя «ошибочное представление о толпах взнузданных и управляемых властями людей, побуждаемых к повиновению постоянным страхом перед тем, что может случиться с ними в случае неповиновения», автор показывает, что общество детерминирует не только то, что мы делаем, но также и то, что мы есть[24].

С этих позиций следовало бы уточнить концепт «общество риска», в котором общество обычно понимается как «внешняя реальность», вновь и вновь ставящая индивида в рискогенную ситуацию. Нет сомнения, что любое общество - от самых архаичных, имеет большие или меньшие возможности следующих действий. Во-первых, вводить механизм страхования риска, то есть давать строгие гарантии компенсации потерь, ущерба при осуществлении той или иной деятельности. Сюда, конечно, не входят компенсации потерь от стихийных бедствий, поскольку они не зависят от человека; если компенсации все-таки предоставляются, то это есть проявление альтруистических чувств общества. Во-вторых, поощрять, поддерживать, даже принуждать и усиливать проявления, инициативу индивидов, групп и категорий населения. Эти векторы чаще всего определенным образом сочленяются в инновациях. Гарантии, по самой своей природе, направлены на снижение риска, и при неправильном их использовании могут свести риск к нулю. Не случайно Ш. Фурье называл проектируемое им общество не только «строем гармонии», но и гарантизмом. Он не понял, что избыточные гарантии разрушают мотивационно-стимулирующий механизм человеческой активности. Позже в таком же направлении сработали и некоторые гарантии в Советском Союзе: полной занятости, бесплатности многих социальных услуг и др. Такого рода непродуманные гарантии блокируют, к сожалению, инициативу, а значит, и инновационный поиск, особенно в социальной сфере.

Безусловно, ошибочным является представление, что инновации, изобретения возможны только в высокоразвитом обществе. Опыт Китая и многих других стран, позитивная инновационная динамика в современных России, Беларуси, Казахстане показывают, что этот процесс зависит не только от технико-технологических факторов, но во многом определяется и организационными условиями. Можно вспомнить массовое движение рационализаторов и изобретателей в СССР. Как писал один из народных умельцев А. П. Ляликов, «в одиннадцатой пятилетке (1981-1985) в народном хозяйстве было использовано 190 тысяч изобретений, а еще 200 тысяч были зарегистрированы, но не использовались»1. Ведь не секрет, что в те времена специалисты из развитых стран (Япония и др.) буквально гонялись за бумагами из мусорниц отечественных БРИЗов, патентных бюро и т. д.

Обращаясь к далекому прошлому человечества, к первым этапам антропосо- циогенеза, можно отметить здесь первые проблески творческой мысли, причем не только в создании новых орудий труда, но и в самой сложной сфере, а именно в проектировании паттернов человеческих отношений, устройства общественной жизни. Экзогамию («брак во вне», по К. Леви-Строссу, то есть во вне своего рода) можно, действительно, назвать важнейшей социальной инновацией на историческом пути вида Homo sapiens. Она означала переход от промискуитета - неупорядоченных отношений между полами к отношениям, регулируемым сообществом, причем иногда и с применением очень жестких мер. Не вдаваясь в историю становления брака и семьи, правомерно спросить: «Где же в этой инновации риск, его положительные и отрицательные стороны?» Риск, к тому же грозящий гибелью, вырождением, содержался в самой промискуитетной форме сожительства, которое при малой численности и изолированности тогдашних локальных сообществ (коллективов) неизбежно вело к инцесту. (Кстати, в литературе часто говорят об инцестуозных связях, желая самим этим термином отметить их заразность, вредоносность.) Можно лишь поразиться, как, не имея [25]

понятия об инбриндинге, люди поняли опасность кровосмешения. Конечно, существовали угрозы сопротивления такому переходу со стороны молодых, активных и озабоченных данной проблемой членов коллектива, которым необходимо было искать партнера в другом локусе, часто отдаленном. Польза от данного новшества, безусловно, не сводилась к улучшению потомства, не менее важным было сближение, позже объединение с одним из соседних коллективов. Называя экзогамный переход палеолитической революцией по своим последствиям, В. А. Шкуратов подчеркивает: «Продуктом этой революции стало фундаментальное антропологическое, психофизиологическое, психосоциальное, духовное единство человечества, которое сохранится в истории вопреки расхождениям в экономическом, политическом, социальном, языковом, бытовом развитии человеческих сообществ. В эту эпоху человечество приобретает тот уровень интонирующих связей, который называется культурой»1.

Надо отметить, что и в научной литературе, и в реальной политике усиливается рекуррентное (возвратное) движение, вовлекающее мало-помалу древний экзогенный фрейм, с его запретом инцеста и т. д. в новую рискогенную ситуацию. Так, Л. С. Драгунская завершает свою статью следующим выводом: «Сейчас мир постепенно вступает в эпоху становления социального и духовного равноправия мужчин и женщин. Не исключено, что промискуитетные и ква- зи-инцестуозные (одновременная связь с матерью и дочерью, с отцом и сыном, с сестрами или братьями, поясняет в другом месте автор. - С. III.) формы, равно как и другие “неортодоксальные” формы сексуального поведения, станут восприниматься все более терпимо. Трансгрессивная в своей основе сексуальность перестает пониматься исключительно как патологическая форма поведения и переживания»[26] [27]. По этому поводу трудно желать какому-то анонимному актору успехов в «Дерзании риска»: слишком сложна и запутана эта тема, обрамлена множеством вненаучных примесей, нарочитыми стремлениями к паблисити даже через эпатаж, скандал и т. п. Можно лишь привести слова Гегеля, которыми он ответил на вопрос студента Г. Гейне о разумном и действительном: «Все, что разумно, должно быть»[28]. Иначе говоря, все разумное в этой проблематике, и добавим, не могущее помешать другим людям, войдет в жизнь, все иное - рассеется.

Таким образом, при философском и социологическом подходе к анализу общественных рисков в инновационной деятельности необходимо учитывать соотношение гарантий со стороны общества и готовности к проявлению инициативы со стороны индивидов и групповых субъектов.

В этом отношении примечательны концептуальные положения известного английского экономиста и государственного деятеля Джона Мейнарда Кейнса

(1883-1946), внесшего весомый вклад не только в экономическую теорию, но и в преодоление Великой депрессии в США и во всем мире. Если его идеи переинтерпретировать социологически, они вполне приемлемы для анализа любой рискованной деятельности. Так, в своем главном научном труде «Общая теория занятости, процента и денег» он писал: «Когда в какой-то стране развитие капитала становится субпродуктом казино, то это развитие рискует идти в ненормальных условиях»1. Ненормальность в том, что такая игра хаотизирует все пространство действия, разрушает социальный порядок, логику и рациональность выбора: риск не поддается расчету. Это хорошо видно на примере кризиса 2008-2010 гг., все еще не преодоленного. Спекулятивность субпродуктов казино привела к тому, что объем так называемых деривативов (бумаг, производных от реальных денег) стал в 10 раз больше фактической денежной массы. В этих условиях никто, действительно, как заметила Л. Г. Титаренко, не может чувствовать себя застрахованным, осуществлять разумный выбор с допустимой для себя долей риска, разве что поступить, как Г. Торо и другие отшельники - порвать с обществом и вести уединенную жизнь в лесу[29] [30].

Понимание глубинных механизмов экономического поведения и возможности рационального выбора побудило Кейнса настаивать, вопреки взглядам неоклассиков, либералистов, либертарианцев и пр., на повышении роли государства. «Расширение функции государства, - утверждал он, - охватывающее ответственность за урегулирование естественной склонности к потреблению и побуждения к инвестированию между собой, видится нам единственно возможным средством избежать полного разрушения нынешних экономических институтов и условием плодотворного осуществления индивидуальной инициативы»[31]. Эти слова можно назвать многократно подтвержденным пророчеством, из которого до сих пор не сделаны надлежащие выводы, несмотря на все более грозные последствия «экономики казино». С точки зрения правильного понимания и использования риска здесь мы видим призыв к созданию государственных гарантий, не для сферы распределения, как было у Фурье, а для «плодотворного осуществления индивидуальной инициативы». А это главное, ибо, по словам Р. Швери, «рационален тот человек, поведение которого соответствует ожиданиям»[32].

Характерно также упоминание о финансовом казино Николаем Геновым, посвятившим свою работу современным проблемам Европейской интеграции с помощью аналитической концепции управляемых рисков. Он особенно подчеркивает следующее: «Решение рейтинговых агентств и сообщения масс-медиа демонстрируют увеличение доходности по кредитам от стран, имеющих проблемы с бюджетом. В этой связи финансовая система в еврозоне, в Европейском союзе, да и вообще в мире работает как неуправляемое казино. Маастрихтский договор не внес никаких механизмов финансового регулирования в еврозоне для снижения риска финансовых спекуляций или спекуляций на рынках недвижимости»1. Анализируя ситуацию в Греции (угроза дефолта, отрицательное сальдо счета текущих операций, кризис суверенного долга, жесткая экономия социальных расходов и др.), автор отмечает «огромные потери греческого туризма и судоходства», полагая, что «колебания греческого правительства привели к падению конкурентоспособности греческой экономики». Конечно, столь сложные рискогенные ситуации возникают в силу констелляции обстоятельств, но справедливости ради, следовало бы отметить и активное вытеснение целых отраслей местного производства продукцией других европейских компаний. Например, греческие помидоры, выращенные на естественной почве, экологически чистые, оказались дороже голландских, произведенных в теплицах, на гидропонике. Вообще европейским странам чужая сельхозпродукция не нужна, разве что очень выборочно, поэтому в Греции видели, прежде всего, туристическую страну, отсюда падение судоходства, судостроения и других отраслей промышленности. Н. Генов, безусловно, прав, утверждая: «Простая истина заключается в том, что эффективная консолидация бюджета возможна в условиях экономического роста и повышения занятости... Реализация этой задачи требует воображения, рационального расчета и решительных действий по управлению динамикой ситуации риска с применением аналитической концепции риска»[33] [34]. Упомянутое автором воображение вписывается в инновационную логику дерзания риска, требующую оптимального согласования гарантий и инициативы на всех уровнях.

_Глава 2_

  • [1] Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 21-22.
  • [2] Там же. С. 19.
  • [3] Толстой Л. Н. Собрание сочинений : в 22 т. М.: Худож. лит., 1983. Т. 15 : Статьи о литературе и искусстве. С. 223.
  • [4] Там же.
  • [5] Яницкий О. Н. Альтернативная социология // Социол. жури. 1994. № 1. С. 77.
  • [6] Шрейдер Ю. Синдром освобождения // Новый мир. 1991. № 11. С. 235.
  • [7] Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 395.
  • [8] Хекхаузеп X. Мотивация и деятельность. С. 395.
  • [9] См. Шавель С. А. Общественная миссия социологии. Минск : Беларус. навука, 2010.
  • [10] Вебер М. Избранные произведения. С. 152.
  • [11] Цит. по: Хскхаузсн X. Мотивация и деятельность. С. 390.
  • [12] Там же.
  • [13] Там же. С. 391.
  • [14] Вульф А. Изменения сверху донизу // Социол. исслед. 1993. № 3. С. 101.
  • [15] Кармадонов О. А. Особенности религиозной среды современной Америки // Журн. социологии и социол. антропологии. 2002. № 4. С. 58.
  • [16] Вебер М. Избранные произведения. С. 105.
  • [17] McClelland D. С. The empire - building motivation syndrome // Motives, personality andsociety : Selected papers. New York, 1984.
  • [18] Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 370.
  • [19] Титаренко Л. Г. Глобальные факторы риска и их влияние на динамику экологическихценностей населения Беларуси // Социология. 2011. № 2. С. 85.
  • [20] Вебер М. Избранные произведения. С. 90.
  • [21] Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. С. 321.
  • [22] Джери Д., Джери Дж. Большой толковый социологический словарь. Т. 1. С. 327.
  • [23] Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. С. 18.
  • [24] Бергер П. Общество в человеке // Социол. журн. 1995. № 2. С. 162.
  • [25] Ляликов А. П. Венец терновый, увитый лаврами...//Эко. 1988. № 1. С. 82.
  • [26] Шкуратов В. А. Историческая психология. С. 179-182.
  • [27] Драгунская Л. С. Эдипов комплекс царя Эдипа. Проблема инцеста в истории и культуре //Человек. 2015. № 1. С. 69.
  • [28] Цит. по: Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. С. 14.
  • [29] 25 ключевых книг по экономике : пер. с фр. / А. Бсйтон [и др.]. Челябинск : Урал, 1999.С. 364.
  • [30] Торо Г. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М. : Наука, 1979.
  • [31] 25 ключевых книг по экономике. С. 364.
  • [32] Швери Р. Теория рационального выбора. Аналитический обзор // Социол. журн. 1995.№ 2. С. 55.
  • [33] Генов Н. Европейская интеграция как управление рисками // Социология. 2012. № 3.С. 35.
  • [34] Там же. С. 40-41.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >