Основные понятия

Наука

Традиционно науку определяли, как вид познавательной деятельности, направленной на выработку объективных, системно организованных и обоснованных знаний о мире. Слово «вид» здесь не случайно: человек постигает мир и с помощью искусства, мифологии, философии, религии, обыденного сознания.

Предметом научного исследования может быть природа, человек, общество. Однако сущность науки и в том, что она способна открывать для человека новые предметные миры. Электромагнитные волны, ядерные реакции были первоначально открыты в физике, в этих открытиях был заложен принципиально новый уровень технологического развития, который реализовался значительно позднее. Но это свидетельствует и в пользу факта расширения поля изучаемых объектов.

Понятие «наука» связано с понятием «объективность»: и это важный, но не единственный срез многообразия мира. Науке присущи и такие характеристики, как системная организация, обоснованность и доказанность знания. Словом «Эврика!» здесь не обойтись. Любое прозрение должно быть и чётко сформулировано, и обосновано, и доказано.

Наука не может ограничиться языком обыденной информации, в её арсенале методы, средства постижения истины. Наука постоянно развивает учение о методах, поскольку метод может выступать и как средство фиксация знания, и как эвристический (поисковый) инструмент, и средство углубления знания.

Как наука связана с системой ценностей? Напрямую, поскольку на первом месте здесь установки на поиск истины и постоянное наращивание знания. Далее, важна система научных идеалов и норм научного исследования. Мы можем смело говорить об этике учёного, основанной на запрете сознательного искажения истины, принципиальной невозможности плагиата, достижение важных социальных целей.

Как социальный институт наука стала оформляться в 17- 18 веках, когда в Европе появились первые научные общества, академии и журналы. В 20 веке наука превратилась в особый тип производства научных знаний. Она не просто стала особой производительной силой, но и стала превращаться в социальную силу, внедряясь в различные сферы социальной жизни и регулируя различные виды человеческой деятельности.

В развитии науки выделяют, как правило, три этапа: классический (17-начало 20 в.в.), неклассический (первая половина 20 в.), постнеклассический (конец 20 - начало 21 в.в.).

Классическая наука предполагала, что субъект разделён с объектом, условием истинности была практика. Для классического этапа были характерны поиск объективных оснований при объяснении социальной реальности, использование методов, ориентированных на отражение объективных аспектов социальной среды.

Для неклассической рациональности характерна идея относительности объекта к средствам и операциям деятельности. Такого рода понимание нашло своё отражение в нарастании интереса к субъекту, осознание зависимости социальной реальности от его состояния, росте интереса к изучению таких параметров его существования, как идеология, культура, ценности и т.д.

Постнеклассическая рациональность учитывает соотнесённость знаний не только со средствами познания, но и ценностно-целевыми структурами деятельности, говоря иначе, ценностными характеристиками познающего субъекта. Её характерными особенностями стали отказ от жёстких детерминистских схем в объяснении социальной реальности, сосуществование исследовательских парадигм, приоритет таких социальных условий существования, как свобода, автономия, благосостояние и т.д.

Особый разговор- о возможности объективного знания в сфере компетенции социальных наук.

Известна точка зрения, считающая, например, познание прошлого принципиально невозможным, поскольку интерес историков направлен на объективно непознаваемое явление, каковым по существу и является история человечества. Ведь объект изучения историков - то, что было, но безвозвратно ушло. Как же можно проводить исследовательскую работу, если предмет этой работы фактически отсутствует? Известный и непростой вопрос. Ответ на него можно искать по нескольким направлениям.

Современная наука, стремясь обосновать тезис о принципиальной познаваемости истории, оперирует аргументами такого рода.

Во-первых, история «ушла» всё же не совсем. Есть палеонтологические находки, археологические памятники. Археологические изыскания позволяют моделировать процесс познания в исторической науке без затемняющих деталей, без «рассказывания вновь» исторических документов. Археолог во многом естествоиспытатель: перед ним реальные предметы прошлого, некая вещественная реальность, которые могут стать предметом изучения посредством самых различных, современных методик.

Во-вторых, не только история находится в такого рода двусмысленном гносеологическом положении (фактическое отсутствие объекта исследования), но и целый ряд естественных наук. Скажем, фотоны, кварки никто не видел, но естествоиспытатели с уверенностью утверждают их существование.

Обратимся ещё и к такому примеру. В своё время вызвала интерес монография М.Шварцмана «Климаты прошлого» (Москва, 1968), поскольку в ней прослеживались установки познания и их реализация на основании эмпирического материала. Исследование начиналось с характеристики современного климата и выяснения его значения для реконструкции климатов прошлого. Далее речь идёт о способах интерпретации «следов прошлого», помогающих восстановить температуру, влажность, атмосферное давление и т.д. В дальнейшем задача сводится к реконструкции климата прошлого в рамках выделенных автором геологических эпох.

Но ведь подобный ход мысли вполне, может быть, применим и к историческому исследованию. Ведь уже сформулированная учёным задача - реконструкция климатов прошлого - определяет специфический анализ современных процессов, заранее направленный на вычленение элементов, способствующих расшифровке следов прошлого.

Кстати, при изучении следов прошлого может применяться и чувственное познание. Та же геологическая практика предусматривает применение органов вкуса и обоняния при классификации минералов. Это не значит, что следует призывать историков «обонять» берестяные грамоты или что-то подобное. Это об эвристических возможностях чувственного познания.

В-третьих, историк может проводить эксперименты, подобно тому, как это сделал Тур Хейердал своим плаванием на «Тигрисе» по Персидскому заливу и Тихому океану. Конечно, эксперимент не стал, да и вряд ли станет когда-либо орудием массового применения в среде историков. Это всё же исключение, нежели правило. Однако показателен сам прецедент: сама возможность эксперимента есть свидетельство расширения эвристических возможностей исследователя. Ведь, скажем, до тех же опытов Тура Хейердала с «Кон-Тики», «Ра», «Тигри- сом» мы вообще отрицали такую возможность.

В-четвёртых, в руках у историка такое мощное оружие, как возможность реконструкции. И, даже не присутствуя на Бородинском сражении, историк может «оттолкнуться» в своих поисках от сохранившихся земляных сооружений, штандартов, пушек, мундиров, оружия и т.д.

В-пятых, следует расширять эвристические возможности методов исторического исследования. Конкретно мы можем вести о возможностях метода аналогии. Дело в том, что эвристические возможности аналогии состоят, прежде всего, в отражении многовариантности исторического развития. Как бесконечна история - в смысле глубины и вариантов интерпретации- столь же эффективна и аналогия, способствующая поиску наиболее приемлемых концепций осмысления исторической действительности. Аналогия служит средством доказательства тех или иных концепций или гипотез, выступает в качестве аргумента, а также может быть основой для формирования методологической или конкретно-исторической теории, фундаментом последующих научных поисков.

Проблема объективности научного знания стоит не только перед исторической наукой. Вот как на эту тему рассуждает, например, известнейший психолог А.Г.Маслоу. В замечательной книге «Дальние пределы человеческой психики» (СПБ, 1997) он пишет, что «Наблюдатель мог счесть себя объективным в том случае, если ему удавалось отрешиться от собственных желаний, страхов и надежд, равно как и исключив предполагаемое воздействие промысла божьего. Однако мы не должны забывать, что подобный взгляд на объективность возможен лишь в том случае, если мы имеем дело с явлениями неживого мира. Здесь подобного рода объективность и беспристрастность срабатывают прекрасно. Они вполне срабатывают и тогда, когда мы имеем дело с низшими организмами, от которых мы достаточно отчуждены, чтобы продолжать оставаться беспристрастными наблюдателями. Ведь нам на самом деле всё равно, как и куда движется амёба или чем питается гидра. Но чем выше мы поднимаемся по филогенетической лестнице, тем труднее нам сохранить эту отстранённость. Всем, кто имел дело с кошками и собаками, не говоря уж об обезьянах, известно, как легко впасть в антропоморфизм, начать приписывать животным человеческие желания, страхи, надежды. И сейчас, когда мы всерьёз приступили к изучению человека, мы должны рассматривать как само собой разумеющееся то обстоятельство, что нам уже не удастся оставаться холодными, спокойными, отстранёнными наблюдателями.

Любой социальный учёный, обладающий хоть каким-то опытом, знает, что прежде чем браться за изучение какого-либо общества или субкультурной группы, он должен осознать и подвергнуть тщательному анализу собственные предубеждения и представления о предмете будущего изучения. Осознать свои предубеждения - это достаточно

надёжный способ избежать предвзятости». Что ж, достаточно спорная констатация, поскольку очевидно, что расстаться с собственными предубеждениями не на словах, а на деле достаточно сложно.

Впрочем, А.Г. Маслоу полагает, что «есть и другой путь к объективности». Человек, знающий, что он любим, раскрывается, распахивается навстречу другому, он сбрасывает с себя все защитные маски, он позволяет себе обнажиться, не обязательно только физически, но и духовно. Другими словами, вместо того, чтобы прятаться, он разрешает себе стать понятным. Это и есть «иной путь».

«Я не хочу сказать, - пишет далее мыслитель, - что это единственно верный путь или что абсолютно все истины достижимы таким способом. Мы прекрасно знаем, что в определённых случаях любовь может помешать объективному взгляду на иные истины, касающиеся объекта этих чувств. Я хочу сказать лишь о том, что во всём арсенале научных методов этот метод любящего познания или «даоистской объективности» даёт конкретные преимущества при решении конкретных задач в конкретной ситуации».

Трудно не согласиться с Маслоу, когда он пишет о том, что «Классическая философия науки как морально-нейтральной, безоце- ночной системы знания не только неверна, но и чрезвычайно опасна. Она не просто аморальна, она антиморальна. Она ведёт нас навстречу огромной опасности. И потому я вновь подчеркну, что науку делают люди, подверженные слабостям, обуреваемые страстями. Наука должна стать этическим кодексом. Достаточно признать абсолютную ценность истины, достаточно начать служить ей, и всё придёт само собой». А вот что касается аргументированности предлагаемых самим мыслителем альтернатив, то здесь можно, очевидно, спорить.

Далее обратимся к гносеологической специфике права. Несложно заметить, что специфика объекта правовой науки состоит в том, что важнейший элемент правовой реальности - право, как система юридических норм, установленных государством, одновременно выступает в качестве фрагмента изучаемого объекта и в качестве определённой системы знания объекта правового регулирования.

В отличие от той же методологии истории в праве не ставится задача проникнуть в глубинные закономерности, в сущностные структуры отражаемой социальной реальности. Связь истины с задачами и целями правового воздействия на поведение людей определяет эмпирический характер знаний, заключённых в правовых нормах.

В работе «Юридическая социология» (Москва, 1986) французский юрист Жан Карбонье так охарактеризовал важнейшие, познавательные принципы исследователя-юриста. Главным образом, это объективность, которую можно понимать двояко, как «беспристрастность и материальность». Требование материальности означает, что юрист должен исключить из рассматриваемых им объектов всё, что имеет характер личностного или «чисто внутреннего». Требование беспристрастного обязывает правоведа пожертвовать своими юридико- догматическими предубеждениями. Он должен перестать ссылаться в подтверждение своей правоты не только на естественное, но и на действующее право. Его взгляд должен быть одинаково непредубеждённым и тогда, когда он рассматривает право, и тогда, когда он изучает факт, и даже тогда, когда перед ним нарушение права.

Насколько выполнимы эти правила - иной вопрос, и мы об этом ещё поговорим. Подытожим главное: интеллектуально сообщество не сомневается в эвристических возможностях науки и постоянно расширяет её границы. Наука актуальна не только в силу «природного» влечения человека к новому знанию, но и в связи с социальными «запросами» общества. Человек развивает науку, но и наука «заставляет» человека совершенствоваться: как социально организованное существо, ставящее перед собой великие задачи и обладающего волей для того, чтобы в процессе деятельности, практики эти цели стали реальностью.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >