ШВЕЙЦАРИЯ В ПУБЛИЦИСТИКЕ X. ЛЁЧЕРА

Творческое становление X. Лёчера в период 1960-х - 1980-х годов

Хуго Лёчер начал свою творческую деятельность во время, которое во многом было определяющим для швейцарской культурной и политической жизни - в 60-х годах 20 в. Изменения, происходящие в послевоенной Европе, радикальные настроения и требования нашли своё отражение и в Швейцарии, где общественная жизнь значительно политизировалась, а дискуссии об актуальных проблемах современности и свободе творчества становились всё радикальнее. Для швейцарцев пришло «трудное время разобраться с собой», как скажет впоследствии Адольф Мушг [66, с. 252 - 253]. Швейцария долгое время являла собой образец либерализма и была примером хорошо функционирующего многонационального государства. Однако принцип невмешательства, который в течение долгого времени был поводом для гордости всех швейцарцев, в 20 в. превратился в повод для беспокойства и причиной известной изоляции государства от Европы. Швейцария, которая всегда была частью Европы, вдруг «начала себя чувствовать одинокой среди единомышленников» [там же]. Острая критика современной швейцарской действительности была следствием желания защититься от дегуманизирующего давления государства на личность.

Немецкоязычные швейцарские деятели культуры поколения периода 60-70-х гг. отличались критическим восприятием Швейцарии, обращали внимание на внутренние противоречия в кажущейся благополучной стране: остро ставили вопрос о давлении консервативных сил и тенденций, боязни изменений и новых идей. «В 50-60-е гг. в литературу пришли писатели, в произведениях которых находят реалистическое отражение противоречия швейцарской действительности. Благодаря им в швейцарской литературе необычайно возрос удельный вес социальной критики, политической ангажированности, внутреннего неприятия тенденций общества», -пишет Д. Седельник [78, с. 640]. Это поколение принесло с собой в швейцарскую литературу новый взгляд на мир, новые изобретательные средства, новые темы и сюжеты, прежде всего, непосредственно связанные с жизнью современной Швейцарии. Их творчество воспринималось как дерзко-критическое, вызывающее и революционное. В то же время, в литературе этого поколения особое внимание уделялось влиянию «малости» на творчество художника и на возможность этого творчества в принципе - в условиях узости пространства, как географического, так и культурного. Седельник подчёркивает, что «в 60-е г. становится постоянной тема бегства из сытой неподвижности страны» [там же]. Пауль Низон в своём эссе «Дискурс в узость» заметил: «Основным движущим мотивом швейцарского деятеля искусства является узость и то, что она порождает: побег» [113, с. 75].

Это бегство было как реально-жизненным (многие швейцарские авторы покинули свою родину), так и творческим, в виде отрицания или полного неприятия Швейцарии. Проблема узости, малости, нехватки эстетического пространства отражается даже в названиях произведений швейцарских авторов, таких, например, как «Small world» (Тесный мир) Мартина Сутера. Герои швейцарских авторов не находят понимания в обществе, и им бесконечно тяжело справляться с необходимостью жить в маленьком, замкнутом пространстве с чувством тотальной изолированности («Angerschwermut» в романе Германа Бургера «Шильтен». Anger в переводе с немецкого -лужайка, выгон, маленькая деревенская площадь, поросшая травой. Отсюда Angerschwermut - страдание от тесноты, существования в маленьком, замкнутом пространстве). Швейцария представляется питательной почвой, взращивающей отчаяние и самообман, в «Барбарасвилла» Герольда Шпета, а Рето Хенни в книге «Zurich, September 1980» подчёркивает состояние внутренней эмиграции, ощущение чужбины на родине: «в наши дни/ где/ на площадях Цюриха, на улицах и переулках, на мостовых города, который должен бы быть и моим тоже/ - неприветливо и холодно, в разгар лета я замерзаю в его блеске, и чувствую себя чужим и далёким, как в Гренландии» [120, с. 515]. Поэтому швейцарские авторы выдумывают города в Швейцарии и называют их, например, Jammers, как Отто ф. Вальтер (от немецкого Jammer - горе, страдание): этот вымышленный городок становится местом действия его романов «Немой», «Господин Турель», «Одичание»; они берут характерные псевдонимы, подобно Фрицу Цорну (Zorn - гнев, ярость).

Давление консервативного государства, конфликт между личностью и обществом, пустота и невозможность её заполнить, преодолеть пропасть и дистанцию между людьми, лживость отношений, невозможность любви и даже жизни как таковой являлись доминирующими темами для молодых швейцарских авторов в 70-80-х гг. Существование в тени смерти мы встречаем у Фрица Цорна («Марс») и Адольфа Мушга («Причина Аблиссера»), страдание от тотальной изолированности и жестокость людей по отношению друг к другу - у Германа Бургера. Карл Шмидт высказал мнение, что швейцарскую литературу этого периода (1960-1980) в целом можно объяснить исключительно страданием от положения малого государства [119, с. 100 - 115].

Когда X. Лёчер начинал свою творческую деятельность, он был созвучен со своими соотечественниками во многом, что касается тематики его произведений. Действие первых книг - «Сточные воды» (1963) и «Вязальщица венков» (1964) - происходит в Швейцарии, или читателю кажется, что оно может происходить в ней. В «Сточных водах» X. Лёчер задаётся вопросом о возможности существования «чистого» государства. Живя в благоустроенной стране и ходя по чистым улицам, мы не задумываемся о том, что чистота эта - скорее неправда, а правда то, что находится у нас под ногами - отходы, сточные воды, которые являются результатом деятельности любого общества, каким бы благопристойным оно и не казалось нам, говорит X. Лёчер. Там, в глубинах канализационных труб, живут тени общества, государства, которое является символом благосостояния, а граждане этого государства потеряли способность видеть эти, собственно свои, тени. «Чем чище общество, тем шире диаметр отводной трубы», говорит инспектор, главный герой романа. Швейцария остаётся вычищенной и сияющей только потому, что кто-то по долгу своей службы вынужден мыть и «отбеливать» её, резюмирует X. Лёчер, то есть на самом деле Швейцария - это государство со своими проблемами, «скелетами в шкафу» в виде сточных вод, и чистота, ставшая практически синонимом слова «Швейцария», есть не что иное, как миф.

В этом «условно романе» проявилось то, что являлось определяющим для молодых швейцарских авторов в 60-е и 70-е гг.: нежелание воспринимать идиллический образ Швейцарии, стремление противопоставить «образ с рекламных проспектов» порой даже гиперболизированной реальности (в данном случае, выставление Швейцарии как клоаки), демонстрация безобразной, «грязной» сущности провозглашаемого всеми как образец порядка и сияющей чистоты государства. X. Лёчер как будто посмотрел на Швейцарию снизу вверх, от сточных вод к вычищенным улицам, а не наоборот. Сам он говорил, что идея этого произведения пришла к нему, когда по соседству проводили новый канализационный канал, и, взглянув вниз, он понял, что сточные воды - древний образец демократии: они не делают различий между бедными и богатыми, левыми и правыми, и то, что приходит из-под земли, освещает состояние общества и разоблачает его, показывая, что оно отнюдь не является чистым. Самое главное - опустить взгляд, изменить ракурс, сменить перспективу, изменить восприятие.

В 60-е гг. основной темой молодых швейцарских авторов была неоднозначность человеческой личности, неповторимость человеческой жизни и, соответственно, настоятельная необходимость серьёзного отношения к ней. Она находит своё отражение и в романе X. Лёчера «Вязальщица венков». Главная героиня, Анна, живёт в Цюрихе, на жизнь она зарабатывает тем, что плетёт венки для усопших, и первая же фраза, сказанная ею, характеризует проблематику произведения - «Каждый должен прийти к своему венку», обрести счастье, найти себя.

Тему невозможности любви, дружбы, жизни, наконец, обсуждаемую, к примеру, Петером Бикселем в короткой прозе «Роман», X. Лёчер развивает в «условно романе», который представляет из себя причудливую смесь из цикла путевых очерков, эссе, репортажа «Мир чудес. Встреча в Бразилии». Автор ведёт вымышленный диалог с умершей бразильской девочкой, Фатимой, который превращается в монолог о жизни, которой Фатиме так и не удалось прожить. Тема смерти присутствует в «Вязальщице венков», «Мире чудес», «Осени в Большом Апельсине», в автобиографичном «Неуязвимом».

Тема враждебности окружающего, сложности поиска собственной идентичности, безуспешные попытки стать своим, вытекающее отсюда ощущение изолированности, одиночества, отверженности, также широко обсуждаемые швейцарскими авторами в период 60-80-х гг., наиболее ярко представлены в цикле очерков «Осень в Большом Апельсине» Лёчера (1964). Страх одиночества, болезни, возможной близости смерти, ощущение изгоя в обществе являются проблематикой этого произведения.

Уже названия очерков сигнализируют читателю о замкнутости, отчуждённости, смерти, исключительной ранимости. Главный герой X. исключительно одинок, у него ни с кем и ни с чем нет связей, он находится в глубокой изоляции по отношению к окружающему миру. Это очень актуальная тема для Швейцарии этого периода, с той лишь разницей, что эти чувство отсутствия защищённости, бездомности, ненужности, неприкаянности герой X. Лёчера испытывает не на родине, в Швейцарии, а в США, в Лос-Анджелесе.

Несмотря на то, что X. старается вести, казалось бы, активный образ жизни, он учится водить, изучает окрестности на автомобиле, посещает бары, кажется, даже охотно идёт на контакт с окружающими, он нестерпимо одинок, поскольку наблюдает жизнь со стороны, а не живя в полном смысле этого слова. Слово «Rand», означающее край, грань, предел, окраина пугающе часто появляется в очерках и их названиях. Ни работа, ни досуг не делают общество для него ближе. Окружающий мир кажется ему чужим, непонятным и враждебным, поэтому он отстраняется, обособляется не только от общества, чуждой и враждебной ему начинает казаться сама жизнь. Этот герой, не находящий точек соприкосновения с обществом, апатичен, живёт он скорее по привычке, старается не быть отщепенцем, однако у него ничего не получается. Он видит выход из сложившейся для него ситуации тоже в своеобразном побеге, которым для него является забвение.

Поэтому, когда X. выезжает в пустыню, его переполняет желание «зайти так далеко, что он не смог бы увидеть свою припаркованную машину, глазу открывались бы только дюны, холмы, горные массивы, бесконечные долины и необозреваемый горизонт, так, чтобы каждое направление было бы возможным для пути, и все они были бы равнозначны» [19, с. 48]. Таким образом, здесь проявляется желание побега и ухода из кажущейся враждебной действительности, побега в никуда, когда цель не обозначена, и самым главным является избавление от невозможных условий, бегства от обстоятельств и бегства от себя, для того, чтобы начать с начала.

К концу 60-х гг. внутренние проблемы, которые и раньше поднимались в творчестве М. Фриша (Назову себя Гантенбайн, 1964), О. Ф. Вальтера (Господин Турель, 1962), Ю. Федершпиля (сборник рассказов «Человек, принёсший счастье», 1966), А. Мушга (Противочары, 1967), выдвигаются на передний план, и разрабатываются в творчестве швейцарских писателей, как- то в романах У. Егги (Человек проходит мимо, 1968), В. Шмидли (Дом Теней, 1969), Г. Виснера (Среди зрителей, 1969), сборниках рассказов П. Бикселя (Детские истории, 1969), Й. Штейнера (На горе Синай сидит портной Кикрикри, 1969) [78, с. 640].

В 70-е гг. в немецком литературоведении появились термины «Neue Innerlichkeit», «Neue Sensibilitat», «Neuer Irrationalismus». Обозначали они новое течение в германской литературе, возникшее в 1973 г. с выходом книг «Ленц» П. Шнайдера и «Классной любви» -дневников К. Штрукса [94, с. 327]. В этот период в западногерманской литературе появился целый ряд произведений, называемых «Innerlichkeitsliteratur», что можно перевести как «литература внутреннего мира». Авторы прямо, без стеснения и дистанций, писали о внутренних переживаниях, проблемах, в том числе и в личной жизни, знакомили читателя с достаточно тяжёлым, неприятным, эстетически неподъёмным душевным состоянием. Лучше других для обозначения этого течения закрепился термин М. Райх-Раницкого «Neue Subjektivitat». Тексты, относящиеся к «новой субъективности», во многом пессимистичны, резигнативны, они изображают не поддающиеся решению семейные проблемы, трагические судьбы, избежать которых нет возможности, неизлечимые болезни. Целью этих произведений является нахождение собственной идентичности, глубокое проникновение в своё «Я».

Таким образом, в Швейцарии в конце 60-х гг. расцветала литература, позже получившая в Г ермании название «Innerlichkeitsliteratur». Возникновение её в Германии объясняется литературным критиком М. Райх-Раницки реакцией на политически-ангажированную, социально-критическую немецкую литературу. Однако причины её появления и роста популярности в Швейцарии видятся другими. Они обусловлены, с одной стороны, швейцарской спецификой малого государства, страданием от узости и малости; с другой стороны, это желание рассказать о своей боли, внутреннем неблагополучии является реакцией на представление о внешнем благополучии страны, которое активно поддерживалось швейцарскими авторами, восхваляющими гельветические ценности, воспевающими местный колорит, т.е. представляющими Швейцарию такой, какой её видят туристы, а не государством со своими проблемами и недостатками. Только после Второй мировой войны швейцарская литература сумела избавиться от иллюзорных представлений «гельветической исключительности» и вырваться из тисков регионализма [78, с. 640]. Поэтому возросшее количество книг, относящихся к «литературе внутреннего мира» в Швейцарии, объясняется ответом не на ангажированную литературу, а, совершенно наоборот, реакцией на воспевание своей родины. Но эта реакция была несколько гипертрофированной, и она загоняла швейцарских авторов в другую крайность - полное отрицание швейцарских реалий, непринятие своей страны и себя внутри неё, побег, реально-жизненный и творческий.

Являясь также литературным критиком, X. Лёчер, характеризуя швейцарскую литературную традицию, пришёл к выводу, что ей свойственны две крайности: либо идеализация провинции и всего провинциального, переживание ложной национальной скромности, которая на самом деле является поводом для снятия с себя огромной гражданской ответственности, либо побег от швейцарской действительности и твёрдая уверенность в том, что «настоящая жизнь» имеет место быть за границами Швейцарии [23, с. 10 - 15]. Идеализация была свойственна так называемой «альпийской прозе», основоположником которой в 18 в. стал Альбрехт фон Галлер, а бегство от реальности было характерно для молодых швейцарских авторов 60-80-х гг.

Что касается «гельветической исключительности», X. Лёчер всегда выражал своё критическое отношение к этому словосочетанию, подчёркивая, что демократии, стране, обществу нужно находиться в постоянном развитии, а уверенность в «особом пути для Швейцарии» грозит лишь самоуспокоением и отсутствием этого развития, кроме того, создаёт впечатление, что швейцарцы желают спрятаться за фасадом благополучия, чтобы уверить себя и остальных в своей исключительности. Патриотическая ответственность, под которой швейцарские авторы понимали необходимость превознесения швейцарских реалий, «испортила многие романы, от Галлера до Келлера», считает X. Лёчер, а для автора основное значение должно иметь качество своего творчества, а не необходимость выразить в нём позитивную оценку родине [23, с. 20].

X. Лёчера очень возмутил первый вопрос ведущего швейцарского телевидения в программе, посвящённой смерти Фридриха Дюрренматта: «Каково было его отношение к Швейцарии?». «Великий писатель умер. Когда не стало Пруста, никто не спрашивал о его отношении к нации», - сказал он [133, с. 441]. В 1996 г. X. Лёчер выступал в театре Цюриха с докладом на тему патриотизма в рамках серии культурно-политических мероприятий на тему «Терпит ли Швейцария неудачу?». Он снова высказал свою точку зрения, что патриотизм не является ключевым словом в его лексиконе, поскольку он легко обходился без него ранее и уверен, что будет спокойно жить так и далее. X. Лёчер считает, что страну даже надо оберегать от людей, пытающихся постоянно её защищать, поскольку ей в этой ситуации приходится не легче, чем Господу Богу, «за которого все заступаются в своей безграничной вере» [5, с. 98]. Идеализация, восхваление скорее вредят стране, нежели защищают или огораживают от чего-то, они не позволяют осознать существующие проблемы и необходимость изменений.

Что касается параллелей с другими швейцарскими авторами периода 60-80-х гг, то, несмотря на схожесть поднимаемых проблем (одиночество, смерть, ощущение изгоя, давление государства), творчество X. Лёчера имеет черты, разительно отличающие его от других швейцарских авторов-современников. Даже первые два произведения X. Лёчера, жанровую принадлежность которых можно определить как «роман», и которые позволяют оценивать его как характерного швейцарского писателя периода 60-80-х гг., также и отличали его от пишущих современников. В «Сточных водах» Швейцария хоть и была предметом критики, однако эта критика производила впечатление не имеющей ничего личного, так как в этой книге X. Лёчер оценивал ситуацию, как журналист, со стороны, в качестве наблюдателя, который может подчеркнуть как положительные, так и отрицательные черты явления. Эта позиция делала критику X. Лёчера более аргументированной и конструктивной, нежели позиция некоторых швейцарских авторов, таких, как Урс Егги или Герман Бургер, чувствовавших себя зажатыми в тиски малого государства, и отсюда изображающих действительность в качестве заложников ситуации, нежели свободных писателей, как любят называть себя авторы в Европе.

Такая «свободная» позиция X. Лёчера, сформировавшаяся уже в начале его писательской карьеры, объясняется и его многочисленными путешествиями, прежде всего, в Португалию и Латинскую Америку в 60-70-е гг. Они позволили ему взглянуть на современные швейцарские реалии «со стороны», что повлияло на творчество X. Лёчера относительно наличия в нём провинциальных страхов, страдания от «тесноты», нехватки географического и творческого пространства, на которую жаловались многие его соотечественники.

Также в ранних произведениях X. Лёчера нет доминанты большинства произведений молодых швейцарских авторов 60- 80-х гг.

  • - ощущения безысходности. Являясь по натуре оптимистом, X. Лёчер не был подвержен апокалиптическим настроениям, распространённым в художественной среде Швейцарии, не видел трагедии в положении малого государства и намеренно отказывался от оперирования таким термином, как «узость». Швейцария - такое же место на Земле, как и все остальные, считал X. Лёчер, и настоящая жизнь течёт в ней, как и в любом другом месте, в противном же случае её нет нигде. Провинция

  • - не судьба, не данность, а сознательное решение и выбор, писал X.

Лёчер в сборнике эссе о литературной Швейцарии «Читать, а не карабкаться»: «Я люблю местное, оно не исключает

космополитического», - утверждал X. Лёчер, и цитировал Гёте, которому принадлежат слова «Ich bin ein Weimareamer und Weltburger» (Я житель Веймара и гражданин мира) [23, с. 400].

Хуго Лёчер в начале своего творчества был созвучен со своими швейцарскими коллегами по цеху - Швейцария, жизнь в ней выходили на первый план. Одновременно это стало одним из основополагающих расхождений со швейцарской литературной традицией второй половины XX в. Швейцарские авторы, отрицая свою родину, не желая принимать её, и порой убегая из неё вполне реально, а не при помощи литературы, сами, возможно, того не желая, представляли Швейцарию как нечто из ряда вон выходящее, уникальное, хоть и в негативном плане. X. Лёчер же не видел уникальности в положении швейцарского государства, отрицая для себя самого наличие проблемы узости и малости Швейцарии, и поэтому отображая её в своих произведениях как государство со своими преимуществами и недостатками, однако не хуже и не лучше любого другого.

X. Лёчер также, как и его соотечественники, обращался к проблемам личности. Но в то время, когда швейцарские авторы использовали литературу, скорее, как способ рефлексии своей собственной жизни, своих проблем, зачастую связанных со швейцарскими реалиями, то есть писали «литературу внутреннего мира», то для X. Лёчера писательское творчество было возможностью конфронтации с проблемами, стоящими не только перед личностью, но и швейцарским государством, Европой и всем миром в целом.

Тема аутсайдера и вынужденного, вытекающего из этого бегства, ухода, которая была популярной среди швейцарских авторов 1960 - 1980-х гг., является ключевой и для «Неуязвимого» X. Лёчера, «условно романа», представляющего собой коллаж из эссе, репортажей, хроники, путевых очерков и дневников. Характеристика автобиографичного одноимённого героя, Неуязвимого - «Он никогда не был здесь своим» - считается программным паролем швейцарской литературы этого периода, а Неуязвимый вполне «по-швейцарски», т.е. типично для мироощущения швейцарских писателей, скитается по всему миру, пытаясь найти себя среди других и осколков собственного «Я», из которого он никак не мог собрать одно целое, одинокий среди себе подобных, вторя «Запискам» Людвига Голя: «Одиноким можно быть и там, где ты совсем не один» [120, с. 500].

Неуязвимый сформировался как личность в районе Цюриха под названием Niederdorf. Этот район был пристанищем для тех, кому по каким-то причинам сильно досталось в жизни, пристанище «целого каталога алкоголиков и всего того, что никогда не попадёт на рекламные проспекты» [7, с. 69]. Их желанием было скрыться, уйти, забыть: «Я сматываюсь», «Я ухожу» - эту литанию пели все обитатели района по очереди [7, с. 78].

Художник Марат, также частый гость злачного квартала, тоже имел в качестве любимой фразы произносимое здесь всеми «Я ухожу». Так он начинал разговор, путешествуя из одного кофейного дома в другой, утверждая, что в этом городе (Цюрихе) можно передвигаться только зигзагами, иначе непременно встретишь знакомого [7, с. 79]. Он появлялся снова, но только для того, чтобы заявить, что на этот раз он уходит окончательно. Так герой X. Лёчера сигнализирует о тесноте, замкнутости пространства, физическом желании вырваться.

В сущности, никто из них не жил в Niederdorf, то есть не имел там квартир, однако они проводили там очень много времени. Неуязвимый добавляет, что, конечно, у всех них были почтовые адреса, которые так хотели знать сотрудники различных служб, регулярно совершавшие вместе с полицией облавы в этом районе, но по своим ощущениям «все они жили где-то между Северным полюсом и Троицыным днём» [7, с. 75]. Это желание побега из эмоциональной и географической узости, характерное для швейцарского мироощущения 60-х гг., чувство неприкаянности, отсутствия ощущения родины очень характерно проявляется в главе-эссе «Im Niederdorf der Stadt» (1971).

«Я ухожу» - такой была ключевая фраза главного героя [7, с. 92]. Это было его выкриком, его программой, угрозой, не в последнюю очередь направленной против самого себя. Он «находил» уже столько, что мог бы выдумать «хиромантию для ступней» [10, с. 92], фраза «он уходил» повторяется на протяжении всей главы-эссе, характеризующей автобиографичного героя, за которым скрывается сам X. Лёчер. Главный герой мог пойти на прогулку перед сном, только лишь для того, чтобы удостовериться, что его ноги ещё способны передвигаться, что он может, при необходимости, идти как можно дальше - это было его настоятельной потребностью. Неуязвимый мог вскочить посередине разговора, не прерывая предложения, он напоминал поток воды, которому необходим выход.

Таким образом, в «Неуязвимом», действительно, особенно ярко проявляется тема ухода, бегства, свойственная швейцарским авторам этого поколения. При этом тот же самый «Неуязвимый» заставил критиков сомневаться, насколько «типично швейцарским» можно считать автора, неуязвимый герой которого путешествует по всему миру, открыт для него, и состоит из кусочков именно потому, что пытается впитать этот мир в себя, а не закрываться от него, забиваясь ещё больше в угол, от тесноты которого и исходят все страдания. Так X. Лёчеру удалось избежать самоограничения, ухода в малое пространство, в позицию художественного маргинализма, что ведёт к незначительности и узости, от которых швейцарские авторы страдали и на которые сами же жаловались.

Неуязвимый ищет землю как человек, не принадлежащий к определённой нации с «флагом и гимном» [7, с. 136]. Он жаждет найти родину, землю, как будто её никогда не было у него под ногами, она была нужна ему не для того, чтобы искать там богатства или строить, он просто хотел почувствовать себя на твёрдой земле, как будто до этого он ходил по воде. Здесь отображается швейцарское желание к самоидентификации, поиск чувства уверенности, твёрдой почвы под ногами, об отсутствии которого так много писали швейцарские авторы.

Однако этот поиск означает для X. Лёчера восприятие швейцарских реалий со стороны, их переосмысление, но не их отрицание. Этот желание «выхода» не означает для X. Лёчера побега, каковым он виделся многим швейцарским авторам этого периода. Скорее, это поиск себя, своей идентичности через познание незнакомого, поиск, в котором постоянно находится интеллектуал -для его исканий целого мира мало.

Для X. Лёчера поиск - это также постоянное открытие новой информации, обучение, самообразование. X. Лёчер с большим уважением относился к учёности и интеллектуальности. Во вступительной речи к проповеди Антонио Виэйра, португальского мыслителя, влияние творчества которого на мировоззренческую позицию X. Лёчера подробнее рассматривается во второй главе монографии, X. Лёчер упоминал, что этот мыслитель, будучи юношей, пал ниц перед иконой Божьей матери и взмолился «об уме», т.к. он настолько верил в интеллект, что хотел быть умным из набожности.

X. Лёчер не случайно приводит этот факт, он сам настойчиво получал образование, называет себя интеллектуалом и гордится этим. Во многих своих эссе он пишет от имени интеллектуала, а «Неуязвимый» отображает восприятие интеллектуалом окружающей действительности, где интеллект - способ оградить разрываемую на части чувствами душу. Быть интеллектуалом не означает при этом быть чёрствым, интеллект упражняется и развивается благодаря чувствам. В то же самое время последние были бы утеряны, если бы их поток не контролировался сознанием [7, с. 241]. Быть интеллектуалом значит для X. Лёчера взглянуть на проблему со стороны, абстрагироваться от неё, что даёт возможность критически оценить ситуацию, не представляя себя её заложником, получить дистанцию, которая будет способствовать объективности суждения.

К такой объективности X. Лёчер стремится и в отношении к швейцарским реалиям. Для того чтобы преодолеть узость и не жаловаться от нехватки пространства, нужно «читать вместо того, чтобы карабкаться» заявляет X. Лёчер в одноимённом сборнике эссе о развитии немецкоязычной литературы в Швейцарии «Lesen statt klettem» (2003 г.). Он подчёркивает, что именно постоянное стремление ко всяческого рода знаниям и способность, благодаря им, взглянуть на собственную страну со стороны позволяет преодолеть регионализм и провинциальные страхи. Преодоление предубеждений несёт больше внутреннего раскрепощения, оно расширяет возможности сознания и, тем самым, и жизненное пространство, что даёт гораздо больше, чем физический переход границы, побег, уход, считает X. Лёчер, приводя в пример Томаса Платтера с его мечтой «научиться летать, чтобы увидеть, что происходит за швейцарскими Альпами» [23, с. 12].

Тот факт, что X. Лёчер начинает историю швейцарской немецкоязычной литературы в своей интерпретации не с Альбрехта фон Галлера и его сборника стихотворений «Альпы», а двумястами лет ранее, с эссе о Томасе Платтере (1499 - 1582), и, более того, выносит цитату последнего названием своего сборника, во многом показателен. X. Лёчер сигнализирует о своём отношении к «идиллической» швейцарской литературе, а уважение X. Лёчера к жизненной позиции Платтера, к его отношению к образованности объясняется и жизненным опытом самого X. Лёчера.

Т. Платтер, простой пастух, со словами «I wott id Schuel - Я хочу в школу», переехал в Базель, стал там профессором, директором интерната и владельцем издательства. Путь к образованию самого Хуго Лёчера был также достаточно сложным, поскольку он родился в рабочей семье, и тот факт, что он когда-либо будет получать высшее образование, вообще казался сомнительным. Это отличало его от многих швейцарских авторов-современников, которые жаловались на то, что университет являлся само собой разумеющейся частью их повседневной жизни, как диван являлся частью гостиной. Макс Фриш писал, что его поход в университет был неминуем, и только смерть отца спасла его от этой тяжелой обязанности. А Фриц Цорн в свою очередь признавал: «Тот факт, что я буду учиться, с самого начала был предопределён» [120, с. 449].

X. Лёчеру же приходилось доказывать свою состоятельность и вырывать возможность получать образование в высшем учебном заведении в консервативной Швейцарии, тогда когда он был рождён «без всяких жизненных благ», как позволила себе выразиться директор профессионального училища, в которое хотела поступать младшая сестра X. Лёчера. С горечью, нескрываемой обидой X. Лёчер вспоминает об этом в главе-очерке «Неуязвимого» под названием «Письмо сестре» [7, с. 170 - 177]. В этой личной, пронзительной, нетипичной для «Неуязвимого» истории X. Лёчер, не упоминая Неуязвимого в третьем лице, как обычно, обращается к своей сестре сам, в виде письма, прося прощения за то, что он не смог в своё время убедить директора школы профессионального обучения принять сестру. Госпожа профессор и проректор заявила, что девочка должна привыкнуть к мысли, что она рождена «на обочине жизни», и вовсе не всем есть нужда учиться, можно и без этого стать счастливым, ведь для каждого есть своё местечко [там же].

Обычно толерантный X. Лёчер пишет, что его даже сейчас переполняет ярость, когда он думает об этом дне. «Я даже сегодня порой хочу найти эту женщину, если она не сдохла, и выкрикнуть ей в лицо, что я не решился сказать тогда. Она сидела за своим письменным столом в бюро, а я её не задушил», - пишет X. Лёчер с горечью [7, с. 172]. «Тогда я поклялся себе, что сделаю что-либо, чтобы эта школа, да и другие школы не управлялись такими штучками, как данная госпожа профессор. У таких надо отнимать книги и бить ими по щекам, слева и справа, нет, надо читать их им, читать бесконечное множество раз, чтобы ты сам смог стать на книгу умнее, а у них осталось на одну книгу меньше возможностей», - говорит автор [7, с. 174].

В этом очерке X. Лёчер замечает, что недавно обратил внимание на статистические данные со сведениями о том, что до сих пор только 8 % студентов в Швейцарии происходят из семей рабочих. Вспоминая свою младшую сестру, скромно сидящую на скамейке в школьном коридоре в своём старом пальто, которое она переделала на зиму и уже тем самым сдала, по мнению X. Лёчера, вступительные экзамены в училище, которое её не приняли, X. Лёчер сравнивает её со студентками университета, в котором он учился. Отцы их были академиками, они учились только потому, что в их семьях все получали высшее образование (обращение к той ситуации, о которой писали Макс Фриш и Фриц Цорн), девочки учились на философском факультете, занимались литературой, историей искусств или «сидели на психологии», без особого стремления к знаниям. X. Лёчер вспоминает, каким болванам ему приходилось давать дополнительные уроки, сопряженные следующими высказываниями родителей: «Понимаете, до моего сына несколько поздно доходит»[7, с. 173].

И тогда X. Лёчер вновь возвращается мыслями к сестре, ребёнку рабочих, с огромным желанием учиться в училище, которое оказалось неисполнимым благодаря даме-проректору, решившей, что дальнейшее обучение в школе не для тех, кто находится «на обочине жизненных возможностей». «Хорошо, что я мог учиться», -обращается Хуго Лёчер к сестре, - «как видишь, я пишу письмо не только для тебя, но в равной мере и, пожалуй, прежде всего, для себя» [7, с. 172-173]. Это письмо более всего напоминает исповедь - X. Лёчер не может простить себе того, что не отстоял право своей сестры подняться на маленькую ступень выше, достичь большего. Его искренность и ярость поражают и потому, что обычно Х.Лёчер сдержан и ироничен, не груб. В этом же «письме-исповеди» он демонстративно позволяет эмоциям вырваться наружу, чтобы показать всю растерянность, беззащитность человека, который хочет двигаться дальше, однако обстоятельства, а точнее, люди, имеющие власть над ними, этого сделать не позволяют.

Специализирующийся по творчеству X. Лёчера Е. Девульф пишет: «Как Санкт Петербург расположен на Неве, Лиссабон на Тахо, а Париж на Сене, так и через Цюрих протекает Лиммат. Но в Цюрихе есть ещё одна река - Зиль. У реки Лиммат расположены богатые цюрихские районы, тогда как Зиль - река рабочих кварталов. Там, в одном из таких кварталов, родился в 1929 г. Хуго Лёчер. Как река рабочих районов с мутной, печальной водой при впадении в Лиммат ищет своё право существовать наравне в её чистых водах, так и молодому X. Лёчеру, «представителю пролетариата», пришлось самоутверждаться в богатой части Цюриха. Рабочий район на реке Зиль является определённым символом для тех, кто живёт «на окраине», не интегрирует полностью, но формально всё же является частью целого» [142,с. 175].

Именно поэтому X. Лёчер с уважением относится к образованию и называет себя интеллектуалом, хотя признаёт, что в Швейцарии это слово чаще используется в негативном значении. Человек, которому стоило больших трудов позволить себе «прихоть» учиться, когда надо было платить по счетам, помогать родителям, бабушке, сестре, который во время студенчества порой еле сводил концы с концами, может, как никто иной, оценить то, что имеет.

Мировоззренческие позиции Х.Лёчера позволяли ему не убегать от проблем своей страны. Автобиографичный Неуязвимый всегда возвращается на свою малую родину, Цюрих, «который на самом деле существует» - как мы можем прочитать в одноимённом эссе «Ztirich, das gibt es» - несмотря на свои нескончаемые странствия. Цюрих, с его точки зрения, был самым лучшим городом для возвращений. Таким образом, главному герою X. Лёчера уютно и хорошо в швейцарском городе, хотя у многих швейцарских авторов в 60 -80-е гг. мы встречаем жалобы на неуютность, негостеприимность своей родины по отношению к ним. Швейцария и Цюрих постоянно напоминают о себе, и X. Лёчер доказывает их существование.

В самом названии эссе прослеживается желание X. Лёчера доказать, что Швейцария и, в частности, его родной город Цюрих обозначены не только на географической карте, но и на карте человеческих возможностей, что подтверждается текстом эссе. X.Лёчер называет Цюрих городом 432 547-и жителей и целым рядом человеческих возможностей, даже если их не 432 547 [7, с. 403]. Таким образом, Х.Лёчер подчёркивает, что возможности (творить, жить, развиваться, действовать) есть в Швейцарии в той же мере, как и в любом другом государстве, и жалобы на отсутствие этих возможностей X. Лёчер считает необоснованными и надуманными.

В этом эссе Х.Лёчер подчёркивает свое неприятие исключительности Швейцарии, каковой она представлялась, так или иначе, в дискуссиях о невозможности творчества в этой стране, идеи нехватки творческого и географического пространства. Дети здесь приходят на свет, как и везде, голыми и плачущими, и уходят, каждый в назначенное время. Этот, казалось бы, и так само собой разумеющийся факт (всё же детей везде рожают не иначе), приводится X. Лёчером для того, чтобы подчеркнуть невозможность исключительности своего государства, здесь живут те же люди, что и везде, и возможности их для жизни и творчества не связаны с размерами государства и города, утверждает X. Лёчер.

Таким образом, отношение X. Лёчера к «проблеме» отсутствия пространства для широты творчества в Швейцарии, отрицание её, страдания от географической и творческой узости и малости выражено не только в многочисленных интервью X. Лёчера, но, прежде всего, в его публицистике и произведениях, написанных на стыке журналистики и литературы.

Неуязвимый, разрывая границы и открывая землю, как будто она ещё не была поделена и распределена, открывает новое там, где его географически, физически не может быть, т.к. земля уже давно как считается открытой и освоенной. Тем самым он утверждает, что место для открытий есть всегда и везде, в том числе и в Швейцарии, что он подтвердил впоследствии своим высказыванием «Автор находит материал для творчества там, где его ищет» [23, с. 12.], реагируя на жалобы своих коллег об отсутствии пищи для творчества в Швейцарии.

Такая позиция сформировалась у X. Лёчера, во многом, благодаря многочисленным путешествиям, в особенности по Латинской Америке и Португалии. «Были страны, которые оказали не менее глубокое влияние на него (Неуязвимого) и формирование его личности, чем родина. Однако это не означало, что он променял бы собственную страну на другую, для этого Швейцария для него была слишком важна. Он не хотел быть переселенцем, и у него никогда не было нужды становиться эмигрантом», - пишет X. Лёчер, тем самым позиционируя своё отношение к родной стране [7, с. 161].

«В крайнем случае, у меня есть целый континент», - любил говорить Неуязвимый, имея в виду любимую X. Лёчером Южную Америку. Протяжённость этого континента научила его чувству пространства, которое не позволяло ему более ощущать себя только европейцем, хотя он и продолжал мерить время по европейским часам [там же]. Это ощущение пространства и расстояния помогало автору не страдать от узости и малости, не чувствовать давящей хватки консервативного государства. «Насколько много он путешествовал, и насколько обогащались его сознание и опыт, благодаря каждой стране и целому континенту, настолько важным становилось местное, родное, та область, где его слово имело вес, и где он мог в меру своих возможностей приносить пользу», - пишет X. Лёчер [7, с. 162]. Таким образом автор подчёркивает значимость активной гражданской позиции, возможность служить обществу как одно из самых главных качеств в своей деятельности.

В «Неуязвимом» X. Лёчер впервые обратился к собственному «Я», но сделал это в очень очуждённой, отстранённой форме, и проблематикой этого произведения является не собственно личность, а развитие этой личности в современной действительности, в реалиях глобализированного мира, влияние на неё общества, её изменение в ответ на это влияние. Поскольку «Неуязвимый» охватывает большой отрезок времени, представленный во фрагментарной, мозаичной версии, то и личность представлена на фоне эпохи; она осознаёт требования, предъявляемые временем. Эта личность, конечно, также имеет сложности, но они возникают в ответ на то, что происходит во всём мире.

Когда соотечественники X. Лёчера страдали от малости своего государства, он сумел расширить пространство своего творческого мира настолько, что тот стал не менее интересен, чем реальный мир вокруг нас. В то время как швейцарские авторы использовали литературу скорее как возможность разобраться со своими собственными жизненными ситуациями, уходили в себя, были интровертны, стараясь «убежать» от узости действительности, на самом деле всё более углублялись в неё, X. Лёчер рассматривал своё творчество как возможность для расширения собственного мира и познания окружающего.

Он создал свою реальность, открыл свою Швейцарию, когда другие швейцарские авторы пытались её отрицать или бежали из неё. Свою Швейцарию открывает Анна, вязальщица венков, которая живет на берегу Зиля и вплетает в свои венки истории о погибших в разных концах света, Неуязвимый постоянно возвращается из своих мировых путешествий в Цюрих, опять-таки на берег Зиля, каждый раз открывая родной город заново, т.к. он приносит туда частичку увиденного и пережитого, свою Швейцарию открывает сам Лёчер при помощи людей с другого континента в эссе «Открытие Швейцарии» (1976).

Таким образом, X. Лёчеру не свойственны ни идеализация Швейцарии, хотя таковая, по мнению X. Лёчера, остаётся актуальной и по сей день и является основной проблемой швейцарцев (присутствует некий конфликт швейцарского самосознания: несоответствие между картиной, в которой швейцарцы себя рисуют, и действительностью, в которой швейцарцы живут), ни бегство от швейцарской действительности. X. Лёчер в своих высказываниях и комментариях к сборнику эссе о литературной Швейцарии противопоставляет себя швейцарской литературной традиции. Он не приемлет ни идею бегства, т.к. не видит для себя самой проблемы узости, и, тем более, не согласен с идеей идеализации родины, т.к. считает, что критическое отношение к стране, которую любишь, и является проявлением этой любви. Формулируя проблему, актуальную для своей страны, он создаёт идейность произведения, обращает внимание читателя на сложившуюся ситуацию и предлагает ему подумать над путями её решения. Затрагивая те же самые вопросы, которые волновали его коллег-соотечественников, X. Лёчер обращался к их рассмотрению совершенно иначе, с точки зрения анализа, аргументированной и доказательной критики, поиска выхода из ситуации.

X. Лёчер стоит особняком от швейцарской литературной традиции, и определить этого публициста, теле- и радиожурналиста, писателя в какие бы-то ни было рамки, представляется нам насколько невозможным, настолько и ненужным, т.к. это только умаляло бы уникальность такого неоднозначного в жанровом и идеологическом планах автора, как X. Лёчер.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >