Проблема и гипотеза

Люсьен Февр, известный французский историк, писал, что «Постановка проблемы это и есть начало и конец всякого исторического исследования. Где нет проблем - там нет и истории, только пустые разла- гольствования и компиляции. Формула «научно проводимое исследование» включает в себя два действия, лежащие в основе всякой современной научной работы: постановку проблем и выработку гипотезы».

Первый вопрос, на который нам необходимо ответить в связи с приведённым выше высказыванием, заключается в следующем: прав ли Л. Февр, соединяя воедино такие категории, как «проблема» и «гипотеза». Какие логико-исторические следствия могут быть выведены из этой констатации? Что практически приобретёт историк, иной исследователь, применяя подобный подход?

Мы уже выше отмечали, что в широком смысле проблема - это любой вопрос. В специальном значении проблемой именуют относительно сложный исследовательский вопрос, как правило, поддающийся разложению на несколько иных вопросов. Проблемой становится всякая ситуация, практическая или теоретическая, в которой нет соответствующего обстоятельствам решения или способы решения известны только частично; это некоторое затруднение, колебание, неопределенность. К этому, пожалуй, необходимо добавить следующее: на способ постановки проблем оказывает определяющее влияние общий характер мышления конкретной эпохи и имеющийся уровень знания о тех объектах, которых касается возникающая проблема.

Гипотеза - это научно обоснованное предположение о причинах или закономерных связях каких-либо явлений природы, общества и мышления. В обиходе это слово может означать любое предположение, которое так или иначе связано с проблемной ситуацией, то есть с вопросом или группой взаимообусловленных вопросов, возникающих в ходе какой-то деятельности. Не на всякие вопросы могут быть сразу даны однозначные ответы в виде категорических суждений; иной раз ответы принимают форму догадок, допущений.

Таким образом, гипотетический способ мышления, представляющий универсальный инструмент познания, предполагает наличие проблем как базисного материала для последующих размышлений и выводов. К слову, генерирование гипотез не управляется какой-либо логикой, хотя логические рассуждения в нём используются, как используются и аргументы, основанные на интуиции.

Исходя из сказанного, можно принять как истинное замечание, высказанное Люсьеном Февром. Постановка проблемы и формулировка гипотезы представляют собой единое логическое целое. Причём важно подчеркнуть следующее: единой точки зрения относительно системы приоритетов в данной паре категорий (проблема - гипотеза) не существует. Условно говоря, можно выделить три точки зрения.

Первая - это когда категория «гипотеза» носит по преимуществу методологический характер. Наиболее чётко её высказал в своё время французский историк П. Лакомб. Говоря о наблюдении как важнейшем методе историка, учёный отмечал, что наблюдение само по себе не содержательно, вне системно. Содержание и систему можно привнести в исследование только тогда, когда опираешься на некий основополагающий принцип. «А принцип этот доставляется какой-нибудь заранее построенной гипотезой, каким-нибудь предвзятым мнением, которое ограничивает поле зрения, привлекает внимание на одну точку зрения и отвлекает его от других. И если очевидно, что гипотеза требует подтверждения, то не менее бесспорно, что наблюдение требует предварительного построения гипотезы».

То есть, вне гипотезы нет исторического исследования в целом. Наблюдение как метод тогда может быть эвристически ценным, когда оно «оплодотворено» гипотезой. В иных случаях мы имеем дело с историческим «потоком сознания», что может быть продуктивным в беллетристике, но вряд ли приемлемо в историческом сочинении.

Второй подход связан с признанием априорной утопичности гипотез. Один из современных учёных, в частности, пишет: «Гипотеза вообще основа научного поиска и она по определению утопична. Превращаясь в доказательную теорию, наука не может окончательно избавиться от родимых пятен утопии. И если хотя бы на десять процентов научная теория подтверждена практически то, значит, она сохраняет статус научности». Скажем, применительно к теории К. Маркса можно утверждать, продолжает свою мысль исследователь, что это учение получило экспериментальную проверку. Ведь если отрицать данную очевидность, то с таким же успехом можно объявлять утопией гипотезы Христа, которые за две тысячи лет вовсе не доказали в абсолютном плане безупречность его этических констатаций.

Российский историк К.Кантор, которому принадлежат данные мысли, предлагает и ещё одно прочтение сути гипотезы. Ключом к пониманию «Манифеста Коммунистической партии» является, по его мнению, «Гамлет» В. Шекспира. Ибо первое, пафосное, декларативное сочинение Маркса и Энгельса не было бы написано, не приняло бы той формы, которую оно получило, если бы они не опирались на шекспировский шедевр, который подсказал им их идею о коммунизме как «Возрождении Возрождения». Причём достаточно нетрадиционно К. Кантор рассуждает и об известных словах «Манифеста» о призраке, который бродит по Европе. «Призрак - это душа недавно погибшего существа, которая ещё способна возвращаться в этот мир, который когда-то был миром его, живого, и настаивать на возрождении, и требовать возрождения его дела в новых условиях». Здесь - и аргументация (пусть и спорная), и взаимосвязь идей Шекспира и Маркса, и своеобразный эсхатолого-гносеологический оптимизм.

Что же касается самой идеи априорной утопичности гипотез, то решение данной проблемы лежит в плоскости определения самого понятия «утопия». Здесь возможен, с одной стороны, самый широкий контекст, в рамках которого любая утопия утопична. А возможно и более узкое прочтение данной дефиниции, предполагающее максимально жёсткое соблюдение требований формальной логики, что повысит уровень правдоподобности гипотезы. Для нас же важно подчеркнуть и следующее: историк может и должен осознавать возможную ложность выдвигаемых им гипотез. Однако вряд ли целесообразно исходить из их стопроцентной ложности. Не исключено, что первая из выдвинутых гипотез может оказаться истинной. Собственно, мы знаем достаточно примеров такого рода. Возьмите Джеймса Мелларта и открытие цивилизации древнейших земледельцев Анатолии. Молодой английский археолог, приступая в 1956 году к поискам, вовсе не рассчитывал на сенсационный результат. Однако у него была гипотеза, дословно - ему «захотелось проверить, что же таится под небольшим холмом близ деревушки Хаджилар, о котором ему рассказал местный учитель». Изучение возможных документов подсказывало, что речь может идти о раннеземледельческом поселении. И эта гипотеза оказалась единственной, поскольку первые же результаты подтвердили её истинность.

Есть и ещё один аспект рассматриваемой темы, который обозначил выдающийся российский историк С.М.Соловьёв. В «Исторических письмах» учёный замечает, что формирование гипотез - не самоцель, более того, собственно гипотеза - это нечто «воздушное», не приемлющее почвы твёрдых фактов. А именно последнее должно быть основанием любых размышлений историка. Можно предварительно сделать вывод, что мыслитель достаточно сдержанно относится к эвристическим возможностям гипотезы. Это подтверждают следующие слова историка: говорят, что мне принадлежит гипотеза «об отношении между старыми и новыми городами в рамках построения Московского государства», - замечает исследователь. Но «Никогда не думал я строить гипотезу, указывая на ясную, в глаза бросающуюся связь судеб Новгорода Великого с судьбами других русских общин, никогда не думал я строить гипотезу, решившись показать, как подле междукняжеских отношений образовывалась почва, складывался внизу фундамент, на котором построилось здание Московского государства». Историк предлагает вместо гипотез больше обращать внимание на «твёрдую почву фактов», и пусть исследователей не пугает то, что данные факты более принадлежат настоящему, чем прошлому. Методологически С.М.Соловьёв в этом своём требовании исходит из того положения, согласно которому прошлое и настоящее взаимосвязаны: «настоящее есть такая же проверка прошедшего и наоборот, как в арифметике вычитание поверяется сложением, сложение вычитанием».

Третью точку зрения очертил Вильгельм Дильтей, который отмечал, что гипотеза в сфере естественных наук и в «области духа» имеет принципиально разное значение. В первом случае гипотеза - госпожа: «Гипотезы! Всюду одни гипотезы! И притом не в роли подчинённых составных частей, в отдельности входящих в ход научного мышления», а как суть анализа: «ничем, кроме гипотез, мы не располагаем относительно причинных процессов». Совсем иное дело в науках об обществе, поскольку (вспомним классическое) «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем».

Безусловно, если исходить из методологических постулатов самого Вильгельма Дильтея, то деление гипотез на «естественные» и «общественные» правомерно. Разве что встаёт закономерный вопрос об основании деления понятия «гипотеза» в транскрипции немецкого мыслителя. Критерием здесь может быть тот факт, что природа познаётся исключительно рациональными методами и средствами, а вот применительно к обществу возможны и чувственные, интуитивные подходы. Более того, В.Дильтей уделил большое внимание сущностным отличиям гипотез в разных сферах человеческой деятельности, однако вряд ли его можно назвать автором принципиально новых идей применительно к сути гипотез.

В целом же необходимо заметить, что общепризнанным сегодня является иной подход: гипотеза как способ мышления отличается единством сущностных характеристик, хотя, конечно, её применение в различных отраслях науки может иметь своеобразие, отличия.

В каком-то смысле своеобразный промежуточный итог приведённым «спорам» относительно сущностного характера гипотез подвёл современный английский историк Д. Тош. В своей работе «Стремление к истине», о которой мы уже упоминали, он заметил, что позитивистские, сугубо психологические подходы уже не находят отклика в научном сообществе. Индуктивное мышление и пассивное наблюдение перестали считаться признаками научного метода. Любое наблюдение природы или человека скорее связано с отбором, а потому предполагает наличие гипотезы или теории, хотя бы и самой бессвязной.

Д. Тош замечает: «Создание гипотез, подлежащих проверке на соответствие имеющимся фактам, представляет собой один из способов самосохранения историка от бессознательного подчинения своих интерпретаций прошлого собственным субъективным взглядам. Подобная гипотеза - не более чем промежуточное объяснение, формулируемое историком на основе знакомства с наиболее важной литературой, относящееся только к изучаемой проблеме. Но если присмотреться, у гипотезы обнаружится и более высокое «происхождение». Гипотеза - не только результат предварительного анализа конкретного исторического эпизода; в ней, как правило, находят отражение и некоторые общие представления о природе общества и культуры. Другими словами, историческая гипотеза является конкретным применением теории».

Здесь целесообразно обратить внимание на следующие моменты. Во-первых, расширительное толкование собственно сути гипотезы.

Гипотеза - не просто предположение. Это уже некое новое, пусть гипотетическое, знание. Гипотеза, далее, уже теория, поскольку носит системный характер и предполагает связное, ясное, последовательное изложение концепции, взглядов. Во-вторых, гипотеза для историка- объективное явление, поскольку вне её невозможен эвристический процесс. И, в-третьих, гипотеза есть фактор, существенно влияющий на субъектно-объектные отношения, складывающиеся в процессе исторического познания. В частности, речь может идти о «предохранении от субъективных интерпретаций».

Научный метод в целом можно представить как диалог между гипотезой и попыткой её опровергнуть. В этом аспекте гипотеза вырастает до необходимого звена любого исторического исследования.

Что же касается проблемы, связанной с эвристической ценностью ложных гипотез, то по этому поводу в отечественной литературе сказано достаточно много. Подчеркнём главное.

Очевидно, что гипотеза может быть опровергнута, однако сам научный поиск, вовлечение в оборот всё нового количества фактов и документов не только расширяет границы исторического познания, но и даёт реальные возможности для формирования всё новых и новых гипотез. В этой связи целесообразно особо подчеркнуть принципиальное отличие ложных гипотез от исторических фантазий. В качестве примера последних можно привести следующий пассаж. Отто фон Бисмарк, находясь в Версале после известной победы над французской армией, говорил окружающим: «Удивительный нынче мир. Всё, что до сих пор стояло на ногах, поставлено на голову: папа римский, возможно, скоро окажется в каком-нибудь немецком протестантском городе, рейхстаг - в Версале, национальной собрание - в Касселе, Гарибальди станет французским генералом». Правда, необходимо оговориться, что сам «железный канцлер» охарактеризовал подобные рассуждения в своих мемуарах словами «исторические фантазии». Гораздо хуже, когда историки (сознательно или нет) допускают в своих работах умозаключения, выходящие не только за рамки формально-логических требований, но и здравого смысла. Достаточно в этой связи вспомнить демонстрацию «исторических достижений» различных стран, образовавшихся на территории бывшего СССР. В девяностые годы речь шла и о «историческом родстве» с древними греками и римлянами, и о сугубых приоритетах государственного строительства, и о претензиях на человеческое первородство.

Завершая эту тему, заметим, что ложная гипотеза на этапе формирования и развития обладает всеми признаками гипотез (объективность, внутренняя непротиворечивость, согласованность с уже имеющимся знанием, принципиальная проверяемость), тогда как исторические фантазии далеки от вышеперечисленных требований.

Что же характеризует собственно процесс формирования исторической гипотезы? Во-первых, историческую гипотезу можно формировать в несколько этапов. Так, например, в работе «Методология и логика исторического исследования» В.В.Косолапов отстаивает ту точку зрения, согласно которой «В формировании исторической гипотезы выделяются три этапа: гипотетическое высказывание; рабочая гипотеза; обоснованная гипотеза как система теоретического вероятностного знания».

Несколько иной классификации придерживается Н.П. Французова. Исследователь полагает, что историческое исследование вовсе не обязательно должно начинаться с выдвижения гипотезы. В начале должен идти поиск «следов прошлого», которые могут принимать самую различную форму, затем - сопоставление полученный данных с имеющимися результатами и т.д.

В свою очередь известный историк и этнограф Дж. Фрэзер полагал, что формирование гипотез можно уподобить цепочке, где каждое последующее звено означает опровержение предыдущей ложной аналогии. Причём звенья этой гипотетической цепи могут быть достаточно обширны. Учёный писал, что «Медленный, бесконечный процесс приближения к истине заключается в постоянном выдвижении и проверке гипотез». Причём принципиально важно то, что гипотеза должна соответствовать уровню знаний своей эпохи и характеру мышления людей, живущих в то время. Так, «Нет сомнения, что представления об естественной причинности, которыми оперировал колдун, покажутся нам явно ложными и абсурдными, но в его время это были оправданные гипотезы, хотя они и не выдержали проверки опытом. Насмешки и порицание заслуженно выпадают не на долю тех, кто эти теории изобрёл, а на долю тех, кто продолжал упорно придерживаться их после того, как были выдвинуты более оправданные гипотезы».

На наш взгляд, на первый план должны быть выдвинуты формально-логические основания. Скажем, это может быть следующий цикл: выдвижение; развитие (выведение следствий); проверка (обоснование, опровержение). Рассмотрим некоторые из этих этапов.

Требования, предъявляемые к гипотезе при её выдвижении, существенны. Например, её рациональная включённость в некий фрагмент знания. Или наличие оснований для более или менее сложных выводных конструкций. Внешним показателем этого явления является возможность построения истинных импликаций, где суждения, выражающие гипотезу, выступают в позиции основания, например: «Если данные археологических раскопок носят достоверный характер и грамотно обобщаются и анализируются, то есть реальная возможность для формирования научного плана исследовательских работ в регионе».

Важным является вопрос относительно проблемы проверяемости гипотез. Вот, например, как Макс Вебер рассматривает убедительность гипотезы немецкого историка Эдуарда Мейера о каузальном значении битв при Марафоне, Саламине и Платеях для специфического развития эллинской (а, следовательно, и всей западной) культуры. Данная гипотеза может быть проверена только «на месте», исключительно с помощью сведений о поведении персов там, где они одержали победу (в Иерусалиме, Малой Азии, Египте). Но это невозможно. А раз так, то каузальное сведение всегда останется чистой гипотезой. «Здесь, как и при любой другой гипотезе, необходимую верификацию нашего понимания смысла и его истолкования даёт результат, фактический ход событий. К сожалению, такая верификация может быть с относительной точностью достигнута при проведении психологических экспериментов только в редких случаях. В остальном мы располагаем только возможностью сравнивать наибольшее число доступных нам исторических процессов или явлений повседневной жизни, одинаковых во всём, кроме одного решающего пункта - «мотива» или «импульса», исследуемого нами в его практическом значении».

Главная мысль здесь заключается в том, что историк, в отличие от учёного-физика или учёного-химика почти всегда лишён возможности строгой верификации полученных результатов. Мотивы действий исторических персонажей могут быть представлены исключительно в гипотетическом смысле. Не возражая против подхода М. Вебера по существу, добавим, что историку в какой-то степени может помочь строгая формализация полученных в ходе исследования данных.

Приведём пример. Весной 1947 года в районе Мёртвого моря, в горах Рас-Фешха мальчики-бедуины нашли восемь глиняных кувшинов. Все они оказались пустыми, кроме одного: в нём оказались три кожаных свитка. Это были так называемые Кумранские свитки. В ходе исследовательского процесса в числе прочих версий была выдвинута гипотеза, согласно которой результаты изучения свитков «представляют собой радикальный переворот в истории христианства». Опровергалась эта гипотеза путём цепочки умозаключений, которые носили приблизительно следующий вид:

— Иудейские секты существовали до возникновения христианства;

Кумранские рукописи принадлежат иудейской секте;

Кумранские рукописи существовали до возникновения христианства.

Однако очевидно, что это, первое умозаключение нам ничего существенного не даёт, поскольку тот факт, что кумранские рукописи существовали до возникновения христианства, скорее играет «на руку» опровергаемой гипотезе. Поэтому было сформулировано другое умозаключение:

  • - Все рукописи, существовавшие до возникновения христианства, не противоречили его основным догматам;
  • - Данная рукопись возникла до возникновения христианства;

Если же рукопись (в данном контексте - кумранская) не противоречит основным догматам христианства, то нельзя говорить о «ниспровержении» учения Христа находкой, оставленной нам ессеями.

Безусловно, приведённые умозаключения (простой категорический силлогизм и разделительно-категорическое умозаключение) могут быть в том или ином аспекте оспорены: в частности, нам неизвестно, все ли рукописи, существовавшие до возникновения христианства, не противоречили его основным догматам. Однако сам механизм, сам ход рассуждений показывает те возможности, которые открываются перед исследователем в ходе анализа текстов, фактов, событий.

Таким образом, формально-логические доказательства или опровержения гипотез в рамках исторического исследования, не нося абсолютного характера, открывают широкие возможности для получения необходимого результата. А завершить разговор о гипотезах и проблеме хотелось бы цитатой из труда упоминавшегося Люсьена Февра. Французский историк, говоря о гипотезе, подчёркивал её творческий характер: «Творчество должно присутствовать повсюду. Установить факт - значит, выработать его. Иными словами, отыскать определённый ответ на определённый вопрос. А там, где нет вопросов, нет вообще ничего. Все эти истины часто ускользают от внимания многих историков, воспитывавших своих учеников в духе священной ненависти к гипотезе, на которую они, несмотря на высокопарные разлагольство- вания о научном методе и научной истине, смотрели как на худшее прегрешение перед так называемой Наукой. На фронтоне их истории красовался начертанный огненными буквами непререкаемый девиз: «Гипотез не измышляю». Нам понятно, что пафос французского историка направлен прежде всего против позитивистского понимания истории, тем не менее его слова не могут не вызвать ответной, положительной реакции в сердцах историков современных.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >