Лингвокогнитивные аспекты лексической семантики текста

1) Введение.

Известно, что формирование когнитивной парадигмы в русистике в истоках своих связано с ономасиологическими концепциями слова и их отражением в теории и практике лексикографии. На привлечении элементов словарных толкований основана разработка содержательного потенциала русской глагольной лексики, лексической семантики имён прилагательных, аспектов лексико-синтаксических исследований, типологии глагольных предикатов. Разработка типологии лексических значений слов также учитывает ономасиологическое измерение лексического значения [Виноградов 1977, Степанова 1983, Сулименко 1983, 2008 и др.]

Вполне разделяем следующее замечание: «Имея в виду, что функция той или иной единицы, включённая в более широкую систему функций языка и речи, в своём проявлении зависит от этой системы, в качестве важнейших функций принимаем когнитивную и коммуникативную» [Бацевич, Космеда 1997: 19].

Выход на языковые средства и прежде всего на слово и словесное высказывание имеют также базовые, ключевые понятия когнитивной лингвистики как науки об описании и объяснении языковой способности и знаний языка как внутренней когнитивной структуры. Это такие понятия, как картина мира, концептуализация, концепт, дискурс, когниция и др. Последняя включает в себя такие составляющие «языка мозга», как восприятие, память, воображение, эмоции, которые в своей совокупности обеспечивают миропонимание и мировидение человека, его ориентацию в мире.

Для понимания содержания языковой картины мира большое значение имеют концепции, связанные с «философией тела». Так, они подчёркивают факт «мышления в движениях» и несводимость мышления и концепта лишь к вербальным формам выражения. При этом свобода как специфически человеческое качество, отразившееся и в языковой картине мира, рассматривается как онтологическое, конституирующее свойство человека, основа его «Я» как точки сборки свободы и ответственности. С названным свойством связывается актуальность для современной языковой личности дискурса о постчеловечности: антропоцентризм, техноцентризм и теоцентризм замещаются антропокосмизмом с его апелляцией к полноте бытия: «антропокосмизм вписывает человека в гармоничную целостность бытия» [Тульчинский 2006: 276, 261], утверждая добытийность и сверхбытийность свободы личности как её ядерного элемента. Аксиомы лингвосинергетики как одного из направлений лингвокогнитивистики перекликаются с прозрениями русских философов начала 20 века. Так, С.Н. Булгаков замечал: «Орган речи и слуха существует потому, что есть звук как мировая энергия. Звуки создают для себя органы в человеке, в котором должно быть вписано всё мироздание» [Булгаков 2008: 60]. Им предсказаны также синергетические идеи блуждания по полю возможностей в поисках наименования, выхода на аттракторы дальнейшей самоорганизации языковой системы: «В том или ином именовании, в котором из большого и в сущности неопределённого множества признаков, а стало быть, и возможностей, избирается одно, заключается мысль, стилизация, рисунок, входящий в картину мира» [Булгаков 2008: 36-39].

Картина мира выступает как гетерогенное явление, объединяющее в себе результаты осмысления универсума, отложившиеся в различных видах дискурсивных практик, связанных с жизнедеятельностью человека. Культурологи не случайно говорят о различных субкультурах в пределах культуры этнической. Последняя выступает как среда бытования языка, снимающая многие заложенные в нём противоречия. С разными ментальными структурами (знание, мнение, переживание, представление и др.) лингвисты связывают и различные когнитивные операторы в интерпретации содержательной структуры номинативных единиц.

Так, в работах В.Н. Телии [см. Человеческий... 1991; Русская... 1996] среди таких когнитивных операторов названы: «знай», «почувствуй», «представь себе» и др., выводящие на коннотативные, связанные с субъективными представлениями говорящих семантические признаки слова и фразеологизма. При этом только «часть концептуальной информации имеет языковую «привязку», то есть способы её языкового выражения, но часть этой информации представляется в психике принципиально иным образом, то есть ментальными репрезентациями другого типа - образами, картинками, схемами и т.п. Мы, например, знаем различие между ёлкой и сосной не потому, что можем представить их как совокупности разных признаков или как разные концептуальные объединения, но скорее потому, что легко их зрительно различаем и что концепты этих деревьев даны прежде всего образно» [Краткий... :91].

Если же вслед за А. Вежбицкой признавать концепт объектом из мира «Идеальное», имеющим имя и отражающим определённые культурно обусловленные представления человека о мире «Действительность», которая дана нам в мышлении именно через язык, то лексико-семантическая основа знания, культурогенные потенции имени, слова выглядят бесспорными и в этой парадигме.

Вслед за автором считаем, что языковые данные обладают совершенно особой значимостью для выявления универсальных и национальноспецифичных способов концептуализации мира, ею выдвинута гипотеза о наличии набора семантических примитивов, «совпадающего с набором лексических универсалий, и это множество примитивов-универсалий лежит в основе человеческой коммуникации и мышления, а специфичные для языков конфигурации этих примитивов отражают разнообразие культур» [Вежбицкая 1996: 297]. С опорой на семантические примитивы создаётся естественный семантический метаязык описания. С этих позиций ею описывается, например, русское «авось» как выразитель такого свойства русской ментальности, как иррациональность. Это отношение, трактующее жизнь как нечто непредсказуемое, неуправляемое, неконтролируемое и заставляющее полагаться на удачу. Ср. толкование «авось» с опорой на семантические примитивы: «я хотел бы этого: X случится со мной поэтому я сделаю Y я не могу думать: «я знаю, что если я сделаю это, случится X» никто не может думать: «я знаю, что случится со мной». Московская школа (Ю.Д. Апресян и др.) вносит и свои уточнения в понимание семантических примитивов: они не обязательно просты по смыслу и не обладают свойством универсальности. Это подтверждается анализом синонимов, которые кроме прототипического ядра имеют определённую частицу смысла в естественном языке, и эта частица смысла национально специфична, то есть подтверждается интерпретационный характер лексического значения слов, выступающий в синонимических заменах и межъязыковых сопоставлениях слов - выразителей концептов. Таким образом, познавательные свойства концепта как явления когнитивной семантики связаны с тем, что он «включает понятие, но не исчерпывается им, а охватывает всё содержание слова - и денотативное, и коннотативное, отражающее представления носителей данной культуры о характере явления, стоящего за словом, взятым в многообразии его ассоциативных связей» [Чернейко 1995: 75]. Роль слова в объективации внеязыковых явлений и фиксации определённого этапа знания об этих явлениях связана с глубинным подобием объективного мира и отражённого в сознании, он «структурирован по тем же самым законам» [Колшаиский 1990: 12]. Это единство мира как единство языкового и неязыкового миров осмысляется в терминах семантики возможных миров, виртуальной реальности: «Неязыковая сфера, рассматриваемая в отношении к языковой, представляется как виртуально-языковая сфера» [Атаян 1982: 24]. Изменчивость мира, безграничность человеческого опыта по его освоению, сферы потребностей человека потенциируют изменения в языковой картине мира (по выражению М. Бахтина, «вещь чревата словом»), с другой стороны, уже существующие слова выступают как известный аванс той бесконечности смыслов, которые могут быть переданы словом. Концепт как единица концептуальной системы носителей языка предстаёт не только в имени фрагментов знания, но и является свёрткой определённых ассоциативных полей, замыкающихся на концепте. Их развёртывание обнаруживается и в ассоциативном эксперименте, в словарях (особенно активного типа, направленных от содержания, идеи к способам её представления), и в текстах, дискурсе разного типа. Более того, смысловая структура слова и в обычных толковых словарях может быть интерпретирована с ориентацией на прототип, наилучший образец, каким обычно выступает основное значение слова как его эталон в процессах опознавания, восприятия лексической единицы. В организации же других значений с учётом связывающих их ассоциаций действует принцип «семейного сходства» (Л. Виттгенштейн), допускающий в процессах категоризации отклонение от лучшего образца по разным направлениям при наличии более тесной связи у попарно соединённых элементов. Не случайно те явления, которые в лексической семантике традиционно называются радиальной и цепочечной полисемией, в своём топологическом аспекте сближаются с универсальными законами организации текста, человеческого знания и мироустроения в целом, связываясь с такими базовыми координатами бытия, как пространство (параллельная связь) и время (последовательная связь) [Гак 1997]. Подобного рода связи действуют и в организации ассоциативных полей как фрагментов ассоциативно-вербальной сети, представленных в «Русском ассоциативном словаре».

Ср., например, словарную разработку ассоциативного поля концепта «земля» с опорой на следующие реакции испытуемых: «круглая 15; планета 11; вода, обетованная 4; воздух, небо, родная 3; в иллюминаторе, вертится, космос, Луна, мокрая, родина, сырая, хлеб, чёрная, шар 2; 3-я планета, ABC, Erde, богов, богов (обетованная), большая, дарит жизнь, добрая, жирная, и вода, и небо, камень, Кассиопея, кормит, круг, людей, мать, мир, море, начало, наш дом, наша, общая, огород, поле, почва, предков, пухом, растение, суша, сыра, твёрдая, тёплая, урожай, устойчивость, утро, участок, хорошо, что-то родное, шар голубой, ягоды 1» [Т. 5, 1998].

В ассоциативном поле концепта оказываются и те ассоциации, которыми связываются между собой общеязыковые значения этого многозначного слова (космические, геополитические, административно-территориальные, а также более соотнесенные с бытовыми представлениями - почва, суша, вещество, объект владения и обработки). При этом наблюдается в ряде реакций синкретизм научных и наивных представлений: космос, Луна (с заглавной буквы как название планеты), 3-я планета, Кассиопея, мир, шар голубой и др.

Многие ассоциации связаны с историко-культурными знаниями, отражающими культурную память слова, национально-культурную его специфику, современные ассоциации: обетованная, богов, предков, родина, мать, наш дом, родная, наша, общая - отражение не только традиционного родственного кода в осмыслении концепта через метафорические модели, образные схемы, но и современных космопланетарных представлений о единстве человечества (ср. реакцию людей, скорее всего отсылающую к названию романа Сент-Экзюпери). Прецедентные тексты как общекультурный феномен просматриваются в реакциях пухом (ритуальная формула), сыра (очевидно, фольклорное мать сыра земля) и др. (в иллюминаторе как отсылка к популярной песне).

Лингвокультурная информация здесь связана и с обозначением значимых для русской культуры разновидностей ландшафта и угодий (поле, огород, участок), значимых для исконных крестьянских занятий свойств земли (сырая, чёрная, добрая, жирная, почва, камень, твёрдая, тёплая и др.), её животворных функций (начало, хлеб, дарит жизнь, кормит, растение, ягоды, урожай), благотворного влияния на психику человека (что-то родное, хорошо).

Ассоциации передают и собственно лингвистическую информацию (немецкий эквивалент русского слова). Ассоциативное поле концепта в ассоциативно-вербальной сети, отражая фрагмент картины мира и предречевую готовность носителей языка, имплицирует связный текст, этим же свойством обладают и гнёзда дескрипторов другого словаря активного типа - «Русского семантического словаря» под ред. С.Г. Бархударова. Правда, построенный на базе машинной выборки материала из современных толковых словарей, изданных с опорой на жёсткое разграничение лингвистических и энциклопедических знаний при системно-структурном подходе к языку, он, на наш взгляд, вследствие этого обладает меньшими культуроносными потенциями (оставляем в стороне вопрос об искажении традиционных культурных представлений вследствие идеологизированно сти многих толкований).

Различные стороны содержания концепта получают своё развёртывание в разных типах дискурса и его «лексикона», в построении лексической структуры текста и его фрагментов, с переходом от глобального замысла, макроструктур текста к его микроструктурам, замыкающимся на слове. Возможен и обратный путь анализа, который в силу цельности текста, связанной с мотивационным уровнем его структуры, с интенцией автора, приводит к равнозначным результатам.

В освещении семантической основы гуманитарного знания исключительное значение приобретает понимание дискурса как «языка, погружённого в жизнь» (Н.Д. Арутюнова), как текста, рассматриваемого с учётом всех внеязыковых факторов (социальных, культурных, психологических), обеспечивающих успешное взаимодействие людей и механизмов их сознания в контексте целенаправленной человеческой деятельности [ЛЭС 1990, Краткий 1995]. При когнитивном подходе к дискурсу [Дейк 1989, ЛЭС 1990, Категоризация 1997, Кубрякова 2004 и др.] отмечается его роль как «средства выражения и создания» любого «возможного (альтернативного) мира» [Язык... 1995: 8]. Ср. там же: «Дискурс существует прежде всего и главным образом в текстах, но таких, за которыми встаёт особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, - в конечном счёте - особый мир. В мире всякого дискурса действуют свои правила синонимических замен, свои правила истинности, свой этикет. Это — «возможный (альтернативный) мир» в полном смысле этого логико-философского термина. Каждый дискурс - это один из «возможных миров». Само явление дискурса, его возможность, и есть доказательство тезиса «Язык - дом духа» и, в известной мере, тезиса «Язык -дом бытия» [Язык... 1995]. При рассмотрении дискурса как возможного мира он смыкается с понятием картины мира (в текстовом её выражении), ментальности в её результативном, речепорождающем смысле, и все эти понятия связаны с базовой единицей в процессах концептуализации мира, его категоризации - концептом, имеющим прежде всего лексическое выражение в языке. Это объясняет важность обращения в изучении семантики возможных миров к их «особому лексикону», «правилам словоупотребления», к лексическим средствам экспликации концептуальной структуры текста -выразителя возможного мира.

Лексическая составляющая становится предметом внимания лингвистов при изучении разных типов дискурса: научного, политического, художественного и др.

Ср., например, монографию Т.А. Трипольской, посвящённую эмотивно-оценочному дискурсу [Трипольская 1999, 1999-а], работы К.В. Томашевской, освещающие проблемы экономического дискурса современника в лексическом аспекте [Томашевская 2000]. Так, при исследовании «лексикона» экономического дискурса современника фундаментальный концепт экономика выявляется в лексике, представляющей ядро соответствующего семантического поля (ядерная сема сближает терминологическое и общеупотребительное значение, однако полного тождества в признаках концептуального ядра нет): инфляция, эмиссия, дефолт, приватизация.

Другим способом представления базового концепта служит лексика околоядерной зоны (где сильновероятностный импликационал отражает логические следствия из дефиниций: престижный - «1. Такой, который высоко ценится (в обществе или в к-л. среде), предпочитается другим). II. объекты». В третьей группе слов «экономическая» сема представлена в ранге потенциальной (слабовероятностный импликационал). Слова этой группы не предполагают экономического толкования, но выступают в ассоциативном поле концепта экономика и могут регулярно воспроизводиться в различных видах текста: «тандем (перен., публ.) - союз, содружество кого-л., чего-л., «Тандем «страховая компания - банк» позволит реализовать масштабные проекты» [Толковый словарь... 1998].

В кругу концептов экономического дискурса автором рассмотрены и такие, находящиеся на более низкой ступени иерархии, чем базовый концепт экономика, как деньги, рынок, бизнес и др., организующие «свои», хотя и перекрещивающиеся или включаемые ассоциативные поля.

Анализ лексикона экономического дискурса показал не только ту модель экономики, которая создаётся в обществе, но и те представления о человеке, тот образ человека, который постулируется экономической моделью, определяющей перспективы развития и «качество жизни» этноса.

Изучение лексикона эмотивно-оценочного дискурса (докторская диссертация Т.А. Трипольской) уточнило наши знания об аксиологических, ценностных ориентирах социума и увязываемых с ними эмоциях. Ценностная картина мира как фрагмент языковой картины мира связана и с фундаментальными характеристиками культуры, и высшими ориентирами поведения, и с другими его кодексами - юридическими, религиозными, моральными, суждениями здравого смысла, с традициями фольклорной и литературной обработки эмотивных концептов типа глупость и подлость. При этом выявилась погружённость интеллектуальных понятий в эмотивно-оценочный контекст, взаимопроникновение когнитивного и прагматического уровней В структуре ЯЗЫКОВОЙ личности.

Значимость сенсорных концептов Е.С. Кубрякова связывает с особенностями познавательной деятельности человека, определяющей пути формирования концептов: «в окружающей среде человек и должен выделять в первую очередь объекты с чёткими контурами и / или вполне определёнными сенсорными признаками», отчего в истоках своих «концепт формировался на основе сенсорных моторных репрезентаций» [Кубрякова 2004: 7]. Так, ею вскрывается диалектика внешней и внутренней реальности, значимость вещи и её признаков в процессе восприятия, в активном взаимодействии человека с миром: «люди ведут себя по отношению к объектам сообразно их объективным характеристикам», в которых заложены условия деятельности с ними. Понятие нормы во многом определяется свойствами предмета с точки зрения “заинтересованности “в нём человека и возможностей использования: “Для многих линейных предметов, особенно артефактов, - пишет А.В. Кравченко, -норма определяется удобством манипуляции этими предметами человеком - ... «(не) большой в обхвате»: толстое бревно, колбаса... Для многих предметов -натурфактов (дерево, волос, сосулька) нормой чаще всего является некоторая среднестатистическая величина. Для плоских предметов - артефактов (стена, доска, бумага) норма чаще всего определяется условиями функциональной утилитарности) [Кравченко 2004: 45]. Но и «эволюция органов чувств должна была происходить в таком направлении, которое могло бы обеспечить человеку правильную ориентацию в этом мире и создать всё для способности верно отражать окружающую среду и для эффективного взаимодействия с нею» [Там же: 90, 93].

Предмет, вещь воспринимается перцептивно как совокупная целостность признаков, как единство целого и части, в опоре на это противопоставление и формируются категории предмета и признака - атрибута. Наблюдаются и явления обратного подобия, семантического стяжения, эллипсиса, субстантивации, использование исходных прилагательных в качестве эталона для сравнения (например, в выражении не стой, как каменный осуществляется ориентация на концептуальный признак неподвижности), что также свидетельствует о близости субстанции и признака. По замечанию Е.С. Кубряковой и её зарубежных коллег, «в обозначениях стабильных сущностей прилагательное не так уж сильно отличается от существительных», «они делят свойства стабильности, более определённой референции и даже сенсорной чувствительности», стабильные признаки (цвета, формы, вкуса, веса и т.п.) «вычленяются из объекта, а объект “состоит” из признаков; предмет и признак имплицируют друг друга - не может быть объекта без признаков, а признаки не существуют автономно или самостоятельно» [Там же: 250, 259]. Чувственная привязка, связанная с прототипическим денотатом, ощущается даже в семантике абстрактных имён.

С развитием значения прилагательных связан главным образом перенос наименований на непредметные сущности по определённым правилам, диктуемым языком: все эти прилагательные описывают свойства предметов, которые воспринимаются человеком (ср., например, крутой: парень18; склонЮ; поворот 9; чувак 6; подъём 5; берег, мен, мужик, характер, человек 4; обрывЗ; man; деловой, дурак, маршрут, резкий, спуск, яйцо 2; безупречный, бизнесмен, в себе, Ваня, вираж, глупый, забор, кипяток, кожанка, косогор, обход, пацан, подросток, пологий, прикинутый, рок, самолёт, характер человека, шапка 1 [РАС 1996]).

Обращённость имён прилагательных к “миру” в процессах его концептуализации происходит не непосредственно, а обусловливается языковыми механизмами интерпретации признаков: зависимостью от имени существительного, имплицитными указаниями на присутствие познающего мир субъекта и его деятельность с объектами. По словам А.В. Кравченко, «языку присущи как бы две “оси бытия”: ось сознающего наблюдателя и ось познающего деятеля» [Кравченко 2004: 82]. За репрезентацией слова во внутреннем лексиконе, его энграммой «стоит всегда значительная совокупность знаний о слове как языковом знаке с его интерпретантами, но также и набор знаний об объекте, названном данным словом» [Кубрякова 2004: 65]. Многообразная информация, приведённая в словарных статьях, значима и в отражении системно-структурных характеристик слова, и в отражении когнитивно-прагматического уровня в структуре языковой личности, её знаний о мире и ценностных предпочтений.

В статье энциклопедии «Кругосвет», написанной Т.М. Николаевой, со ссылкой на типолога Р. Диксона приводится и целая область универсальных значений, по-разному кодируемых прилагательными в языках разных типов: размер, физические свойства, возраст, цвет, скорость, оценка, трудность, сходство, «квалификация», человеческие свойства: «Эти значения настолько естественны для прилагательных, что обычно выражаются адъективно, т. е. при помощи прилагательного, практически во всех языках мира». Эта близость типологических черт объясняется и тем, что многие из параметров качественных прилагательных как бы «встроены в структуру объекта», другие «проявляются при использовании предмета». При этом в некоторых случаях «воспринимаемые объекты сами воздействуют на человека, как, например, яркий свет, громкий плач, резкий запах. Такие признаки проявляются активно и называются агентивными. Иногда человеку самому необходимо определенным образом воздействовать на объект, чтобы тот проявил свое свойство. К таким свойствам относятся пассивные, или пациентные признаки. Чтобы понять, что глина твердая, ее надо попробовать размять; крепкая скорлупа проявит свое свойство, только если попытаться ее расколоть. Крепкие зубы - это такие (свои) зубы, которые выдерживают интенсивные нагрузки и при этом не ломаются. А прочные зубы - это зубы искусственные, изготовленные из прочных долговечных материалов. Теперь становится понятным, почему бывают крепкие нервы и не бывает прочных нервов». Здесь мы видим и дискурсивный, деятельностный подход к истолкованию семантики качественных прилагательных, и объяснение на когнитивной основе мотивов разрешений и запретов на их сочетаемость, сложившихся в языке.

В познавательной деятельности человека, ориентированного на успех в освоении реалий универсума, с его единством психической сферы, важны не только рационалистический момент, но и перцептивный. Имена прилагательные, будучи полнозначными словами с их номинативной функцией в лексической системе языка, отвечают его вероятностному, дискретноконтинуальному характеру, не допускающему жёсткого разграничения в объективации таких видов когнитивных структур, как знание, мнение, оценка, то есть противопоставления диктума и модуса, если пользоваться терминологией, идущей от Ш. Балли. Это находит объяснение в принципиальной нелимитируемости стоящего за словом концепта, который используется в таких видах деятельности человека, как познавательная, эмоциональная, волевая, представляющих нерасторжимое единство человеческой субъективности. При когнитивном подходе к языку, учитывающему это единство, важен и анализ стратегических шагов, ведущих к выводному знанию. Когнитивные стратегии семантического вывода отчётливо выступают при производстве новых слов и значений и их понимании, когда языковой инструментарий используется для перевода имплицитных признаков концепта в светлое поле сознания: грязный / чистый (об экологии), придворный («прикормленный» властью). Косой - «5. перен. Недоверчивый,

подозрительный, недружелюбный (о взоре, взгляде)»; 7. разг. С большими средствами, достаточно зажиточный»; густой - «1. Частый, плотный (противоп. редкому). 2. Насыщенный; не водянистый (противоп. жидкому)» [БАС].

«Качественные» значения выступают в языке специализированным средством выражения мнения благодаря явной или скрытой в них оценке, далеко не всегда требующей логической, рациональной аргументации (ср., например, частое использование М. Горьким «недоумевающего» прилагательного странный в речи Клима Самгина, обнаруживающей у него, по словам автора, «общую анестезию интеллекта»).

Познание предмета через его признаки отчётливо выступает в словарном истолковании имён существительных. По наблюдениям В.А. Масловой, В.И. Даль наделяет дурака такими признаками: глупый, тупой, непонятливый, безрассудный, малоумный, безумный, юродивый. «Совершенно очевидно, -замечает исследователь, - что любой человек в ряде случаев может стать носителем некоторых из этих признаков» [Маслова 2005: 154]. Как видим, всё зависит от выражаемого мнения, не требующего рациональной аргументации: для него важно лишь отступление от обыденного эталона культуры, стандартных представлений, житейского здравого смысла. Субъективная модальность, способность к выражению разного рода оценок как проявлений ценностной, аксиологической картины мира (этических, эстетических, сенсорных, гедонистических, рационалистических и др.) выступает неотъемлемым свойством семантики качественных прилагательных. Не случайно и относительные прилагательные как обозначения качества предмета в своих вторичных, переносных значениях тоже начинают выражать скрытую или явную оценку, будучи иногда амбивалентными в оценочном отношении (железный характер, детская наивность, непосредственность, женская деликатность - это хорошо или плохо?).

Думается, что интерпретационный компонент значения имени прилагательного как номинации качества предмета может быть связан с семантикой не только определяемой субстанции, но и той, которая породила само прилагательное. В этих ориентациях получает утвердительный ответ дискутируемый вопрос о референтности имён прилагательных: «референтная самостоятельность выступает как следствие перцептуальной отдельности и выделенное™ некоторых объектов (лиц, предметов, физических тел), а также их частей (атрибутов)» [Кубрякова 2004: 226]. Интерпретационный момент присутствует в семантике обоих разрядов даже в свободно-номинативном значении входящих в них слов, определяя признаки предметов “по мерке человека” (ср. соотнесённость со схемой тела человека и его физическими возможностями первичных, прототипических значений прилагательных тяжёлый, лёгкий, высокий, глубокий, крупный, шершавый, резкий и др.). Словарные толкования часто фиксируют позицию наблюдателя, учитывающего данные всех сенсорных каналов. Так, синкретизм наблюдения и интерпретации [Верхотурова 2008] обнаруживают прилагательные: тихий (учитывается возможность быть услышанным, скрыть информацию от посторонних ушей и т.д.); близкий (находящийся в пределах физической, психологической, социальной досягаемости наблюдателя) и др.

По определению Р.И. Павилениса, концепт - это то, что «индивид думает, воображает, предполагает, знает об объектах мира» [Павиленис 1983: 280]. Здесь важно то, что дефиниция отсылает к структурам не только знания, но и воображения, тесно связанным с восприятием; к феноменам не только наличных, действительных, но и возможных миров, вводит в область виртуальной реальности, создаваемой воображением; специализированный способ её представления в лексике - несвободные значения слов, лексически -и фразеологически связанные, указывающие на то, что «мы думаем о мире» (Н.Д. Арутюнова), хотя интерпретирующее начало свойственно всей лингвокреативной деятельности, включая создание исходных номинаций, прямых значений слов.

Сама по себе референтная адресованность слова вне её интерпретации человеком той или иной культуры не проясняет существа различий между качественными и относительными прилагательными и разными типами их лексических значений (ср. нормативность для русского языка сочетаний типа «местный охотник» и «завзятый охотник», «школьный друг» и «закадычный друг»). Не случайно в зоне лексически связанного значения, обращённого к миру абстрактных сущностей, к тому, что человек “думает о мире” (Н.Д. Арутюнова), к миру психической реальности, качественные и относительные прилагательные смыкаются в своих характеристиках, ср.: тяжёлый (о чувствах, преживаниях), мёртвый (о науках, знаниях и т.п.), твёрдый (о человеке и его характере), сердечный (о человеке, его характере), нервный (о работе, жизни) и т.п.

Аналогично и в кругу прилагательных фразеологически связанного значения с первичной для них атрибутивной функцией смыкаются имена качественные и относительные, что фиксируется словарной пометой «спец.» и «В названиях...»: привычный (вывих. Спец, повторный), свободный (удар, вектор, член и др.), шариковая (бомба), лучистая (спец, энергия), ложный (в спец, терминологии акация, рёбра), тропическая (малярия, лихорадка), согласный (звук).

Прототипический эффект в этих случаях возникает на базе включения в процесс концептуализации структур воображения, оценки, эмоций, что создаёт изменчивость, подвижность качественного признака, при этом действует принцип «семейного сходства», когда смысловая структура слова передаёт и сохраняет отдельные черты прототипа.

Следовательно, картина мира носителей языка предстаёт как иерархия, система множества различных миров, проецируемых и на единицы языка различного уровня. Постоянно идущие в сознании переходы от визуального - и шире — перцептивного кода к вербальному, связывающие такие психические процессы, как воображение, эмоции, оценки, абстрактное мышление, во многом объясняют взаимодействие слова, обозначающего признак, с первичной средой его бытования - именем существительным. На базовом уровне категоризации и относительные, и качественные прилагательные смыкаются в своей обращённости к миру «вещей», по-разному маркируя эту обращённость в типе основного, свободно-номинативного значения: или через корневую общность с производящим именем и синтагматические модели связи с кругом привлекаемых имён (для относительных прилагательных), или только вторым способом (для большинства качественных). Как бы то ни было, связь прилагательного с существительным оказывается более тесной, чем предполагалось до сих пор, и не только по формальным признакам. Статус качеств, фиксируемый словарными толкованиями, может интерпретироваться и в терминах семного варьирования (актуализации, погашения, усиления яркости и т.п. семы). Соотносительность качественной определённости «предмета» и отдельных его качеств особенно очевидно представлена у несвободных значений прилагательных.

Глубинные ценностные предпочтения, верования и когнитивные установки различаются от культуры к культуре и имеют экспликацию в языке. В отмеченных ориентациях становится отчётливой роль эталона в концептуализации объектов и их прототипических признаков, а также её культурная обусловленность, выступающая при сравнении языков.

Для русской культуры в качестве прототипической названа белая разновидность бумаги, в отличие от цветной, рыжая лиса в отличие от серебристо-чёрной и др.; для английской - красная разновидность помидора, розы в отличие от жёлтой, белая простыня в отличие от цветной; для французской - выделение в качестве прототипической более чем одной разновидности объектов одного класса (красное яблоко и зелёное). Примечательно, что в качестве эталонов сравнения привлекаются прототипические объекты, наиболее значимые для человека в опыте его утилитарной или эстетической деятельности: чёрный, как слива, маслина, смородина; красный, как рак (в таком виде эти продукты употребляются в пищу); белый, как снег. Таким образом, в качестве эталона сравнения качественное прилагательное принимает название прототипического представителя класса объектов, обозначенных ключевым существительным, что отмечается словарями в толковании как существительных, так и самих прилагательных: «молоко - белая жидкость, выделяемая грудными железами...», «чёрный - цвета сажи, угля». Это естественно, если помнить, что вещь и её признак связаны отношениями целого и его части при концептуализации явлений. Видимо, для идентификации и отграничения от сходных объектов (молока от других жидкостей, вороны от других птиц, о чём пишет В.Б. Гольдберг), в качестве точек референции для ориентации человека в мире используются не только цветовые признаки, ио и многие другие, воспринимаемые с помощью органов чувств человека: тактильные, вкусовые, обонятельные, слуховые, хотя информация, получаемая с помощью зрения, -наиболее значима. Все эти признаки передаются различными ЛСГ эмпирийных качественных прилагательных, за которыми стоят различные образные схемы, а сами эти категории имеют прототипическую значимость, ориентированную на образец, отражающий первичную «заинтересованность» человека в интерпретации класса определяемых. Их стереотипный перечень в словарях задаёт представление о норме качества, сложившееся в данной культуре и создающее лакуны в межкультурной коммуникации. В основе значения многих прилагательных лежит это представление, имеющее «в данном языковом коллективе статус национально-культурного эталона некоторого свойства» [Телия 1988: 200] (ср.: сладкий - вкус сахара, мёда и т.п.; чёрный - цвета сажи, угля...). Последнее особенно очевидно в квалификации В.Б. Гольдберг [Гольдберг 2007] эталонов и псевдоэталонов колористического признака, устанавливаемых с опорой на мыслительные операции сравнения, аналогии: «Образ эталона, хорошо известного из сферы опыта, привлекается для нового осмысления признаков объекта, попавшего в фокус внимания наблюдателя» (ср.: глубокая река и глубокая тарелка). Следовательно, человек думает о мире, понимаемом и как действительный, наличный мир, и как мир той или иной культуры, мир виртуальный, мир психологической реальности.

Поскольку эталон выявляется в сочетаемости, служащей действенным способом презентации концепта, стоящего за словом, внимание к эталонам, стереотипам культуры и их концептуальным признакам вполне оправдано.

Эталон оказывается значимым при наличии не только явного, но и скрытого сравнения, лежащего в основе развития разнотипных лексических значений имён прилагательных, и «знание об объективных признаках эталона, его культурной символике и оценке» [Гольдберг 2007: 75] вообще значимо для развития полисемии слов этой части речи (ср.: золотое кольцо - золотые волосы - золотые руки - золотой характер).

Антропный характер языка обусловливает наличие интерпретативного момента в формировании разных типов лексического значения, как основных, так и дополнительных. Целостность, многопризнаковость значения производящего имени порождает комплексность соотносительных значений относительных прилагательных, сопровождаемых словарной пометой «Относящийся к...». Дальнейшая семантическая дифференциация происходит уже на собственно лексическом уровне с выделением «базисных» признаков, отражающих «заинтересованность» человека в тех сторонах вещи, обозначенной исходным существительным, которые важны прежде всего для операций (в широком смысле слова) с нею. Поэтому принятые в характеристике ЛГР прилагательных термины «субъективно- и объективно характеризующие [Шрамм 1979] в значительной мере условны.

Двойная мотивация значения относительных прилагательных (справа и слева) объясняет необходимость согласования «вещей», обозначенных существительными, хотя бы по одному из свойственных им признаков. Чаще всего это отношения части и целого (грибная шляпка, цветочная пыльца, стебель; апельсиновая корка), принадлежности (заводская территория, детские вещи), предназначенности (домашняя утварь, мусорное ведро, молочная бутылка) и многие другие виды метонимических отношений, возникающих при регулярном помещении «вещей» в определённую, общую для них ситуацию и закрепляющихся в культуре. Это естественно, если видеть диалектику вещи как совокупности признаков и признака как одного из проявлений синкретизма вещи. Если две величины (существительные справа и слева) соотносительны с прилагательным, они с неизбежностью соотносятся между собой. Производящее позволяет принимать в качестве определяемых имени прилагательного лишь определённый, хотя и достаточно широкий круг существительных, так или иначе ассоциируемых с производящим.

Таким образом, “человеческий фактор” задействован в семантике и относительных, и качественных прилагательных, последние из которых в своих первичных значениях также увязаны с перцептивными возможностями человека по освоению мира: отсюда их деление на эмпирийные и рациональные (А.Н. Шрамм) и включение образно-оценочных моментов при окачествлении относительных прилагательных. Правда, при интегральном подходе к слову с позиций антропоцентризма между эмпирическими и рациональными качественными прилагательными нет существенного различия, поскольку они отражают две взаимообусловленные ступени в концептуализации мира. Но у качественных прилагательных прототипическим, доминантным признаком выступает персональность, признак субъективной характеризации выступает выделенным на всех уровнях языка: лексическом, морфологическом, синтаксическом. Для этого разряда характерны номинации с «включённым субъектом», что связано с доминантностью перцептивного признака, его первичностью в процессах дискретизации социокультурного опыта.

В случае относительного прилагательного познаваемой сущностью становится видовая разновидность класса предметов, вербализуемая атрибутивным словосочетанием (сердечные капли, резиновая трубка, каменное здание, оконная рама, яичная скорлупа, дождевая вода, морское судно, национальные проекты, ледовое шоу, московский опыт и т.д.).

Таким образом, механизм профилирования семантики относительного прилагательного связан и с выбором признака концепта, стоящего за производящим словом (например, Москва - определённый локус и Москва -жители города), и с мотивацией со стороны определяемого. На этой основе строится выводное знание, даже в случае его недостаточной определённости, диффузности, синкретизма (московский опыт - приобретённый в Москве или москвичами, мой или региональный?).

2) О критериях лексической категоризации в её когнитивном истолковании.

А. Грамматическая категория и проблемы категоризации.

Все знания о мире, включая лингвистические, хранятся в нашем сознании в категориальной форме. Таким образом, категоризация с синергетической точки зрения - это способ упорядочения реалий и явлений, процессов универсума. Когнитивные основания грамматики обычно связываются с понятием категории, и именно о грамматических категориях традиционно говорят языковеды. Иначе говоря, грамматикой монополизируется право на категоризацию в языке. Действительно, категоризация в первую очередь предполагает выделение из фона предмета и его признака с последующей их номинацией, но это общее свойство человеческого мышления, наиболее отчётливо представленное в грамматике.

Если рассмотреть некоторые причины грамматического «монополизма», то следует отметить,что приписывание категории прежде всего грамматического смысла имеет свои объективные предпосылки: множественность объекта, известная смысловая размытость семантических категорий в лексике, лакунарность в представлении тех или иных смыслов в лексических парадигмах, сравнительно более позднее по ряду причин формирование системного подхода к лексическим явлениям, сплошь и рядом отмечающееся нарушение принципа нормативности в истолковании лексических явлений при неукоснительном соблюдении этого принципа в интерпретации грамматической категоризации в системе литературного языка.

Б. Соотношение грамматической и лексической категоризации.

В самом общем виде ответ на вопрос о различии лексической и грамматической категоризации дан в концепции функциональной грамматики. В ней отмечено, что это различие сводится не столько к содержательным характеристикам, сколько к способу их формального выражения. Принято считать, что грамматическое значение как тип языковой семантики является более абстрактным, чем лексическое значение. Но уже в рамках функциональной грамматики (школа А.В. Бондарко) указывается, что грамматические категории и грамматические значения как их компонент являются более высокой ступенью формализации общих понятийных категорий по сравнению с лексическим значением, соотносимым с системой лексических средств, не имеющих такого последовательного формального выражения общих понятийных категорий. Так, А.В. Бондарко считает, что в грамматике существуют регулярные специализированные ряды форм для выражения грамматических значений. Лексика же пользуется формальным аппаратом грамматики для размежевания содержательных различий слов. Это свойство грамматических форм учтено, например, В.В. Виноградовым в выделении им различных типов лексических значений как одной из наиболее абстрактных лексических категорий (например, значения синтаксически обусловленного или конструктивно ограниченного). Что же касается содержательного плана лексической категории, то она обладает возможностями, соизмеримыми с потенциями категории грамматической. Это осознано представителями и традиционной, и словарной грамматики, и лингвистами - когнитологами. В текстовой организации содержания обнаруживает себя такое когнитивное в своей основе явление, как лексическая категоризация, то есть объединение слов по их лексическим значениям: «Так же, как и знания о мире, знания языковых единиц, которые тоже являются частью этого мира, хранятся в нашей памяти в категориальной форме» [Кравченко 2007: 95]. Всё это создаёт ориентиры в построении когнитивной модели текстообразования.

В. Аналогия в процессах категоризации.

Опираясь на положение Ю.С. Степанова о глубокой аналогии между семантическим строением имени (отдельного слова) и семантическим строением предложения, В.С. Юрченко считает словосочетание промежуточной ступенью преобразования предложения в слово: «Словосочетание и слово не вычленяются из предложения, а являются результатом его внутреннего преобразования», при этом «словосочетание - это расчлененная (синтаксическая) номинативная единица; а слово - это квантовая (лексическая) номинативная единица» [Юрченко 1996: 54]. Ср. приводимый им пример: ночь темна - темная ночь - темная. По словам Н.Д. Арутюновой, значение слова - не смысловой атом, а «функция значения предложения» [Арутюнова 1976: 23]. Вспомним и о том, что именно синтаксисты говорят о возможности производных слов свёртывать и переводить на уровень лексической семантики целые синтаксические конструкции.

Г. Изосемия в свете интегрального подхода к языку.

При интегральном подходе к языку между единицами разных уровней языковой системы усматривается изосемия, отсутствие непроходимых границ, наличие переходных зон. С грамматической целыюоформлениостыо слова связано указание на оформление лексического содержания средствами определенной части речи и на отнесение слова к определенному лексикограмматическому классу со свойственным ему грамматическим значением как типом языковой семантики. По словам А.И. Смирницкого «грамматическая классификация слов, выражающаяся в их определении как частей речи, с лексикологической точки зрения, является особой семантической их классификацией - классификацией по наиболее общему и абстрактному элементу в составе их значения» [Смирницкий 1955: 153].

Д. Когнитивное обоснование изосемии.

С когнитивной точки зрения это обосновывается способностью разноуровневых единиц языковой системы вербализовать такие базовые ментальные репрезентации, как пропозиция. Сам закон семантического согласования в синтагматике выступает следствием закона концептуального согласования при номинации предмета и его признаков. Это лишний раз убеждает, что пропозиция является основной ментальной репрезентацией для всех единиц языка, снимая оппозицию текста и кода, что отчётливо выявляется в способах представления слова в словаре как в дефиниции, так и в иллюстративной части словарной статьи. Поэтому знание лексического значения слова предполагает знание ситуации, в которой принято его употребление. Это знание сближает различные макрокомпоненты в структуре лексического значения - денотативный и коннотативный, ибо и тот, и другой оказываются ситуативно обусловленными, хотя и по-разному.

Е. Лексика и категории скрытой грамматики.

С.Д. Кацнельсон [Кацнельсон 1972: 97] пишет о категориях скрытой грамматики в русском языке, благодаря которым с помощью лексического значения и контекста могут выражаться значения, идентичные грамматическим. Например, это могут быть значения определенности / неопределенности (Потребовалась консультация профессора. Профессор потребовал немедленной госпитализации), результативности / нерезультативности (искать - находить), каузативности / некаузативности (есть - кормить), лица (навещать, говорить, смеяться, хвалить, порицать). Слово мальчик конкретизирует свое значение через сопоставление с членами парадигмы: человек - мужчина - ребёнок. Но уже здесь есть соприкосновение со структурой грамматического значения (ср. человек - неодушевленное существо - предмет). Эту связь лексического и грамматического значения, различающихся не столько содержательно, сколько формой своего выражения, отмечает В.Г. Адмони.

Ж. Изосемия категоризации в свете словарной грамматики.

Связь лексического и грамматического последовательно учитывается в исследованиях по словарной грамматике [А.А. Колесников, В.Г. Руделёв, А.Л. Шарандин, Э.А. Балалыкина и мн. др.]. По словам А.Л. Шарандина, механизм взаимодействия лексического и грамматического значений в слове сводится к признанию за грамматикой статуса одного из основных средств выражения лексической семантики; тем самым «подтверждается уникальность лексического значения на уровне грамматики: оно имеет только ему свойственный набор грамматических форм. Вследствие этого грамматика не оказывается чем-то посторонним в словарной статье, а органически входит в нее, определяя лексикографические потенции слова» [Шарандин 1998: 237-238].

3. Лексическая семантика и грамматическая категоризация.

Замечая, что грамматика как бы «размазана» по АВС, Ю.Н. Караулов отмечает связь лексического и грамматического на уровне семантических полей: «... дальнейшее обобщение и компрессия полей на уровне ядер должны приводить к некоторым широким понятийным категориям, которые могут приближаться к грамматическим категориям, а отчасти даже совпадать с ними» [Караулов 1985: 221]. Установлено, что часть сем, используемых при описании лексических значений, «находится в определенном отношении к грамматическим (в широком смысле) значениям, грамматическим категориям» [Руделёв 1997: 202].

В работах недавнего времени эта проблема получает и когнитивное измерение. Так, Л. Талми считает, что грамматические значения отражают не те или иные фрагменты мира, как лексические значения, а структуру таких фрагментов с позиции говорящего. Автор сравнивает эту структуру со скелетом или строительными лесами для концептуализации материала, выражаемого лексически. Отмечается два рода ограничений в содержании грамматических единиц по сравнению с лексическими: на категории выражаемых грамматически понятий и на члены этих категорий. Так, обычно лексическую форму выражения имеют понятия расстояния, размера, формы, цвета. А грамматические категории числа, согласно мнению автора, никогда не выражают таких понятий, как «чётный», «нечётный», «дюжина», «исчислимый», имеющих лексическое выражение [Талми 1999]. Таким образом, грамматическая цельнооформленность «лексического» слова определяет и формальную, и содержательную его характеристику, особенно в свете представлений о содержательной природе формы.

И. Общее и специфическое в процессах категоризации.

Следовательно, выяснение критериев лексической категоризации предполагает внимание как к тому общему, что связывает разные типы языковой категоризации, так и к когнитивной специфике лексической категоризации. Ранее отмечалось, что общность в процессах категоризации объясняется тем, что в сознании осуществляется взаимодействие языка и культуры. Концептуальный анализ в этих ориентациях целесообразно, вслед за Е.С.Кубряковой, рассматривать «как поиск тех общих компонентов, которые подведены под один знак и предопределяют бытие знака как известной когнитивной структуры» [Кубрякова 1997:8 8]. Культура преодолевает дихотомию концептуальных оппозиций типа мужчина-женщина, когниция-коммуникация и формирует надоппозитивные интегративные образования разного рода (гиперонимы, метафоры и т.д.).

К. Естественная категоризация в языке и лексическая семантика.

Языковые категории любого типа в отличие от формально-логических выступают категориями естественными, строящимися по прототипическому принципу.

Принцип семейного сходства является определяющим не только для таких лексических категорий, как многозначность и синонимия, но и в менее очевидных случаях, например, в разного рода лексикосистемных группировках слов, включая самые обширные типа семантических полей, представляющих, прежде всего, в идеографических словарях различные фрагменты знаний о мире.

Лексико-семантические поля строятся по полевому, ядерно-периферийному, принципу, указывающему на неодинаковую роль для нашего сознания различных номинаций поля, па разную психологическую выделенность стоящих за ними реалий.

Вместе с тем известно, что за каждым семантическим полем, словообразовательным гнездом и лексической сочетаемостью стоит определённый концепт со всей совокупностью свойственных ему признаков. Права Анна А. Зализняк, утверждая, что «отечественная семантика по существу всегда была «когнитивной» [Анна Зализняк 2006: 19].

Лингвокогнитологи неоднократно высказывали мысль о том, что развитие многозначности онтологически идёт не от одного значения к другому, а от общего представления с постепенной дифференциацией значений. Это подтверждается и данными когнитивной науки, и исследованиями детского мышления и речи. Ещё Д.Н.Шмелёв отмечал факт диффузности значений многозначного слова, известной размытости, некоторой неопределённости лексической семантики. В когнитивных ориентациях это объясняется бесконечностью человеческого опыта и знаний, их недискретиостью, преломляемой языком в дискретных единицах. Замечено, однако: «не исключено, что не только словарное толкование, но и само частное значение -это элемент метаязыка описания, и только его» [Апиа Зализняк 2006:44].

3) Дискурс, концепт и структура лексического значения.

А. Место аксиологической составляющей концепта.

Определяя дискурс как когнитивно-коммуникативное образование, учёные выделяют в качестве ведущих разные его характеристики: В.И. Карасик отмечает ценностные признаки дискурса и его место в культуре; Г.Г. Слышкин объявляет дискурс объектом исследования культуры. Понятие дискурса как возможного мира (Ю.С. Степанов) в когнитивном плане соотносится с понятием концепта: и то, и другое допускает лексическую экспликацию концептуальных признаков, разнящихся от дискурса к дискурсу.

Остаётся нерешённой проблема аксиологической составляющей концепта (как со стороны содержательного её наполнения, так и отношения к другим составляющим концепта). Видимо, учитывая сигнификативную природу всех компонентов лексического значения слова (а это, напомним, редуцированный концепт), Ю.С. Степанов выделяет в нём и десигнат, обращённый к рационально-логической, аналитической части лексического значения. Известно, однако, что в современных исследованиях содержания слова называется и такая его часть, как прототипический денотат, то есть типовой образ, ассоциируемый со словом. В когнитивистике это одна из содержательных форм концепта, а в семасиологии статус образного компонента не вполне выяснен: то ли это область коннотаций, то есть аксиологии; то ли область денотации. В любом случае элементы аксиологической картины мира пронизывают всю структуру лексического значения слова, потому, кстати, образы и называют языком чувств.

Б. Структура лексического значения и когнитивные операторы.

Очевидно, всё дело в том, что нельзя рассматривать многие лексические явления вне когнитивного их истолкования.

Само различие десигната и сигнификата в структуре лексического значения объединяет его с другими типами языковой семантики как отражением ментальных процессов, позволяющих говорить о различных когнитивных операторах типа: я знаю, я представляю себе, вообрази; почувствуй; я считаю; учти, что я рассматриваю ситуацию как официальную/неофициальную [Телия 1996)]. Видимо, когда В.В.Колесов называет символ синкретичной, «наиболее продвинутой» содержательной формой концепта, он имеет в виду совмещение в слове как знаке образной и понятийной характеристик, что и создаёт «продвинутость» лексической объективации концепта с помощью языка. Следовательно, эту символическую, понимаемую как знаковая функцию слова нельзя подменять его ценностными характеристиками. Сказанное относится и к содержательным формам концепта, который стоит за словом и объективируется с его помощью. В определении символа как содержательной формы концепта В.В.Колесов снимает дихотомию образа и понятия: символ рассматривается как «знак, одновременно имеющий и собственное значение, и переносное, и в единстве этих значений указывающий на нечто третье» [Колесов 2002:16].

В) Содержательные формы концепта и лексическое значение.

Отмеченное делает едва ли оправданным встречающийся у лингвистов переход от истолкования содержательных форм концепта В.В. Колесовым (образ-понятие-символ) к концепции В.И. Карасика (последняя составляющая концепта заменяется на ценностную, которая, кстати, может быть представлена и в образе, и в понятии, и в символе). Концепт методологически пришел на смену семиотическим категориям (образ, понятие, значение), больше не считающимся полностью адекватными [Колесов 2002, 2004, 2006; Воркачев 2004], и перенял от «понятия дискурсивность представления смысла, от образа - метафоричность и эмотивность этого представления, а от значения -включенность его имени в лексическую систему языка» [Воркачев 2007: 14]. Последнее утверждение позволяет аргументировать необходимость использования в интегральном анализе слова и его системно-структурных характеристик, обусловленных и когнитивно, и лингвокультурологически.

Г) Семантическое vs когнитивное согласование слов?

Семантическое согласование слов, которое было обозначено как закон в синтагматике (работы В.Г. Гака), «законы сочетания словесных значений» (В.В. Виноградов) тоже имеет когнитивное обоснование: в словосочетании должны обнаруживаться общие концептуальные признаки партнёров несмотря на то, что они могут входить в разные семантические поля, вплоть до межчастеречных, зацепляться друг за друга по своим отнюдь не ядерным компонентам смысла.

Как видим, семантическое согласование выступает как проявление концептуального согласования по одному или нескольким когнитивным признакам, как ядерным, так и периферийным; как в случае воспроизводящего, так и в случае производящего словоупотребления.

Д) Дискурсивные аспекты изучения слова как единицы лексической системы и текста: когнитивный радиус действия разнотипных лексических значений.

Указание на дискурсивные практики, связанные со словом, содержится уже на уровне высшей лингвистической абстракции - на уровне слова в словаре: известно, что правила слов обычно даются в виде их значений, последние же толкуются лексикографами.

Словарные статьи отражают наиболее активные процессы в русской лексике, отражающие изменения в сознании современной языковой личности: активизацию устарелых слов, снятие идеологических ярлыков, пассивизацию советизмов, связанных со всеми сферами сознания и видами дискурсивных практик тоталитарного общества и языка, внешние и внутренние заимствования, семантическую деривацию, образования по продуктивным словообразовательным моделям русского языка и др., отражающие общий процесс демократизации общества, с одной стороны, и его криминализации- с другой: Астральный - 1. В астрологии. Связанный с проблемами мироздания, жизни, смерти, судьбы, взаимодействия Космоса и Земли... а. связь, а. идеи.

2. В астрологии, оккультизме, парапсихологии. Связанный с божественным началом, идущий из Космоса, от небесных светил... а. план... а. тело.

Бизнес-леди = Бизнес-вумен.

Блаженный. Святой (обычно постоянный эпитет) Святая б. Ксения Петербуржская.

Диск. Запоминающее устройство компьютера - магнитный носитель информации.

Западник. Публ. Политик, реформатор, выступающий за сближение России с Западом (2 зн.) и перестройку российской экономики по западному образцу.

Взломщик. Жарг. Тот, кто взламывает компьютер, компьютерную программу; хакер.

Звезда. Тот, кто пользуется широкой популярностью (об артисте, певце, спортсмене и т.п.).

БОМЖ. Офиц. сокр. Без определенного места жительства. - Аббревиатура, принятая в милиции как информация о паспортных данных.

Инвектива. Книжн. Ругательство, бранное слово. [Толковый 1998]. Однако не только лексикографическая практика служит отражением разного рода дискурсивных аспектов изучения слова, обслуживающего различные первичные формы деятельности людей, но и метаязык лингвистической теории. Распределение слов по типам лексических значений также отражает системную организацию словаря по семантическим признакам, но в самом наименовании типов лексических значений слов присутствует указание отнюдь не только на рационально-логическую, денотативную составляющую этих значений. В самом деле, обращение к типологии лексических значений В.В.Виноградова обнаруживает неодинаковый радиус действия значений свободнономинативного типа, ориентированных на разные виды дискурсивных практик, и противостоящих им значений фразеологически связанного типа, часто профилируемых относительно специальной сферы или ограниченных в хронологическом плане. Не менее значима функциональная специализация значений экспрессивно-синонимических, реализуемых с опорой на нейтральный член синонимического ряда. Само выделение этого типа отражает экспрессивно-стилистическое расслоение лексики в системе языка, его предназначенность для функционирования в разных типовых условиях применения, в разных типовых ситуациях, с этими условиями связанных. Сказанное относится и к таким типам значения, как метафорическое, метонимическое, синтаксически и конструктивно обусловленное. Все они связаны с определёнными ментальными репрезентациями, типами мышления, характерными для того или иного типа дискурса. Многие лексикологические положения статьи обусловлены лексикографическими размышлениями автора, а иллюстративный материал черпается прежде всего из источников XIX в., когда сложилось ядро лексической системы современного русского литературного языка. Ср.: «Основные номинативные значения слов, особенно тех, которые принадлежат к основному словарному фонду, очень устойчивы ... номинативное значение слова - опора и общественно осознанный фундамент всех других его значений и применений» [Виноградов 1977: 171]. Если пользоваться терминами когнитивной лингвистики, речь здесь идёт о прототипическом значении слова как репрезентанте концепта, который оно представляет, что не позволяет расчленять смысловую структуру слова: «В системе языка номинативно производное значение слова (так же, как терминологическое, научное) не может быть оторвано от основного свободного» [Там же 172]. Прототипический эффект, возникающий при формировании производно-номинативного значения, иллюстрируется употреблением слова капли в текстах Грибоедова, Пушкина, Тургенева, что не мешает установлению типологического статуса этого значения в современном русском языке.

С пониманием лексического значения как редуцированного концепта, связанного знаком, соотносится у В.В. Виноградова истолкование лексического значения слова как «общественно закреплённого содержания». Будучи как однородным, так и разнонаправленным, оно включается в смысловую структуру слова при условии внутренней связи между различными предметносмысловыми составляющими содержания слова. Само понятие разнотипности значений имеет когнитивную основу и связывается с познавательной деятельностью человека в разных предметных областях: «Разные виды значений слов по-разному служат отражению и закреплению в языке успехов познавательной деятельности народа» [Там же: 189]. В этом смысле надо пониматься, что в сфере многозначности «язык представляет собой продукт разных эпох» [Виноградов 1977: 175], то есть отражает разные стадии эволюции концепта в его содержательных формах (образ, понятие, символ) [Колесов 2002; Колесов 2006].

Поскольку знание о мире предстаёт как культурное знание, с когнитивными аспектами слова тесно связаны лингвокультурологические. Разрабатывая типологию лексических значений, В.В. Виноградов постоянно прибегает к историко-культурному комментарию, признанному важнейшим в антропоцентрической парадигме, отнюдь не настаивающей на жёстком разведении лингвистических и энциклопедических знаний, рассматривающей языковые знания как один из видов знаний о мире.

XIX в. характеризуется формированием художественного метода реализма, поэтому многие исходные значения слов, обращённые к миру, имели и имеют прототипическое значение, явленное прежде всего в текстах классиков XIX в. и представляющее ядерную часть лексикона языка и языковой личности.

В названной статье В.В. Виноградова, с одной стороны, утверждается необходимость системно-структурного рассмотрения лексики, а с другой -постоянно преодолевается лингвистический изоляционизм. Это проявляется в указании и на когнитивные функции слова, и на его динамические потенции, и на «этимологическую память» слова, элементы стоящей за ним культурологической информации; слово «отражает понимание «кусочка действительности» и его отношений к другим элементам той же действительности, как они осознавались или осознаются обществом, народом в известную эпоху и при этом с широкой возможностью позднейших переосмыслений первоначальных значений и оттенков» [Там же: 163]. В качестве иллюстрации, напомним, приводится становление переносного значения глагола насолить, возникшего на основе некогда существовавших представлений о колдовстве. Включенность слова в «общую широкую картину жизни» показана на примере развития значения слова концовка в рамках продуктивного типа словообразования с суффиксом -к-(а), с указанием на дискурсивные истоки появления слова в литературном языке -профессиональная терминология работников печати. Всё большую актуальность и в наши дни приобретает положение о тесной связи между словарём науки и словарём быта в аспекте соотношения научной и наивной картин мира: «Ведь даже так называемые точные науки до сих пор удерживают в своих словарях термины, взятые из общенародного языка (вес, работа, сила, тепло, звук, свет, тело, отражение и т. п.). Ещё большее значение имеет народное мышление и созданная им терминология для наук общественных и политических». [Виноградов 1977: 165]. Автор показывает на конкретных примерах, как развитие многозначности слова отражало ход познавательной деятельности носителя русского языка в связи с различными ситуациями употребления слова в тех или иных видах дискурсивных практик. Историко-культурный акцент содержит анализ многих примеров, иллюстрирующих разнотипность лексических значений.

Тип метафорического и метонимического переноса, сигнализирующий о преобладающем типе дискурсивной практики и ориентации на определённый способ мышления, отмечается и новейшими словарями в смысловой структуре следующих слов (как в определённых элементах толкования, так и в иллюстративном материале):

орда 1. у тюркских кочевых народов в средние века: ставка хана, ранее военно-административная организация у этих народов; становище кочевников. 2. перен. толпа, скопище, банда, бандитская о.;

отгадка 1. см. отгадать. 2. решение загадки, ответ на загаданное, о. оказалась простой;

палитра 1. небольшая дощечка, пластинка, на которой живописец смешивает краски. 2. перен. подбор красочных сочетаний в картине, цветовая гамма;

панцирь 1. в старину: металлическая, из колец и пластин, одежда для защиты тела от ударов холодным оружием. 2. перен. твердое непроницаемое покрытие чего-н. ледовый п. реки. 3. твердый покров некоторых животных (спец.) черепаший п.;

певец 1. Человек, который умеет, любит петь, а также вообще тот, кто поет. Лесные п. (перен. о птицах). 2. Артист-вокалист. Оперный п. 3. Перен. чего. Человек, который воспевает кого-что.и. (обычно о поэте) книжн. П. родной природы.

Ср. другие, отмеченные в концепции В.В. Виноградова, типы лексических значений: Пелёнка. Детская простынка. Перебежчик. Тот, кто перебежал на сторону противника. Перекати-поле. 1. Травянистое растение степей и пустынь... 2. перен. О человеке, не имеющем домашнего очага, постоянно меняющем место своего жительства. Печатный. 4. О прянике: с тиснением. П. буквы. Имитирующие прямой печатный шрифт. Плавленый. 2. П. сыр - очень мягкий (часто пастообразный) сыр, изготовляемый с добавлением творога, масла и других молочных продуктов. Подвернуться. П. нога - растянулась от неудачного шага, движения. Подмазаться 2. к кому. Лестью и подхалимством снискать чьё-н. расположение. Подмывать. 2. Безл. кого (что). О сильном желании, побуждении сделать что-н. (разг.) Так и подмывает рассказать.

Вместе с тем, в лингвокогнитивных исследованиях отмечается ядерная роль образного компонента в структуре концепта, стоящего за любым из лексических значений. Это обстоятельство связано с историей формирования языка, мифом как первичной формой упорядочивания реальности. Однако сложившаяся система лексических средств выражения, имея первоисточником мифологическое сознание, прошла обработку разными типами текстов и хранит память о том, во имя чего создавалось слово и его новое лексическое значение. Само собой разумеется, что эта память обусловливает те стандарты и фильтры, через которые должен пройти составитель того или иного текста. Отсюда пристальное внимание исследователей к жанрово-стилевой специфике слова, его дискурсивной семантике, которая всё активнее исследуется в современном языкознании. Введение этого термина (дискурсивная семантика) отражает общую тенденцию к расширению исследовательского объекта и позволяет соединить синхронное и диахронное изучение языка.

Традиционное истолкование структуры лексического значения по-новому интерпретируется в свете дискурсивного подхода, позволяя связать компоненты содержательной структуры слова с тем или иным видом дискурсивной практики.

Ср., например, по компонентному составу значений (а, следовательно, и по употреблению) слова, представленные в современных толковых словарях: ветка, ваять, вчера, въедливый, гараж, галчонок, гаишник, генезис, дрочёна, дымковский, жалейка, ждать, жахнуть, забросить, задраить, заимка, зайти, зверь, звук, компартия, кочет, лихоимец.

В описании уровней структуры языковой личности Ю.Н. Караулов отмечает связь статических и динамических характеристик слова, его предречевую готовность к коммуникации, «размазанность» грамматики по ассоциативно-вербальной сети. Известно, что способами существования языка объявлены система, языковая способность и текст.

При этом текстовая деятельность выступает способом реализации языковой способности. В свою очередь, языковая способность обнаруживает себя и как языковая компетенция, и как коммуникативная компетенция. Последняя предполагает знания не только о правилах коммуникации, но и о лингвокультурных нормах, специфичных для каждого этноса. Всё это напрямую связано с теми дискурсивными фильтрами и правилами текстопостроения, которые характеризуют тот или иной естественный язык. Ориентацию на разные виды дискурсивных практик обнаруживают, например, материалы РАС, имплицирующие в словарных статьях достаточно стереотипный текст: паровой - котел 32; двигатель 28; поезд 7; утюг 4; баня, машина, отопление, паровоз, пароход 3; дым 2; автомобиль, батарея, ванна, катер, каток, каша, корабль, котлета, мотор, омлет, рис, станок, характер, чурбан, шар 1.

Как отмечалось выше, третий способ существования языка представлен в текстовой деятельности.

Само собой разумеется, что лексико-семантическое поле в системе языка и текстовое ассоциативно-семантическое поле не тождественны, поскольку связаны и с разным уровнем языковой абстракции, и с разными типами систем, организуемых соответственно разными способами концептуализации действительности в разных субкультурах: конвенциональным, групповым, индивидуальным и т.д. Последний отчётливо выявляется не только в отборе узуальных лексем, но и в создании окказиональных, как в следующем тексте: «Но кому в наше время интересен лоб? На него спускают чёлки, его туманят подсвеченными колечками волос, на него напяливают толстенные жаркие шерстяные обручи, дабы зачеркнуть, низвести это место, которое когда-то числилось челом. То бишь корнем человека. Нет, девочка-совремеша чело не ценит» (Г. Щербакова. Мальчик и девочка).

Принципиальная нелимитируемость концепта выступает в разных типах дисурсивных практик, в разных способах мышления, обслуживающих первичные виды деятельности людей.

Основное, свободно-номинативное значение слова обращено к прототипической ситуации, оно выступает как основа когнитивной схемы, основа того вместилища, из которого вычерпываются различные концептуальные признаки; как донор концептуальных признаков для производных значений, как область-источник для метафоры-цели. Поэтому его словарное описание включает указание на разные виды расчленённости значения, типовые образные применения, семное речевое варьирование и т.д. Таким образом, радиус действия типа основного значения как репрезентанта прототипической ситуации оказывается чрезвычайно широк и охватывает не только структуру многозначного слова, но и всю лексическую систему с различными её группировками по совокупности парадигматических, синтагматических и ассоциативно-деривационных признаков.

В лексикосистемиом плане отмечалась актуальность распределения слов по типам лексических значений. Однако эта разнотипность в системе имён разных ЛГК также имеет когнитивную «подоплёку». Хотя слово и представляет редуцированный до усреднённого этнического знания концепт, его слои репрезентируются разнотипными лексическими значениями слова, связанными с различными стадиями познания мира, а известно, что «значение — интерпретация мира человеком» [Падучева 1996:6]. Одно из предназначений этой неоднотипности можно видеть в фиксации разного типа знаний о мире, включая и знания о языке. Об этом, в частности, свидетельствует обилие специальной лексики в кругу слов фразеологически связанного значения и обилие лексики, представляющей разные сферы человеческой субъективности, - в кругу лексически связанных значений, ориентированных относительно психологической сферы субъекта. Этот тип лексического значения наиболее чётко выражает идею антропоцентризма, будучи обращённым прежде всего к артефактам, продуктам человеческой деятельности, концептуализации абстрактных явлений по человеческой мерке. С привлечением синергетической аргументации этот тип значения можно квалифицировать как отмеченный, показывающий, что сложные самоорганизующиеся системы ведут себя подобно живым системам. Принципиальная нелимитируемость содержания концепта связана с беспредельностью человеческого опыта по освоению и преобразованию мира, динамика концепта отчасти объясняет отсутствие его тождества с конвенциализированным лексическим значением как редуцированным концептом, связанным знаком. Текстовые смыслы выявляются на основе актуализируемых в конкретном речевом акте, в лексической сочетаемости концептуальных признаков, как предусмотренных, так и не предусмотренных системным лексическим значением. Интегральный принцип объясняет прототипическую для частеречной классификации роль значения свободнономинативного типа, где отмечается полная совместимость лексических и грамматических характеристик слова (сильная синтаксическая позиция), чего может не наблюдаться (и чаще всего не наблюдается) в связанных значениях разного типа. Вместе с тем ориентация на прототип не позволяет рассматривать его признаки как обязательные для всех лексем, входящих в ЛГК или ЛГР, поскольку индивидуальная семантика слов накладывает свои ограничения на «совместимость» с грамматическим значением: так, идея постоянной, абсолютной, предельной степени качества создает дефектность парадигмы степеней сравнения для слов типа немой, слепой, глухой, колченогий и т. п. даже в их основных, свободно-номинативных значениях, что лишний раз свидетельствует не только о предметно-логической, но и о системно-языковой (включая грамматическую) обусловленности лексических значений любого типа. Вместе с тем изменчивость качественного признака иногда выступает в словарном расчленении значения: глухой - «1. Не имеющий чувства слуха; плохо слышащий» [БАС]. Графический сигнал расчленения значения - точка с запятой.

Антиномия текста и кода в лексикографическом представлении слова.

Антиномия текста и кода также говорит о пропозиции как ведущей ментальной репрезентации, получающей явную или скрытую языковую объективацию (в предложении-высказывании, в словосочетании, в слове). Не случайно в лингвистике утвердилась мысль, что синтаксическая объективация смысла предшествует лексической, а глубинная семантика проявляется в содержании единиц разных уровней. Концепт и ассоциируется с явлениями глубинной семантики.

Лексическое значение слова в правой части словарной статьи получает свою текстовую экспликацию в виде словарной дефиниции. Тем самым демонстрируется изоморфность языковых единиц разных уровней (слова и предложения-высказывания): в толковании лексического значения как тексте выделяется тема (известное) и рема (новое), и этим новым может быть информация не только о мире, но и о субъекте с единством его психической сферы, о различных условиях употребления слова в разных его значениях.

Е) Лексическая семантика как отражение различных типов дискурсивных практик

По словам Е.С.Кубряковой, внутренний лексикон - это «действующая система, в которой каждая единица «записана» с инструкцией её использования, с данными о её оперативных возможностях, притом по всем мыслимым линиям её употребления - прагматическим, семантическим, чисто формальным» [Кубрякова 2004: 76]. Инструкции по использованию слова, его оперативных возможностей - это тот фильтр, который объясняет возможности и направления употребления слова в разных видах дискурсивных практик, в разных стилях и жанрах речи. Они лишь в самом общем виде указаны в лексикографическом представлении слова. Разноуровневые языковые единицы взаимодействуют в процессе коммуникации.

Результатом, итогом процесса коммуникации выступает текст (если иметь в виду широкое истолкование этого понятия и в рамках лингвистики, и в рамках культуры вообще). Лингвистические аспекты текстообразования связаны с целенаправленным отбором и употреблением разноуровнвых средств языка. Исследователи по-разному трактуют причины этого явления. Традиционно говорят о связности и цельности текста как важнейшей предпосылке такого употребления. С утверждением принципа антропоцентризма важнейшая причина взаимодействия разноуровневых средств в тексте видится в единстве психологической сферы языковой личности, её типа мышления и избираемой дискурсивной практики. С ними связываются коммуникативные стратегии и тактики в текстопостроении. Не случайно, например, описывая сочетаемостные возможности лексемы война в русской культуре, В.А. Маслова [Маслова 2005] выделяет одну из групп определений-эпитетов к этому слову - «5. Логические (научные) определения». Они почти сплошь представлены относительными прилагательными: «атомная, бактериологическая, водородная, воздушная, гражданская, империалистическая, коалиционная, колониальная, локальная, маневренная, междоусобная, мировая, морская, оборонительная, партизанская, подводная, позиционная, ракетно-ядерная, сухопутная, тотальная и т.п.». Среди слов этой семантической группы названы также молниеносная, наступательная, превентивная, статус которых в языке не вполне ясен. Иная трактовка текстового смысла этого слова представлена в лирико-философской миниатюре с заглавием «Война» у Ю. Бондарева. Если сопоставить тематическую сетку миниатюры «Война» с гнездом соответствующего дескриптора в РСС, то прямое соответствие по составу членов обнаружат только два слова, выступающие ключевыми в гнезде и в тексте: война и солдат (хотя в гнезде дескриптора 53 слова). Но и у этих слов и состав актуализованных сем, и их яркость отличаются от тех, которые выступают в словарных толкованиях лексических значений [Сулименко 2009].

Стало понятно, что системноязыковые свойства единиц содержат в себе и явные или скрытые указания на перспективы их использования в тех или иных ситуациях. Это один из фильтров, благодаря которому мы обычно определяем тип текста и его целевую аудиторию. Однако если коммуникативная направленность слов в лексике более или менее очевидна и предопределена в общем виде словарными пометами, то единицы других уровней языка нуждаются в установлении зависимостей между их системно-структурными, конструктивными характеристиками и прогнозируемыми грамматической и др. семантикой типами дискурсивных практик. Между тем интегральный подход к языку предполагает внимание не только к единству всех его уровней, но и к единству мира, этим языком отражаемому, а, следовательно, к единству знаний субъекта о мире, как лингвистических, так и энциклопедических. Последние учтены при структурном истолковании лексического значения и в его словарном описании, особенно в словарях последнего времени.

По замечанию В.В. Виноградова, «определение лексического значения слова уже включает в себя указание на грамматическую характеристику слова» [Виноградов 1986: 22]. Менее осознано наличие такого единства

применительно к грамматическому значению: часто говорят об общем и частном грамматическом значении, а последнее не отделяется от текстового употребления. Если для лексикологов очевиден факт расчленённости лексических значений (работы А.И. Моисеева, Н.В. Солоник и др.), то подобный термин, насколько известно, не используется грамматистами, как и термин «семное речевое варьирование» применительно к значению грамматическому.

Семантические свойства имён прилагательных не имеют в лингвистике однозначного истолкования несмотря на длительную традицию разработки данной части речи. Причины этого кроются как в смене общенаучных и лингвистических представлений, так и в отставании при изучении собственно лексикологических основ семантики слов разных лексико-грамматических классов и разрядов, что не позволяет построить целостную концепцию их семантики. Но уже в процессе номинации были заложены те функции, во имя которых и создавалось слово. Это относится не только к синтаксическим функциям, но и к позиционированию слова на функционально-стилистической шкале и в тех дискурсивных практиках, которые оно призвано обслуживать. По словам Е. С. Кубряковой, «...лексическое значение единицы «пропускается» через особый категориальный фильтр и согласовывается с предназначенностью единицы для выполнения ею определённых синтаксических и/или дискурсивных функций» [Кубрякова 2004: 219]. При этом стратегии нормативного использования той или иной единицы разного уровня языковой системы в дискурсивных построениях определяются её когнитивными признаками: в знания о слове, например, входит не только схема действий с реальным объектом, обозначаемым словом, но и «схема действия со словом как таковым» (Е.С. Кубрякова). Когнитивно — дискурсивный подход также учитывает идеографические подразделения лексики, её ЛГР, связанные с определёнными фрагментами знаний о мире и обслуживающими их дискурсивными практиками (ср., например, неуместность насмешливого обращения в официальной сфере и невозможность употребления без особой мотивации разностильных средств в пределах одного и того же дискурса).

Новообразования постсоветского времени дают многочисленные примеры взаимозависимости системно-структурных и коммуникативно-прагматических характеристик языковых единиц, например, отмечаемых иеологическими словарями: горловой - “Основанный на грубости, нажиме, окрике”, звёздный -свойственный знаменитости, звезде”. В них отчётлива связь с определёнными видами деятельности человека, объясняющей предпочтительность их в тех или иных сферах употребления, видах дискурса. Субъективно - характеризующая функция качественных прилагательных, признаки которых выражают точку зрения воспринимающего субъекта (его зрительные, слуховые, осязательные, вкусовые, оценочные представления), создает предпосылки для активного использования слов данного разряда в эстетической функции, свойственной произведениям словесно-образного искусства. Индивидуально-авторское видение мира, проявляясь в отборе и использовании прилагательных, отражает высший этап речевой культуры — творческое, самобытное использование изобразительных и выразительных языковых средств. Ознакомление с таким использованием выступает ведущим направлением в школьных учебниках при освещении имени прилагательного в плане развития речи учащихся. Однако нельзя не видеть и ограниченности такого подхода: художественная речь эстетически трансформирует языковые средства, с чем связано ее насыщение по преимуществу словами одного лексико-грамматического разряда, служащими выполнению образного задания и не столь широко представленными в языке практическом. Обратная сторона этого явления -отсутствие внимания в учебнике к речевым функциям относительных прилагательных, слов без'образных, но не менее важных в выполнении коммуникативной нагрузки, поскольку они выступают точными номинациями объективных качеств предметов. Этим объясняется возможность синонимической замены в обозначении признака, выводимого из отношения к предмету, и границы такой замены. Необходимость определенной точки отсчета для актуализации значения качественных прилагательных, их ориентации на субъективную характеристику, на выражение мнения, требующего аргументации, поскольку оно отражает только одну из точек зрения, ведет к тому, что значение многих из них остается неопределенным вне текста и не раскрывает своей семантики в рамках предложения-высказывания. В композиционном плане это служит основой интригующих заголовков и зачинов текста, стремящихся заинтересовать, привлечь внимание читателя, особенно юного. Ср. упражнение в действующем учебнике для 5-6 классов с его зачином: «Средняя полоса России — страна необыкновенная». Основная коммуникативная нагрузка лежит на предикативно употребляемом инверсированном прилагательном, требующем дальнейшей текстовой конкретизации. Или: «Иногда приходится наблюдать удивительное собачье благородство по отношению к слабым», где прилагательное качественное передает признак, нуждающийся в раскрытии, а прилагательное собачье организует тему рассказа.

Следовательно, ни анализ, ни построение связного текста невозможны без понимания его функционально-стилевой природы. Художественный текст как вторичная знаковая система предполагает внимание и к лексическим средствам и способам организации этой системы, сама вторичность которой ориентирует на «сделанность» текста по тем или иным правилам, задаваемым элементами композиции как отражением канона и авторского замысла.

Различные ипостаси существования языка, отмеченные Ю.Н. Карауловым (язык - система, язык - способность, язык - совокупность текстов), обусловливающие полипарадигмальность в исследовании его категорий и единиц, активизация биологических концепций языка в свете антропоцентрического подхода к нему диктуют необходимость интегральных штудий в их характеристике. Это предполагает отказ от ограниченности поуровневого рассмотрения семантики слов, от жёсткого противопоставления дифференциальных и недифференциальных признаков, энциклопедической и собственно лингвистической информации, семантики и прагматики и т. д.

Стало общим местом представление о том, что лексической объективации значения языковых единиц предшествует синтаксическая, что, в свою очередь, тоже свидетельствует о единстве и когнитивной обусловленности разных типов языковой семантики.

Вслед за С.Г. Ильенко принят термин лексико-синтаксическая координация, но направление научной разработки этого и сходных понятий продолжает оставаться не вполне ясным. Суть этого языкового явления усматривается в том, что «фрагмент действительности предстаёт не непосредственно, а как результат деятельности (мыслительной, чувственной, волевой и т.п.) какого-либо субъекта» [ЛССРЯ 2007: 6]. В «Лексикосинтаксическом словаре русского языка», созданном под руководством профессора С.Г.Ильенко в 2007 году, представлены различные варианты такой координации в пределах сложноподчинённого предложения. Такие модели ЛСК, как [полагать], (что); [считать], (что); [думать], (что); [надеяться], (что); [жалеть], (что), по наблюдениям Н.Н. Белошицкой, исследующей удостоверительно-вопросительные конструкции в аспекте лексикосинтаксической координации, фиксируют когнитивные состояния субъекта как отношение к уже существующим в его сознании ментальным репрезентациям. Перечисленные глаголы, реализующие функцию предикатов пропозиционального отношения, мотивируют своим лексическим значением

(высказывание предположения, мнения, итогов восприятия-созерцания) возможность конструирования той или иной придаточной части. Эти глаголы относятся автором к лексико-обусловливающим контактным словам. Сема передачи информации привносится союзом. Факт осуществления рефлексии на предмет когнитивного состояния чужого сознания определяет выбор лексикосинтаксических языковых средств и облигаторно актуализирует статическое значение мнения у глагола «думать», что в английском языке определяет и грамматическое значение этого глагола - невозможность реализации процессуальности. Ср. в русском языке:

Ты думаешь, что дела десятилетней давности всплывают именно сейчас из-за предстоящих выборов? (Новая газета 2003)

Ты думаешь, что они общались с тем, кто организовал их исчезновение, через Интернет? — Учитывая любовь современной молодежи к подобному виду общения, нельзя исключать такую возможность! (М. Милованов) [Белошицкая 2012: 14].

Тенденции к интеграции лингвистических знаний о поведении разноуровневых единиц отвечают труды по словарной грамматике, объединяемые с другими исследованиями общностью подходов - «структурносемантического, функционального и когнитивного» [Шарандин 2009: 27]. Грамматические категории важны не сами по себе, они по существу выполняют функцию «шифровки» абстрактной лексической семантики. По существу о том же говорил В.В. Виноградов, создавая своё «грамматическое учение о слове» с опорой на лексико-семантические свойства слов. За словарными пометами «о человеке», «о животном», «о явлениях природы», «о сосуде» по существу скрывается указание на грамматическую категорию одушевлённости / неодушевлённости как профилирующий признак при переходе от одного типа лексического значения слова к другому. Положение об изосемии единиц разного уровня языка справедливо не только по отношению к слову, но и к тем явлениям, которые создают внутритекстовую и - шире - дискурсивную синонимию языковых средств, способствуя выражению как авторской концепции, так и дискурсивной семантики в целом.

Свой вклад в коммуникативное изучение разноуровневых единиц вносит также исследование лингвокогнитивиых предпосылок объективации разных форматов знания: пропозиции, гештальта, образной схемы и других когнитивных моделей. При этом пропозиция как основной способ репрезентации знаний в свёрнутом виде может содержаться и в единицах непредложенческого уровня — словосочетании, производном слове, непроизводном слове, о чём свидетельствуют правые столбцы словарных статей, построенные по модели предложения, а также иллюстративный материал, подтверждающий толкование лексического значения. В своей целостности эти иллюстрации могут быть связаны с дискурсивной семантикой, обращённой к разным временным пластам в динамике развития слова.

Ср. у Е.С. Кубряковой: «...дискурсивные функции отдельных частей речи (добавим и их ЛГР - Н.С.) не просто скоррелированы с их лексическими значениями, но в прототипических случаях создания и использования слов согласованы друг и другом [Кубрякова 1997: 231]. Видимо, речь здесь идёт о когнитивном согласовании лексического и грамматического. Фокусировка внимания говорящего по закону обратного подобия и обратимости синтагматических отношений осуществляется ещё и синтагматическими партнёрами, лишний раз подчёркивая изоморфизм семантики единиц различных уровней языковой системы, каждая из которых служит единому когнитивному процессу концептуализации мира человеком на пути адаптации к этому миру и его преобразования в различных видах деятельности.

Таким образом, понимание семантической специфики и функций единиц языка невозможно без учёта отношения их компонентов к структурносемантическим типам слов. Это относится к функциональным свойствам однословных наименований, словосочетаний и предложений.

Признаковая природа имён прилагательных раскрывается во всей своей полноте лишь при рассмотрении их как слов со стороны лексической семантики. Недостаточная разработанность этого аспекта приводит как к смешению разных типов языковой семантики в истолковании имён прилагательных, так и к абсолютизации их формально-грамматических показателей, что постоянно наблюдается в лексикографической практике и при изучении этой части речи в вузах и школе [Сулименко 2008].

Лексическая категоризация и методы лексического анализа.

Проблема словаря в современном языкознании, особенно в его дискурсивной версии, предстаёт как проблема гипертекста. Это связано с глобальной интертекстуалыюстью словаря, обобщающего в своём лексикографическом аппарате результаты различных дискурсивных практик, использующих слово.

Примеры интегрального описания лексического значения с включением элементов энциклопедической информации, с помещением серии значений в идеографические блоки (то есть с соединением когнитивной и семасиологической информации) обнаруживают и пробные словарные статьи НАСа: команда - «I (распоряжение, приказ). 1. Воен. Краткий устный приказ командира по установленной форме. 2. Устное приказание, распоряжение руководителя, отдаваемое им в процессе выполнения какой-л. работы. 3. Разг. Чьё-л. распоряжение, сделанное обычно в приказном, не терпящем пререканий тоне. 4. Информ. Автоматически передаваемый сигнал, вызывающий действие какой-л. машины, механизма. II (группа людей, объединенных общностью задания, интересов, условий труда, быта и т.д.). 5. Небольшая воинская часть, сформированная для определенной цели или определенного боевого задания. 6. Личный состав, экипаж судна. 7. Спортивный коллектив, возглавляемый капитаном. 8. Группа лиц, подобранных руководителем или политическим лидером для осуществления его целей и программы действий. 9. Разг. Шутл. Компания, ватага» [Очередные 1995: 83, 85 и др.].

Категоризация мира по данным идеографических словарей, а также ключевые концепты русской лингвокультуры с их репрезентацией в лексике представлены в проспекте словаря уральских исследователей [Концептосфера... 2010].

Таким образом, специфика лексической категоризации связана прежде всего с непосредственной обращённостью слова к реальности, если включать в неё и психологическую реальность субъекта речевой деятельности, а также с особенностями лексической формы, ориентированной на принцип совместимости лексической и грамматической семантики.

Рассмотрим в этой связи когнитивные основы функционирования лексики в разностильных текстах, в частности концепции жизнестроительства и когнитивную интерпретацию лексики в разностильных текстах.

При когнитивном истолковании семантики слов, включая прежде всего слова многозначные [Сулименко 2008], обязателен учёт различных типов и способов мышления (перцептивного, предметно-практического, эстетического, рационально-логического и др.), проецируемых в семантику многозначного слова и связанных с различными дискурсивными практиками. Отсюда глобальная интертекстуальность языка в целом. По словам Э. Фромма, функция разума и состоит в том, чтобы служить искусству жить. Иначе говоря, различные дискурсивные практики словоупотребления служат общей цели жизнестроительства. Это естественно в контексте признания лингвистики частью общей науки о человеке. Мысль В.Н. Топорова «о биологических истоках культурных феноменов» обретает жизнестроительную направленность: образ пространства осмысляется как одна из основных форм бытия - движения материи [Топоров 1997: 670]. Для понимания сущности содержания слова большое значение имеют концепции, связанные с «философией тела» [Эпштейн 2006]. Так, они подчёркивают факт «мышления в движениях» и несводимость мышления и концепта лишь к вербальным формам выражения. По словам современного культуролога М.Эпштейна, «при всей противоположности слова и молчания (как способов существования концепта - Н.С.) они рождаются из одного интенционально-смыслового поля и в предельных случаях обратимы»

[Эпштейн 2005: 204], с чем автор связывает бытийственность слова. Он говорит не только о связи языкопоклонства в России с концепциями имяславия, но и о своеобразном «смысловом вампиризме» слова: «слово выедает предмет, подменяет его собой, вытягивает жизнь из предмета» [Там же: 207]. Это его свойство делает слово надёжным орудием в процессах управления пониманием, в создании мифологизованного сознания, «идеологической «диктатуры слова», эксплуатирующей его магическую функцию.

Понятие дискурса как возможного мира в когнитивном плане соотносится с понятием концепта: и то, и другое допускает лексическую экспликацию концептуальных признаков, разнящихся от дискурса к дискурсу. Семантическое согласование выступает как проявление концептуального согласования по одному или нескольким когнитивным признакам. О его когнитивной сущности свидетельствует исследование способов лексической экспликации идеи бытия в русском языке [Свиридова 1992].

Одна из древнейших концептуальных схем, восходящая к пространственной схеме тела человека, к его способности воспринимать пространство как трёхмерное и по его образу и подобию осмысливать духовные, абстрактные сущности, разделять своё и чужое - схема вместилища.

Межчастеречные отношения слов согласуются с двумя основными законами когнитивной, речемыслительной деятельности: выбор предмета для его номинации и приписывание ему тех или иных признаков (предикация). С ними соотносятся и важнейшие типы ментальных репрезентаций и два основных процесса, определяемые в системно-структурной парадигме как отбор и сочетание языковых единиц.

По словам Е.С. Кубряковой, внутренний лексикон - это «действующая система, в которой каждая единица «записана» с инструкцией её использования, с данными о её оперативных возможностях, притом по всем мыслимым линиям её употребления - прагматическим, семантическим, чисто формальным» [Кубрякова 2004: 76]. Для лексиколога особенно важно указание на наличие во внутреннем лексиконе инструкции по использованию слова, его оперативных возможностей. Это тот фильтр, который объясняют возможности и направления употребления слова в разных видах дискурсивных практик, в разных стилях и жанрах речи. Они лишь в самом общем виде указаны в лексикографическом представлении слова (см. подробнее об этом: [Сулименко, Хохлов 2013]).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >