Джон Стюарт Милль о невозможности индукции как метода открытия619

[1]

Индукция: определение и ее методы

Процессы, неправильно называемые «индукциями»

Итак, индукция есть такой умственный процесс, при помощи которого мы заключаем, что то, что нам известно за истинное в одном частном случае или в нескольких случаях, будет истинным и во всех случаях, сходных с первым (или первыми) в некоторых определенных отношениях. Другими словами, индукция есть процесс, при помощи которого мы заключаем, что то, что истинно относительно нескольких индивидуумов класса, истинно также и относительно всего класса, или что то, что истинно в известное время, будет истинно — при подобных же обстоятельствах — и во всякое время.

Такое определение, исключает из области «индукции» никоторые логические процессы, к которым иногда также прилагают это название.

Индукция, как мы ее определили выше, есть процесс умозаключения: это переход от известного к неизвестному. Таким образом, под этот термин на подходит ни один из тех процессов, в которых нет умозаключения, ни одна из тех умственных операций, в которых то, что кажется заключением, не выходит за пределы тех посылок, из которых оно выведено. Между тем, в учебниках логики именно такие процессы выставляются как наиболее совершенная, даже как единственная вполне совершенная форма индукции. В этих учебниках всякий процесс, исходящей из менее общего и завершающийся более общим положением — всякий процесс, который можно выразить в такой форме: «это и то А суть 5; следовательно, всякое А есть В» — называется индукцией, независимо от того, выводится ли тут что-нибудь на самом деле или нет. При этом индукция считается совершенной лишь в том случае, если всякий отдельный индивидуум класса А входит в предшествующее положение, или предпосылку, т.е. иными словами, если то, что мы утверждаем относительно класса, уже утверждалось за истину относительно каждого из индивидуумов этого класса. Таким образом, то, что здесь называется «заключением», на самом деле есть не заключение, а простое повторение того, что уже утверждалось в посылках. По этой терминологии надо было бы назвать «совершенными» (и притом единственно совершенными) следующие и подобные следующим индукции: если бы, на основании наблюдений над каждой отдельной планетой, мы заключили, что все планеты получают свой свет от солнца; или что все апостолы были евреи, так как это верно относительно Петра, Павла, Иоанна и всякого другого апостола. Однако, этого рода индукции совершенно отличны от тех, которые имеем в виду мы: эти представлять собою не умозаключения на основании фактов известных к фактам неизвестным, а просто краткое резюмирование уже известных нам фактов. Два приведенные выше (только кажущиеся) умозаключения — не обобщения, и те предложения, которые являются как бы заключениями в них, на самом деле суть предложения общие. Общее предложение — это такое, в котором сказуемое утверждается или отрицается относительно неограниченного числа индивидуумов: а именно, относительно всех индивидуумов, действительно существующих (все равно, мало ли их будет или много) или возможных, которые обладают свойствами, соозначаемыми подлежащим предложения. Так, предложение «все люди смертны» касается не только живущих теперь людей, но и всех живших прежде, живущих в данное время и имеющих жить в будущем. Когда значение термина ограничено настолько, что он становится названием не для всех индивидуумов, соответствующих известному общему описанию, но лишь для каждого из некоторого определенного числа индивидуумов, поименно известных (так что каждый из них как бы перечислен поодиночке), — тогда предложение, хотя оно и может быть общим по форме, есть на самом деле уже не общее предложение, а просто совокупность прежних единичных предложений, только записанных в форме сокращенного резюме. Прием этот может быть весьма полезен, как и большинство форм сокращенной регистрации; но он нее входит в процесс добывания истины (хотя часто играет важную роль в подготовлении материалов для этого процесса).

Подобно тому, как мы можем суммировать определенное число единичных предложений в одно предложение, которое (по-видимому, но не на самом деле) будет предложением общим, точно так же можем мы и определенное число общих предложений выразить одним, которое (также только по- видимому) будет более общим предложением. Положим, при помощи отдельных индукций относительно всех видов животных было установлено, что каждый из них обладает нервной системой и мы на основании этого утверждаем, что «все животные имеют нервную систему». Такое положение имеет вид обобщения; но так как заключение утверждает относительно всех только то, что уже утверждалось рант>е относительно каждого в отдельности, то это положение не сообщает нам ничего такого, что не было бы известно нам раньше... Тут надо, впрочем, принять во внимание одно различие. Если, заключая, что все животные имеют нервную систему, мы имеем в виду только, «всех известных животных», то предложение это — не общее, и процесс, при помощи которого оно получено, не есть индукция. Но если этим предложением мы хотим сказать, что наблюдения, сделанные над различными видами животных, открыли нам закон животной природы и что мы можем предполагать присутствие нервной системы даже и у животных, еще не открытых до сих пор, то это действительно будет индукция. В этом случае общее предложение содержит более, нежели сумма тех частных предложений, из которых оно выведено. Указанное различие выступит еще ярче, если мы примем во внимание, что для того, чтобы это действительное обобщение было правильно, нам по большей части нет нужды наследовать все без исключения известные виды. Число и природа примеров, а не то, представляют ли они собою совокупность известных нам фактов данного рода, — вот что делает их достаточным основанием для доказательства общего закона. Между тем, более ограниченное утверждение, простирающееся лишь на всех известных животных, может быть сделано лишь после тщательной проверки его по отношению к каждому виду. Подобным же образом (вернемся к одному из приведенных выше примеров) мы могли бы вывести, что отраженным светом светят не все известные планеты, а все планеты вообще. Предложение, касающееся «всех известных планет», не есть индукция; предложение же, охватывающее все планеты без исключения, будет индукцией, — и притом плохой, так как она опровергается существованием двойных звезд, которые представляют собою самосветящаяся тела, а между тем суть собственно планеты — в виду того, что они вращаются вокруг некоторого центра.

Несколько процессов, которые следует отличать от индукции, имеют приложение в математике. Их нередко так и называют «индукциями», и они близко подходят к индукции в собственном смысле слова, так как приводят действительно к общим предложениям. Так, например, когда мы доказали по отношению к кругу, что прямая линия может пересечь его не более, как в двух точках, а затем вывели то же самое относительно эллипсиса, параболы и гиперболы, то это свойство можно принять теперь за общий признак всех конических сечений. Здесь не может иметь места различие, проведенное в двух прежних примерах, так как разницы между всеми известными сечениями конуса и всеми вообще его сечениями нет; ибо можно доказать, что при пересечении конуса плоскостью может получиться только одна из упомянутых четырех линий. Поэтому было бы трудно отказать этому предложению в названии «общего положения», так как за пределами его не может быть уже никакого дальнейшего обобщения. И тем не менее, здесь нет индукции, потому что нет умозаключения: заключение здесь есть просто суммирование того, что было сказано в тех нескольких предложениях, из которых оно извлечено. Приблизительно (хотя не совсем) то же представляет из себя доказательство геометрических теорем при помощи чертежа. Будет ли чертеж на бумаге или только в воображении, доказательство (как это было указано раньше) не доказывает прямо общей теоремы: оно доказывает только то, что заключение, которое теорема утверждаешь в общей форме, верно относительно отдельного треугольника или круга, фигурирующего на чертежи. Но так как мы видим. что точно таким же образом, как мы доказали данное положение относительно этого круга, можно доказать то же самое относительно всякого другого круга, — то мы подводим под одно общее выражение все единичные предложения, который могут быть таким образом доказаны, и выражаем их в форме общего предложения. Показав, что три угла треугольника АВС вместе равны двум прямым, мы заключаем что то же справедливо и относительно всякого другого треугольника, — справедливо не потому, что это положение истинно относительно АВС, а на основании таких же рассуждений, какими мы доказали истинность положения относительно АВС. Если же назвать такой процесс индукцией, то подходящим именем для него было бы «индукция на основании одинаковости рассуждения». Но термин «индукция» здесь неуместен: здесь нет характеристической особенности индукции, так как уверенность в полученной истине (хотя эта последняя носить действительно общий характер) основывается не на свидетельстве частных случаев. И мы заключаем, что все треугольники обладают указанным свойством, не из того, что его имеют некоторые из них, а на основании некоторого иного доказательного процесса, служащего основой нашего убеждения в каждом отдельном случае.

Тем не менее, в математике есть и такие примеры того, что называют индукцией, где заключение имеет вид обобщения, основанного на некоторых из частных случаев, им обнимаемых. Когда математик высчитал некоторое число членов алгебраического или арифметического ряда, достаточное для того, чтобы установить так называемый закон этого ряда, то он не затруднится написать любое число последующих членов ряда, не повторяя уже вычислений. Но я думаю, он сделает это только в том случай, если, на основании априорных соображений (которые могут быть выражены в форме доказательства), будет очевидно, что способ образования членов ряда — каждого последующего из своего предыдущего — должен быть сходен с образованием тех членов, которые уже были высчитаны. И действительно, когда попытки такого рода предпринимали, не основываясь на таких общих соображениях, то, как показывают примеры, они могли вести к ложным результатам.

Говорят, что Ньютон открыл свою теорему о биноме при помощи индукции, последовательно возводя двучлен в известное число степеней и сравнивая эти степени друг с другом, пока не открыл того отношения, в каком алгебраическая формула каждой степени стоит к показателю этой степени и к обоим членам двучлена. Факт этот не представляет собою ничего невероятного; но такой математик, как Ньютон, который, казалось, сразу, per saltum доходил до таких принципов и заключений, до каких обыкновенные математики добирались только при помощи целого ряда ступеней, не мог, конечно, произвести указанное сравнение без того, чтобы не придти посредством него к априорному основанию закона. Ведь всякий, кто настолько понимает природу умножения, что решится помножить сразу нисколько рядов алгебраических знаков, не может не заметить, что при возведении двучлена в какую бы то ни было степень коэффициенты должны зависеть от законов перемещения и сочетания; а как скоро это признано, теорема доказана. В самом деле, раз мы видим, что закон имеет силу относительно немногих низниих степеней, его тожественность с законом перемещения немедленно подсказывает нам соображение о том; что он имеет всеобщий характер. Таким образом, даже подобные случаи суть не более, как примеры того, что я назвал «индукцией на основании одинаковости умозаключения»; иными словами, это — не настоящая индукции, так как здесь не происходить вывода общего предложения из частных случаев.

Остается еще третий случай неправильного употребления термина «индукция». Выяснение его имеет существенную важность, так как именно он внес необыкновенную путаницу в теорию индукции — путаницу, которая отразилась и на новейшем и наиболее основательном трактате по индуктивной философии, какой только существуешь на английском языке. Мы имеем в виду заблуждение, смешивающее простое описание ряда наблюденных явлений, сделанное при помощи общих терминов, с индуктивным умозаключением из этих явлений.

Положим, какое-нибудь явление состоит из частей, а эти части можно наблюдать только отдельно друг от друга — так сказать, по кускам. Когда наблюдения сделаны, тогда бывает удобно (а для многих целей даже прямо необходимо) составить себе представление о явлении в его целом, соединяя или связывая эти отдельные отрывки вместе. Мореплаватель, плывущий среди океана, открывает землю. Он не может сразу, с помощью единичного наблюдения определить, материк ли это или остров; но он плывет вдоль берега открытой земли и спустя несколько дней находить, что он ее вполне объехал. Тогда он решает, что это остров. В течение объезда не было ни одной минуты, ни одного пункта, когда он мог бы заметить, что эта земля со всех сторон окружена водой; факт этот он установил при помощи ряда частных наблюдений, а затем выбрал общее выражение, в двух или трех словах резюмировавшее всю совокупность того, что таким образом подверглось ею наблюдению. Есть ли в этом процессе что-либо индуктивное? Вывел ли мореплаватель что- нибудь, чего он не наблюдал, из чего-либо другого, что он наблюдал? Конечно, нет. Он наблюдал всю совокупность того, что утверждает резюмирующее предложение. Положение, что данная земля есть остров, не составляет вывода из тех частных фактов, которые мореплаватель видел в течение своего плавания вокруг этой земли. Это — те же самые факты, только суммированные; они дают описание того сложного факта, к которому эти более простые относятся, как части к целому.

И вот, я не вижу никакой качественной разницы между этим простым ъ процессом и тем, при. помощи которого Кеплер установил природу планетных орбит. Прием Кеплера — по крайней мере, то, что в нем есть характерного, — в такой же степени не составляет индуктивного акта, в какой это можно сказать и о нашем воображаемом мореплавателе.

Целью Кеплера было определить действительный путь, описываемый каждою из планет, или, положим, только планетою Марс (относительно именно этого небесного тела Кеплер установил впервые два из своих трех законов, не требующие сравнения планет). Для достижения этой цели не было иного средства, кроме прямого наблюдения; а прямое наблюдение могло только определить значительное число мест, последовательно занимаемых планетой, или, вернее, кажущихся нам таковыми. То, что планета последовательно занимает все эти положения (или, во всяком случае, места, которые производят на человеческий глаз именно такие впечатления, какие соответствуют этим положениям), и то, что она переходить из одного положение в другое незаметно и без всякого видимого перерыва в движении, — все это могли установить чувства с помощью соответствующих инструментов. Кеплер, вдобавок к этому, только определил, какого именно рода кривую образуют эти точки, если предположить, что все они соединены друг с другом. Он выразил весь ряд наблюденных положений Марса при помощи того, что д-ръ Юэль (Уэвелл. — В. С.) называет «общим представлением об эллипсисе». Сделать это было далеко не так легко, как мореплавателю выразить при помощи общего представления об острове ряд наблюдений, сделанных им по мере движения вдоль берега. Но, в сущности, это один и тот же процесс, и если в одном случае мы имеем не индукцию, а описание, то то же будет верно и относительно другого случая.

Единственный действительно индуктивный процесс в этом случае состоял в выводе из того, что наблюдавшиеся положения Марса верно представлены точками на воображаемом эллипсисе,— того положения, что Марс будет и впредь вращаться по тому же самому эллипсису, а также в заключении (сделанном прежде, чем этот пробел был пополнен дальнейшими наблюдениями), что положения планеты за время между двумя наблюдениями должны совпадать с промежуточными точками кривой. Действительно, эти факты не были предметом прямого наблюдения. Это были умозаключения из наблюдений — факты выведанные, в отличие от фактов непосредственно усмотренных. Но эти заключения не только не входили в философское исследование Кеплера, но даже сделаны были задолго до рождения этого последнего. Астрономы давно уже знали, что планеты периодически возвращаются на те же самые места. А раз это было установлено, Кеплер не мог уже сделать никакой индукции, и он действительно не установил никакого дальнейшего индуктивного вывода. Он просто приложил новое представление к таким фактам, к которым он умозаключил, как он ранее к приложил его к фактам наблюденным. Зная уже, что планеты продолжаюсь двигаться по гем же самым путям, и найдя, что эллипсис правильно представляет собою прошлый путь планеты, Кеплер знал, что эта фигура будет представлять и ее будущий путь. Найдя сокращенное выражение для одною ряда фактов, он нашел таковое же» и для другого ряда их. Но он отыскал только выражение, а не само заключение, и ничего не прибавил к существовавшей уже ранее возможности предсказания; а между тем, именно такая возможность составляет действительный критерий общей истины.

Для обозначения того процесса описания, который дает возможность известное число подробностей резюмировать в форме одного только предложения, д-ръ Юэль пользуется удачным выражением «связывание фактов». Я вполне согласен с большинством его замечаний, касающихся этого умственного процесса и с удовольствием перенес бы всю соответствующую часть его произведения на страницы моего собственного трактата. Я думаю только, что он сделал ошибку, выставив этот процесс всеобщим типом индукции, тогда как он совсем будет индукцией — в старом и общепризнанном значении этого термина; а между тем во всем произведении д-ра Юэля, в качестве принципов индукции, фигурируют именно принципы простого связывания.

Д-ръ Юэль утверждает, что общее предложение, связывающее частные факты и делающее их как бы одним фактом, представляет собою не просто сумму этих фактов, а нечто большее,— так как здесь вводится умственное представление, не существовавшее в самих фактах. «Частные факты, говорить он в Novum Organum Renovatum (С. 72, 73), не просто соединяются вместе; здесь вводится некоторый новый элемент, прибавляемый к их соединению тем же самым актом мышления, при помощи которого они соединяются... Когда греки, после долгих наблюдений над движениями планет, увидали, что движения эти можно рассматривать как вращательные движения одного колеса внутри другого, то эти колеса были созданием их ума: представление это они прибавили к фактам, воспринятым при помощи чувства зрения. И даже когда перестали уже считать колеса материальными, сведя их просто к геометрическим сферам или кругам, эти формы оставались все-таки продуктами самого ума, чем-то прибавочным к наблюденным фактам. То же самое надо сказать и относительно всех других открыли. Факты известны; но они остаются изолированными и несвязанными до тех пор, пока исследователь не принесет принципа их связи сам от себя. Жемчужины есть, но они не составят цепи, пока кто-нибудь не на нижет их на нитку».

Прежде всего я должен заметить, что д-ръ Юэль смешивает в этом отрывке примеры обоих тех процессов, различие которых друг от друга я стараюсь отметить. Когда греки оставили предположение, что движения планет производятся вращением материальных колес, и обратились к представлению о «чисто геометрических сферах или кругах», то при этой перемене воззрений произошло нечто большее, нежели просто подстановка идеальной кривой на место кривой физической: здесь отказались от некоторой теории и заменили ее простым описанием. Никто не назвал бы учения о «материальных колесах» простым описанием. Учение это было попыткой определить ту силу, под воздействием которой находятся планеты и которая заставляете их двигаться по их орбитам. Когда же, благодаря успехам философии, отвергли материальность колес и оставили одни геометрические формы, то этим отказались и от попытки объяснить эти движения, и от теории осталось простое описание орбит. Утверждение, что планеты движутся при помощи колес, вращающихся внутри других колес, уступило место положению, что они движутся как раз по таким линиям, какие стали бы описывать тела, если бы мы привели их в такого рода движение. А это положение просто выражало сумму наблюденных фактов, и впоследствии формула Кеплера дала лишь другой и лучший способ для описания тех же самых наблюдений.

Правда, для этих чисто описательных процессов необходимо было, как и для указанного выше ошибочного индуктивного процесса, известное умственное представление. Представление эллипсиса должно было существовать в уме Кеплера, прежде чем он мог отожествить с этой фигурой орбиты планет, и по мнению д-ра Юэля, представление это было некоторой прибавкой к фактам. Д-ръ Юэль выражается так, как будто Кеплер вложил нечто новое в факты своим способом представлять их. Но Кеплер не сделал ничего подобного. Эллипсис заключался в фактах прежде, чем Кеплер признал его в них, — точно так же, как остров был островом, прежде чем его объехали кругом. Кеплер не вложил в факты своего представления; он только увидел его в них. Представление предполагает нечто представляемое, ему соответствующее; и хотя само представление находится не в фактах, а в нашем уме, однако, для того, чтобы сообщить нам какое бы то ни было свыше относительно фактов, оно должно быть представлением чего-либо реально заключающегося в фактах, какого-либо свойства, которым они действительно обладают и которое они могли бы открыть нашим чувствам, если бы эти последние были в состоянии его воспринять. Если бы, например, планета оставляла позади себя в пространстве видимый след и если бы наблюдатель находился в некоторой неподвижной точке на таком расстоянии от плоскости орбит, чтобы мог видеть ее всю сразу, тогда он увидел бы, что эта орбита есть эллипсис; а если бы при этом у него были еще соответствующие инструменты и соответствующая возможность передвижения, то он мог бы доказать то, что она действительно имеет эту форму, прямым измерением ее в различных направлениях. Даже более того: если бы след планеты оставался видимым, а наблюдатель находился в таком положении, чтобы мог видеть его части лишь последовательно, а не все сразу, то и тогда он был бы в состоянии, складывая вместе свои последовательные наблюдения, открыть как то, что след этот представляет собою эллипсис, так и то, что планета движется по нему. В этом случае процесс определения был бы вполне сходен с исследованием мореплавателя, который открывает, что данная земля есть остров, объезжая кругом ее. Если бы путь планеты был виден, никто, думается мне, не стал бы оспаривать того, что отожествлять его с эллипсисом значит описывать его. И я не вижу причины, почему бы это не должно было остаться так — только от того, что путь планеты не может быть объектом прямого наблюдения... раз каждая точка этого пути установлена столь же точно, как если бы этот путь был доступен прямому наблюдению.

Я не понимаю, каким образом подчинение этому необходимому условию могло бы когда-либо заставить пренебречь или слишком низко оценить то значение, какое имеют в процессе изучения фактов общие представления. Никто никогда не спорил ни против того, что, умозаключая относительно какой бы то ни было вещи, мы должны иметь о ней представление, ни против того, что, когда мы подводим большое количество вещей под общее выражение, то в таком выражении подразумевается представление о чем- нибудь общем всем этим вещам. Но отсюда никак еще не следует, чтобы это представление необходимо должно было существовать раньше, т.е., чтобы оно было построено умом из его собственных материалов. Если факты правильно подведены под общее представление, то причина этому та, что в самих фактах заключается нечто, по отношению к чему само представление есть лишь копия; и если мы не можем непосредственно воспринять этого «нечто», то именно вследствие ограниченности сил наших органов, а не потому, чтобы это «нечто» вовсе не существовало. Само понятие часто получается при помощи отвлечения от тех именно фактов, которые, по фразеологии д-ра Юэля, этому понятию приходится впоследствии связывать. Это допускает и сам Юэль, замечая в нескольких местах, какую услугу оказал бы научной физиологии тот, «кто установил бы точное, состоятельное и последовательное понятие жизни». Такое понятие можно получить только при помощи отвлечения от явлений самой жизни, т.-е. от тех именно фактов, которые понятию надлежит связать. В других случаях мы бесспорно отвлекаем понятие не от тех явлений, которые пытаемся связать, а выбираем его из числа других понятий, уже составленных нами при помощи отвлечения от других фактов. Последнее имело место и по отношению к законам Кеплера. Так как факты в этом случае были недоступны такого рода наблюдения, которое дало бы возможность чувствам непосредственно узнать путь планеты, то представление, нужное для построения общего описания этого пути, нельзя было получить при помощи отвлечения от самих наблюдений. Тогда пришлось обратиться к гипотезе, выбрав из числа понятий, добытых в других отделах опыта, такое, которое правильно выражало бы ряд наблюденных фактов. Пришлось построить предположение относительно общего хода явления; затем спросить себя самого: если таково общее описание его, то каковы будут детали? и наконец, сравнить эти последние с деталями, наблюденными на самом деле. Если те и другие совпадут друг с другом, то гипотеза может служить для описания данного явления; если же нет, то ее необходимо оставить и обратиться к какой-нибудь другой. Такие именно случаи и дают начало учению о том, будто ум, строя описания, прибавляет от себя ничто, чего он не находит в самих фактах.

Однако, что планета описывает эллипсис, — это, конечно, факт, и притом такой, который мы могли бы видеть, если бы имели соответствующие органы зрения и находились в соответствующем положении. Кеплер не обладал этими преимуществами; но он имел представление об эллипсисе или (выражая то же самое менее специальным языком) знал, что такое эллипсис; и он стал наследовать, соответствуют ли такой фигуре наблюденные им положения планеты. Он нашел, что такое соответствие есть, и вследствие этого стал утверждать, как факт, что планета движется по эллипсису. Однако, этот факт Кеплер не прибавил к движениям планеты; он только отыскал его в них, установив, что планета последовательно занимает различные точки на периферии некоторого данного эллипсиса. Это — все тот же факт; отдельные части его были результатами отдельных наблюдений, а весь он явился как сумма этих наблюдений.

Установив это основное различие между моим мнением и мнением д-ра Юэля, я должен прибавить, что д-ръ Юэль, по моему мнению, правильно указывает, при помощи какого процесса подбирается понятие, долженствующее выражать данные факты. Опыт всех мыслителей, я уверен, подтвердить, что процесс этот носит характер попыток, что он состоит из ряда догадок, из которых многие мы отвергаем, пока, наконец, на окажется, что одна из них отвечает поставленной цели. Мы знаем от самого Кеплера, что, прежде чем напасть на представление (или понятие) эллипсиса, он последовательно предполагал девятнадцать других воображаемых путей, которые принужден быль, однако, отвергнуть, найдя, что они не соответствуют наблюдениям. И д-ръ Юэль верно замечает, что удачная гипотеза, оставаясь догадкой, должна быть названа тем не менее искусною, а не просто счастливою догадкой. Действительно, догадки, вносящие умственное единство и цельность в хаос разрозненных частностей это такие «случайности», которые лишь редко приходят на ум людям, не обладающим значительными познаниями и не привыкшим к комбинирующей деятельности.

Насколько этот метод попыток, неизбежный при связывания фактов для целей описания, применим в самой индукции и какие индукции принадлежать ему в этой области, — все это мы рассмотрим в той главе настоящей книга, которая будет касаться гипотез. Здесь же главная наша цель — отличить этот процесс «связывания» от «индукции» в собственном смысле слова. Чтобы это отличие выступало яснее, не лишним будет обратить внимание на одно любопытное и интересное замечание Юэля, которое настолько же поразительно верно относительно первого процесса, насколько оно кажется мне безусловно ошибочным относительно второго.

В разные периоды философы пробовали связывать один и тот же порядок фактов различными представлениями. Ранние, грубые наблюдения над небесными телами, наблюдения, при которых не достигали (да и не искали) полной точности, не давали ничего несовместимого с представлением о пути планеты, как о правильном круге, центром которого служить земля. Но по мере того, как тщательность наблюдений возрастала, были открыты факты, несовместимые с этим простым предположением. Чтобы связать эти дополнительные факты, предположение изменили, и его меняли неоднократно, по мере того, как факты становились более многочисленными и точными. Землю перемещали из центра в какую-либо любую точку внутри круга; предполагали, что планета вращается по меньшему кругу, называемому эпициклом, вокруг воображаемой точки, которая, в свою очередь, описывать круг около земли. По мере тою, как наблюдения давали новые факты, противоречащее этим представлениям, прибавляли другие эпициклы и другие эксцентрические круги, объяснявшие добавочные усложнения, пока, наконец, Кеплер не отбросил все эти круги и не поставил на их место представление о правильном эллипсисе. Но и эта фигура оказалась не вполне соответствующею точным, сделанным в наше время наблюдениям, которые открыли много незначительных уклонений орбиты от эллиптической формы. И вот, по замечанию д-ра Юэля, эти употреблявшиеся одно за другим общие выражения, — очевидно, столь противоречащая друг другу — все были верными: все они отвечали цели связывания, все они давали уму возможность легко и сразу представить себе всю совокупность фактов, установленных в данное время: каждое из них служило в свою очередь, правильным {correct) описанием явлений, поскольку чувства успели к тому времени ознакомиться с этими последними. Если впоследствии и являлась необходимость отрешиться от какого- либо из этих общих описаний планетной орбиты и построить новую воображаемую линию для выражения ряда наблюденных положений, то это происходило потому, что в данное время прибавлялось некоторое число новых фактов, которые необходимо было скомбинировать в одно общее описание с фактами, уже известными прежде. Но это не затрагивало правильности прежнего выражения, в качеств общего указания одних тех фактов, которые оно должно было выражать. И это соображение настолько верно, что, как удачно заметил Конт, эти старинные обобщения (и даже самое грубое и самое несовершенное из них — представление об однообразном движении по кругу) не только не являются совершенно ложными, но их даже обыкновенно употребляют астрономы теперь, когда имеют в виду лишь грубое приближение к точности. «Новейшая астрономия, отмечает он в Cours de Philosophia Positive, vol. II, p. 202, безвозвратно разрушая первоначальные гипотезы, считавшиеся истинными законами мира, старательно удержала за ними их положительную и постоянную ценность — их способность давать подходящие представления о явлениях, когда требуется лишь дать общий их очерк. Наши средства в этом отношении даже гораздо более обширны — особенно потому, что мы нисколько не обманываем себя относительно истинного значения гипотез: это позволяет нам в каждом случае смело употреблять те из них, которая кажется нам наиболее удобною».

Таким образом, замечание д-ра Юэля философски правильно. Последовательно служившие для связывания наблюденных фактов выражения, или, другими словами, последовательные описания известного явления, как целого, подвергавшегося наблюдению лишь по частям, могут (хотя бы они и противоречили друг другу) все быть правильны в тех пределах, какие им отведены. Но утверждать то же самое относительно противоречащих одна другой индукций было бы, конечно, нелепостью.

Научное изучение фактов может быть предпринято для трех различных целей: простого описания фактов, их объяснения и, наконец, для предсказывания их, разумея под «предсказыванием» определение условий, при наличности которых можно надеяться вновь встретить подобные же факты. Первый из этих трех процессов нельзя собственно назвать индукцией; два же другие имеют право на это название. Замечание д-ра Юэля верно только относительно первого процесса. Круговая теория небесных движений, если ее рассматривать, как простое описание, очень хорошо выражает общие черты этих движения и, прибавляя все новые и новые эпициклы, можно выразить эти движения даже в том вид, в каком они известны нам в настоящее время, с любою степенью точности. Эллиптическая теория, в качестве простого описания, имеет за собою большие преимущества простоты и вытекающей отсюда легкости, с какою можно ее понять и умозаключать относительно нее; но на самом деле верна она не более, чем теория круговая. Таким образом, различные описания могут быть все верны; но этого нельзя, конечно, сказать относительно различных объяснений. Учение, что небесные тела движутся в виду особого свойства, присущего их «небесной» природе; учение о том, что они движутся в силу толчка (вызвавшее гипотезу о вихрях, как о единственной двигательной силе, способной вращать тела по круговой линии); наконец, и учение Ньютона о том. что движете небесных тел есть результат сложения центростремительной силы с силой первоначального прямолинейного движения по касательной,— все это объяснения, найденные при помощи действительной индукции из предполагаемых сходными между собою случаев. И все их философы последовательно принимали за научные истины относительно небесных тел. Но можно ли сказать о них то, что мы сказали относительно различных описаний: а именно, что они все истинны в своих пределах? Не ясно ли, что в той или другой степени истинным может быть лишь одно из них, а что другие два должны быть совершенно ложными? Вот что можно сказать относительно объяснений... Сравним теперь различные научные предсказания: одно, например, говорить, что затмения случаются тогда, когда какая-либо планета или спутник находятся в таком положении, что их тень падает на другое небесное тело; другое утверждает, что затмения бывают тогда, когда человечеству угрожает какое-нибудь великое бедствие. Чем различаются между собою эти два учения: только ли степенью своей истинности? Выражают ли они оба реальные факты, лишь с неодинаковою точностью? Конечно, нет: только одно из них будет истинно, другое же совершенно ложно.

Таким образом, совершенно очевидно, что объяснять себе индукцию как связывание фактов при помощи «подходящих» представлений или понятий, т.е. таких, которые действительно выражают собою факты, значить смешивать простые описания наблюденных фактов с выводами из них и приписывать последним то, что составляет характеристическую особенность первых.

Однако, между связыванием и индукцией существует известное действительное соотношение, и правильное понимание этого отношения имеет важное значите. Связывание не всегда есть индукция; но индукции всегда есть связывание. Утверждение, что планеты движутся по эллипсисам, было только известным способом представлять себе наблюденные факты; это было простое связывание; между тем, утверждение, что планеты притягиваются или стремятся к солнцу, устанавливало уже некоторый новый факт, выведенный при помощи индукции. Однако, раз индукция сделана, она удовлетворяет в то же время и целям связывания.

Она подводить те же факты, которые Кеплер связал при помощи своего представления об эллипсисе, еще под новое представление о телах, находящихся под воздействием центральной силы, и служить поэтому новым связующим звеном для этих фактов, новым принципом для их классификации.

Хотя такого рода описания неправильно смешивать с индукцией, однако, они составляют необходимое подготовление к этой последней — не менее необходимое, чем правильное наблюдение самих фактов. Без предварительного связывания разрозненных наблюдений при помощи одного общего представления, мы могли бы получить основание для индукции разве только по отношению к очень ограниченной области явлений. Мы не имели бы тогда возможности утверждать какие бы то ни было сказуемые относительно подлежащего, недоступного наблюдения иначе, как по частям; еще гораздо менее могли бы мы распространять эти сказуемые при помощи индукции на другие подобные предметы. Индукция, следовательно, всегда предполагает не только то, что необходимые наблюдения сделаны с необходимой точностью, но также и то, что результаты этих наблюдений, насколько это возможно, связаны при помощи общих описаний, дающих уму возможность представлять себе, как одно целое, всякое явление, допускающее о себе такое представление. ...

  • [1] См.: Милль Дж. Cm. Система логики силлогистической и индуктивной. Изложение принципов доказательства в связи с методами научного исследования. М., 1914.С. 260-369.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >