«Русский текст» в многонациональной российской литературе XX века

А. Блок в дневнике писал: «Гумилев... развивает мне свою теорию о гуннах, которые осели в России и след которых историки потеряли. Совдепы - гунны...»[1].

Интересны его размышления, обращенные к вчерашним союзникам и врагам России на европейской арене. Все они, по мнению поэта, далеки от высшей миссии человечества, предают интересы наиболее высококультурной, «арийской» его части. Революционная родина, призванная примирить противоречия восточной и западной ветвей человечества, остается важнейшим оплотом действительного прогресса: «Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток.

Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, - уже не ариец.

Мы - варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ - будет единственно достойным человека...

Мы выполним свою историческую миссию... Последние арийцы - мы...»[2].

Интересно в этой связи сравнить позицию Блока с идеями выдающегося татарского поэта начала XX века Габдуллы Тукая. Любовью к родине было продиктовано одно из наиболее страстных стихотворений Г. Тукая «Не уйдем». Это ответ реакционерам, которые, используя революционные события, заговорили о переселении татар в Турцию. В стихотворении подчеркивается братская кровная связь татарского народа с российской землей:

.. .Мы не уйдем туда! Уйти не могут города и реки!

Здесь пережитые века пребудут с нами, здесь навеки!

Здесь родились мы, здесь росли, и здесь мы встретим

смертный час,

Вот с этой русскою землей сама судьба связала нас.

Прочь, твари низкие, не вам, не вам смутить мечты святые:

К единой цели мы идем, свободной мы хотим России...[3]

(Перевод С. Липкина)

Характерное созвучие ритмики, интонаций, пафоса, которым пронизан авторский голос поэтов, базируется на общем ощущении российского евразийского пространства - земли - как родного и единого. Можно подумать, что поэты создают произведения в непосредственном творческом диалоге. Однако, интересно, что стихотворение Тукая написано под впечатлениями революционных событий 1905- 1907 годов. И, скорее всего, оно не было известно А.А. Блоку. Говорить о прямой связи не приходится - единство духовных установок, патриотического пафоса и некоторых важных примет образной системы российских писателей очевидно.

Продолжая намеченную линию сопоставления, можно отметить, что татарские писатели начала XX века: Г. Исхаки, Г. Тукай, Ш. Камал и другие считали, что источником или же вестником передовых веяний в научной, культурной и экономической жизни для татарского народа была и остается Россия, поэтому они были твердо убеждены, что развитие татарского народа «в упряжке» с Россией - это единственно реальный путь для развития экономики и культуры татарского народа, для его дальнейшего социального прогресса. Поэтому они считали необходимым укреплять политические и культурные связи с русским народом, приобщиться к его передовой науке и культуре, перенимать от него все необходимое и востребованное. Об этом в частности, идет речь в программном произведении классика татарской литературы Г. Исхаки «Исчезновение через двести лет».

Родина-мать, родная земля - понятия святые и близкие для народов России, объединяющие их в любви к Отечеству и его народу. Это единство основывается на корневых свойствах народных национальных культур, близости фольклорных источников.

Для русского литературного фольклора, как и для фольклора иных народов России, для первых произведений письменной литературы важны категории народного мироощущения, сознания, обозначенные, как «мать сыра земля», «родина-мать». Они не противостоят друг другу в принципе, призваны взаимодополнять, делать положение человека в мире универсально устойчивым. До сих пор на уровне «земли», «естественных» основ жизни народное имеет сферы проявления, выходящие за пределы национального, пересекающиеся в этих сферах с характерным для иных народов. Здесь, на «земле», закладываются и существуют основы всечеловеческого, дающие возможность людям понимать друг друга, несмотря на различие языков, государственных интересов, социального устройства, религий, идеологий и т.п. ...

Воюют всегда государства, борются социальные группы - точки соприкосновения и взаимопонимания даже в случаях острейших межнациональных, государственных или социальных конфликтов можно отыскать на уровнях глубинно народного понимания жизни. Между одними нациями и слоями таких общих пунктов больше, другими - меньше, но они всегда есть. Нации, государства и социальные группы могут спорить друг с другом, народы всегда хотят помириться. «Земля» как организующий смысловое текстовое единство художественный образ, философско-эстетическая категория, важнейший ценностный ориентир русских и инонациональных писателей России станет предметом наших дальнейших размышлений. В соответствии с ним, основным материалом будет творчество писателей-деревенщиков XX века, относящихся к разным частям многонационального русского мира.

Русская литература, помимо социальных или собственно эстетических, имеет и некие, почти мистические связи с глубинным национальным целым. Эта подспудная связь обусловливает приятие в той или иной форме всего подлинного народом, как и способность русской литературы адекватно отозваться на поворотные для Родины события.

Так было, и определенная позитивная тенденция в историческом опыте просматривается. Конечно, для плодотворной работы в литературе и искусстве важны безопасность, возможность для художника жить и творить спокойно, не отвлекаясь на каждодневные заботы о хлебе насущном. В сущности, наиболее продуктивные десятилетия в развитии русской литературы XX века отличались и тем, что у значительного числа писателей была возможность нормально жить и работать в литературе. В первой половине XIX века, например, прожить на литературные заработки не удавалось даже Пушкину. Он, впрочем, обосновывал мысль о преимуществах русских духовно и материально свободных писателей-аристократов перед иными в мире, выходцами из «плебса». Позже небогатый Достоевский ревниво сравнивал свои гонорары с литературными заработками Тургенева и Л. Толстого, живших отнюдь не за счет этих доходов. А вот успешные писатели серебряного века пользуются огромной популярностью, широкой известностью и, что немаловажно, уже обретают полную материальную независимость, попросту говоря, весьма хорошо зарабатывают своим писательским трудом. Создание контролируемой государством литературной организации в СССР при всех нюансах имело то немаловажное значение, что членство в Союзе писателей обеспечивало большинству литераторов достаточные материальные условия для жизни и профессиональной деятельности, для многих - очень хорошие и выдающиеся по масштабам страны.

В то же время великие идеи никогда не являются продуктом относительно безоблачных времен. Их исток - войны, социальные потрясения, разрушения и потери. Кризисы и катаклизмы вспахивают и рыхлят социальную почву, принуждение и необходимость выживать выковывают характеры и оттачивают таланты. Драматическая гибель старого стимулирует скорейший рост нового и молодого. Трагедийные ломки национального бытия в его традиционных, устоявшихся формах почти всегда отзываются через несколько десятилетий всплеском духовной активности, творчества. Истоком «серебряного века» русской литературы и искусства были драматические и противоречивые события, связанные с отменой крепостного права. Бурное двадцатилетнее реформирование при Александре П, период некоторого сосредоточения в эпоху Александра Ш, расширение границ интересующейся искусством публики, появившаяся у общества возможность обеспечить художникам весьма достойные материальные средства для профессиональных занятий творчеством стали для литературно-художественной сферы тем фундаментом, на котором были достигнуты значительные высоты.

При этом большая часть деятелей литературы и искусства серебряного века крайне индивидуалистичны, многие с брезгливостью, презрением, страхом, даже ненавистью относятся к тем, на кого многие их предшественники уповали как на спасителей и богоносцев - мужикам. Почти никто не следует традиционным моральным установкам, правилам. Нет семей, дети кажутся архаичным излишеством. Ощущением гибельность пронизаны некоторые строки Брюсова («Грядущие гунны»), Блока («Сусальный ангел»), многих других. В конце концов, легенда или правда слова Блока о том, что «матушка Россия слопала» его, как глупая чушка своего поросенка, но трагедия значительной части творцов культуры серебряного века, неоспорима. И гибнут они в горниле народного бунта. Однако с течением времени все очевиднее необходимость свершений серебряного века для национального целого. В это же период приходят Шолохов, Есенин, некоторые другие значительные литераторы, закладываются основания многих национальных литератур России. При всех отличиях они тоже отклик, результат, 40-летних преобразований всех сторон жизни страны. Проза и стихи Шолохова и Есенина были в значительной степени реакцией на первые, обнадеживающие годы XX века. Эти писатели - и возражение Чехову, Бунину, Горькому с их тревогой и даже скепсисом по отношению к возможностям традиционного русского характера, крестьянского в особенности, и продолжение того лучшего, что воплотилось и в книгах названных писателей. У Шолохова и Есенина главное - стихия органической художественности, которая подчиняет себе все, в том числе способна преодолеть крайности и односторонности авторской позиции.

Есенин и Шолохов показали, какой размах могла иметь освобожденная от скреп и пут живая творческая русская душа. Но они же в трагических картинах запечатлели крах многих надежд и возможностей.

Очередная социальная ломка, революция, гражданская война, и самое важное - коллективизация - изменение всех оснований национальной экономической, социальной, разрушение традиций духовной жизни. В тот же период была окончательно разгромлена сложившаяся на рубеже веков система литературной жизни, многие писатели погибли. Однако, при всех отличиях внешних условий существования литературы, в советский период повторяется почти та же коллизия, что и на линии взаимодействия «1861 год» - «серебряный век». Через «40 лет» вдруг происходит всплеск литературы, как важного средства самовыражения национального духа. Деревенская, военная, городская проза 60 - 70-х годов, эстрадная поэзия и тихая лирика этого периода, некоторые имена в драматургии явили новую страницу несомненных достижений русской литературы.

В этом же ряду следует вспомнить прозу белорусского писателя В. Быкова, «возвращенные» произведения выдающегося татарского писателя Гаяза Исхаки, повести и романы классика киргизской литературы Ч. Айтматова, пьесы азербайджанца Р. Ибрагимбекова, рассказы абхазца Ф. Искандера, романы грузинского писателя Н. Думбадзе, другие значительные явления советской многонациональной литературы. Тем более что представители некоторых, в том числе названных народов бывшего СССР весьма многочисленны во многих городах современной России.

Уже упомянутый нами роман «Тихий Дон», другие русские произведения о драматических послереволюционных преобразованиях имели «аналоги» в литературах многих народов России. Вспомним, например, роман Ч. Амирэджиби «Дата Туташхия». Основанием для сопоставления по принципу сходства может быть общий комплекс вечных нравственно-философских проблем, определяющих поиски героев и авторские оценки. Есть общее в жанровой структуре произведений, системе действующих лиц, можно отметить переклички на уровне отдельных коллизий. Конечно, многое в поведении и выборе героев писателей определяется присущим нации менталитетом, но народные основания духовного мира и системы ценностей противоречивых героев Шолохова и Амирэджиби вызывают несомненное сочувствие к ним со стороны писателей.

Среди татарских писателей с большим драматизмом и художественным мастерством изображает коллизии революционной эпохи

Гаяз Исхаки. Он жил в эпоху перемен, на пороге событий, существенно изменивших историю татарского народа. Он создавал сложное, богатое подробностями, развертывающееся в разных планах изображение жизни татарского народа в один из важнейших периодов его истории. Его первостепенная литературная обязанность, историческое поручение, полученное им, состояло в том, чтобы описать трагедию человека своего времени, рассказать о ней себе и другим.

Его драма «На волнах» отличается четкостью социальнонациональной идеи, воплощаемой в нем писателем. Писатель выражает оценку реальной национальной политики, далекой от идей равноправия, дружбы, самоопределения, взаимоуважения, которые декларировались властью. Непростой нравственно-психологический конфликт дополнительно осложняется социально-философскими коллизиями. Люди, пришедшие к власти, изображаются писателем как безнравственные, жестокие. Для достижения политических целей они готовы на все. А целью для них является, в частности, подавление религиозных и естественных национальных чувств людей.

Не менее кардинальные изменения социально-экономической ситуации пережила Россия в 1990-е годы. Полная смена многих нравственно-философских ориентиров и духовных оснований бытия личности, очередное масштабное потрясение самих основ национальной жизни могут по аналогии привести к новому витку и в эстетической, в частности литературной сфере, лет эдак через 40... Но так ли это? Сопоставимы ли прежние «революции» и недавняя, свидетелями которой мы стали? Думается, что русская и иные литературы народов России, прежде всего в лице своих «деревенщиков», уже дали ответы на многие из поставленных жизнью вопросов еще тогда, когда сами эти вопросы не были в должной мере осознаны обществом в иных формах.

Потребуется тезисный экскурс в историю вопроса, чтобы понять истоки национальной жизнестойкости и творчества. Большая часть русских литераторов XIX века на всем протяжении творческого пути находилась в поисках твердых оснований художественных суждений о мире и человеке. Потерянный, лишний, неопределившийся, рефлектирующий герой - определяющая фигура русской классики. Однако выдающиеся русские писатели указали, в каком направлении следует искать твердое основание бытия. Оно, как верно ощутили Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Гончаров, Лесков, в принятой народом системе нравственно-философских и социально-этических представлений. Они добросовестно пытались ее постигнуть. Итогом стало обращение Пушкина (в конце жизни), Гоголя, Достоевского, Толстого к христианской, крестьянской морали и нравственности как величайшей и спасительной ценности.

При этом наиболее искренние и талантливые среди русских писателей осознают глубину пропасти, что пролегла между русскими людьми. «Народ, единокровный наш народ разодран с нами и навеки!»- восклицал А.С. Грибоедов[4]. Это ощущение остаётся важным на всём протяжении XIX века. Г.Успенского трудно упрекнуть в незнании народной жизни. И всё-таки в хрестоматийном очерке «Власть земли» он искренне признаётся, что чувство глубокого непонимания преодолеть не удаётся: «Вот уже почти год как я живу в деревне и нахожусь в ежедневном общении с хорошей крестьянской семьей... Ни я, ни эта семья не смогли проникнуться интересами друг друга. Мы находимся в самых приятельских отношениях, ...но понимать друг друга всё-таки не понимаем. Ни малейшего мало-мальски общего интереса между нами не образовалось»[5].

Была и иная, тоже характерная реакция. Уже у Тургенева зарождается скепсис по отношению к моральным основаниям мира, который создан на мужицкий манер: русский «народ... носит в себе зародыш такой буржуазии в дублёном тулупе, тёплой и грязной избе и отвращение ко всякой гражданской ответственности и самодеятельности, что далеко оставит за собой... западную буржуазию»[6]. Тенденцию продолжил Чехов с его, по выражению Л. Толстого, «грехом перед народом» (повести «В овраге», «Мужики»): «Если бы русские мужики были действительно таковы, то все мы давно перестали бы существовать»[7]. Случай Чехова, дед которого «землю пахал», показателен, для рубежа XIX - XX веков, когда литература в значительной степени переставала быть дворянско-интеллигентской. В подтексте суждений многих писателей этого времени как обоснование права говорить «горькую правду» о мужиках звучало нечто вроде произносимого шукшинской Бедной Лизой в повести-сказке «До третьих петухов»: ««Я сама тоже из крестьян,.. .вы все знаете, какая я бедная...»[8].

Ужаснувшая многих попытка вложить-таки реальный, а не метафорический топор в руки мужика - события 1905-1907 годов - привела к тому, с чего начали век назад, только с другими эмоциями: «Он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно, очевидно, с бессознательным мистическим ужасом. Тем глубже ненавидит, что мы свои. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, бояться мы его должны пуще всех казней власти», - писал один из авторов «Вех»[9].

Литературная история русского крестьянства писалась в начале века довольно мрачными красками. По-своему итоговыми в этом отношении произведением стала повесть И.А. Бунина «Деревня», рисующая картины хозяйственного, нравственного и духовного разложения. Обосновывая свое право на такой взгляд, его объективность, писатель неоднократно подчеркивал, что он не помещик и «ничем, кроме чемодана, во всю свою жизнь не владел»[10]. Правда, гораздо позже автобиографический герой «Жизни Арсеньева» сетовал: «Я написал и напечатал два рассказа, но все в них фальшиво и неприятно: один - о голодающих мужиках, которых я не видел и, в сущности, не жалею, другой на пошлую тему помещичьего разорения и тоже с выдумкой». А готовя собрание сочинений, писатель «стонал» от отчаяния, что написал столь «недостойную» вещь, как «Деревня». Пройдя сложнейшим путем поисков, Бунин приходит к мыслям о приоритете личного нравственно-философского поиска, выбора перед национальноисторическим: «Россия! Кто смеет учить меня любви к ней? Но есть еще нечто, что гораздо больше даже и России и особенно ее материальных интересов. Это мой Бог и моя душа»[11].

Интересно, что по времени последние суждения совпадают со становлением в большинстве стран Европы тоталитарных в той или иной степени режимов, систем общественно-государственного устройства. А начинался век с разгула индивидуализма. В художественноэстетической сфере его проявлением стал модернизм первой трети века. Многообразие групп, школ, течений, приемов, тенденций сочеталось здесь с объединяющим многих чувством тотальной растерянности перед загадками физического и духовного бытия. Мир, расщепленный до сверхатомарного уровня, словно бы перестал быть. Нет и не может быть каких-либо аксиом нравственно-этического свойства, поэтому: «Все мы бражники здесь, блудницы». Конечно, и это направление искусства не было бесплодным и тупиковым, что и доказала своим дальнейшим развитием та же А. Ахматова.

Попыткой возвращения миру твердых ориентиров бытия стало в социальной сфере становление тоталитарных систем общественного устройства на двух наиболее важных основаниях- национализма и «пролетарского интернационализма». В СССР был реализован второй вариант, во Франции, Германии, Италии - первый.

Социалистический реализм как идейно-художественная составляющая советского общественного устройства попытался в свое основание положить твердую аксиологическую систему- моральный кодекс. Она, правда, вводилась директивно. Не случайно комплексным символом официальной культуры на этапе ее развития, в 30 - 50-е годы, когда главным было стремление к тотальной организации и всеобщему контролю, можно считать «канал». А позже, в 60 - 80-е годы, когда основные усилия направлялись на сдерживание рвущейся за пределы официальных культурных берегов, неорганизованной стихии, таким символическим образом стала «плотина». Можно указать отдельные многозначные «метафоры», запечатлевшие эти явления: сборник «Беломорско-Балтийский канал им. Сталина. История строительства»- хотя бы только часть стихотворения Н. Рубцова «Тихая моя Родина»: «...Между речными изгибами, вырыли люди канал... Тина теперь и болотина там, где купаться любил...»; поэма Е. Евтушенко «Братская ГЭС» - повесть В. Распутина «Прощание с Матерой». Характерна рукотворность, сознательно-волевое, искусственное происхождение социально-политических и нормативно-эстетических «каналов» и «плотин» советской эпохи. Подлинно народная аксиология органична по происхождению, нерукотворна.

В то же время в преобразованиях XX века, освещенных социалистической идеей, были также и исторически необходимые элементы. Ориентация на интересы широких народных масс у идеологов и теоретиков власти была во многом декларативной, непоследовательно осуществлялась самой властью. И все-таки она сыграла выдающуюся роль в привлечении «выходцев из низов» к более активной, чем раньше, работе на всех «этажах» общественной практики. Впрочем, это была тенденция, которая в тех или иных формах и темпах не могла не осуществиться. А мера совпадения усилий власти и исторической тенденции определяет степень необходимости самой этой власти, с какими бы издержками ни было связано ее практическое осуществление.

И у талантливых художников, хотя бы и декларировавших служение существующему государству, идее, сквозь идеологические плотины и гранитные берега творческого метода, не могла не просачиваться живая вода красоты и правды. А она всегда народна по истоку, что хорошо выражено, например, в «Русском лесе» Л. Леонова, «Привычном деле» В. Белова.

Многонациональная деревенская проза как наиболее значительное и во многом итоговое явление развития советской России вырастает «непосредственно» из социалистического реализма, обеспечившего широту социальной и национальной базы искусства и почвеннического направления русской классики XIX века, ратовавшего за объединение усилий всех, верхних и нижних, слоев общества (значительным в отношении деревенщиков, представлявших младописьменные литературы СССР было также влияние национального фольклора). Деревенская проза положила в основание творчества народную (крестьянско- религиозную) аксиологическую систему и принципы видения мира. В результате был сделан существенно новый шаг в развитии национального искусства как духовно необходимой части исторического бытия русского народа. Вопрос в том, последуют ли дальнейшие шаги?

Писатели-деревенщики основывают свое творчество на ряде общих онтологических, аксиологических и эстетических позиций, но при этом каждый из них неповторимо индивидуален. Система нравственноэтических установок, непреложных жизненных ориентиров определяет важнейшие параметры художественного мира писателя. Под ее влиянием формируется круг действующих лиц, грани конфликта. Авторское самовыражение в творчестве важнейшей целью имеет воплощение аксиологической системы писателя.

Компоненты воссоздаваемой в творчестве народной системы ценностей и жизненных ориентиров можно обозначить в общем виде. В содержательном отношении важнейшие среди них - труд, дом, мир, дух. А единая форма всех этих проявлений бытия - красота, любовь. Без красоты не может быть созидательным труд, без любви не стоит дом, на миру и смерть красна. Высшие проявления духовности и формой и содержанием имеют любовь, красоту.

Деревенщики вслед за классиками русской литературы стали национальными летописцами и пророками. Они отразили момент социально-духовных изменений, серьезно трансформирующих картину национального бытия, суть народного характера и сумели сделать собственное творчество существенным фактором общественной жизни. Человек для них всегда остается величайшей ценностью, интереснейшим и сложнейшим явлением. Своими средствами эти художники создают картину мира, в которой философская глубина и бытийные проблемы являются в формах «простой» жизни «простых людей». «Массовый человек» чрезвычайно активен в области, где поднимаются и решаются важнейшие вопросы бытия, природы, общества и мышления. Преодолевается барьер между культурно-интеллектуальной элитой и низовой жизнью национального большинства, неизбежно возникающий при вступлении в стадию «цивилизованного» существования. Некоторые признаки «цивилизованности» обнаруживают необязательность, ущербность, а фундаментальные основы бытия, вынужденного меняться под напором нового, - незаменимость. Критерию духовности возвращается значение универсального мерила достоинств и недостатков личности вне зависимости от её социального статуса. Национальному миру предлагается инструмент для преодоления внутренних противоречий. Объединение на почве нравственности и правды - важнейшее условие дальнейшего плодотворного существования. Вместе с тем деревенская проза изображает, как не прост был путь человека через катаклизмы века. Драмы потерь и трагедии поражений составляют существенную часть художественной картины века. Искренность, эстетическое совершенство и многообразие позволили голосу крупнейших деревенщиков звучать в полную силу, быть услышанным национальным миром. На новом историческом этапе они стали репрезентантами русского для представителей иных стран и народов.

Деревенщики повернули литературу, имея в виду ее отношения с бытием национального целого, с головы на ноги. И это не только метафора, но и характеристика точки зрения. Гоголь искренне и с воодушевлением пытается от критики национальных частностей пробиться к воспеванию, поэме о национальном целом - драматический ход и результаты этой титанической попытки мы знаем. Примерно те же тенденции уже на ином витке истории характеризуют путь национального поиска многих искренних и талантливых представителей серебряного века. Имеется в виду даже не подлинный разгул национальной самокритики в литературе этого времени, а более лояльные попытки вглядеться в русское лицо. А. Белый пишет два своеобразных романа о российских низах и верхах («Серебряный голубь» и «Петербург») в критическом духе большинства не только модернистских, но и неона- роднических произведений рубежа XIX - XX веков, и третий, призванный воплотить национальный потенциал, а не изъяны, задуман, но... опять не дается. И не в объективных обстоятельствах здесь дело. Значительная часть литераторов начала XX века пыталась высмотреть и «вынюхать» «русский дух» «уткнувшись в землю носом». Гоголь же считал важнейшим признаком народности умение видеть мир «глазами народа». Попытка постигнуть национальное со стороны противоречит и потенциалу русского языка и внутренней задаче русской литературы. На земле надо стоять ногами, тогда будет видно далеко.

Деревенщики берут совершенно бунинскую, например, ситуацию и интерпретируют ее почти с той же эстетической пластикой воссоздания характера, но с совершенно иными акцентами. Имеются в виду, например, «Худая трава» Бунина - крестьянская «Смерть Ивана Ильича», по определению самого писателя, - и такие произведения, как «Последний срок» Распутина, «Как помирал старик» Шукшина, «Течет речка» Е. Носова.

Герои деревенщиков куда более деятельны, чем персонаж Бунина. Сочувствие им вовсе не входит в авторскую задачу. Это не доживающие люди, у которых даже воспоминаний не осталось. Памятливость героев «Плотницких рассказов» нужна автору не только затем, чтобы поведать о прошлом, но и затем, чтобы подчеркнуть, как и Распутин, Носов, Шукшин, активность человека в старости, при подведении итогов жизни, отыскании ее смысла.

Отмеченное уже давно (И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой, Н.С. Лесков, И.А. Бунин) особое, крестьянское отношение к смерти противопоставлялось реакции на нее у представителей иных социальных групп («Смерть Ивана Ильича», «Три смерти» Л. Толстого), возникал вопрос о том, что это: «равнодушие или сила» («Сосны» И. Бунина), и даже высказывались сомнения в «мудрости» столь «бесконфликтного» сосуществования жизни и смерти («Худая трава», «Древний человек» И. Бунина). При всей традиционности проблематики В. Распутин, наряду с В. Шукшиным, В. Беловым, Е. Носовым, сказал и существенно новое слово. Серьезно изменилась точка зрения, позиция автора. Бунин плачет о потерянных душах и жизнях крестьян. У Распутина, Шукшина, Носова они плачут и смеются «сами».

Такой тип героя позволяет показать нравственную силу народа, «высоту духа, на которую он может подняться» (Ф. Достоевский). Трудолюбие, доброта, близость к миру природы, чуткость и умение понять другого, активная сила памяти, одухотворенность всех больших и малых проявлений бытия, деятельное отношение к жизни, сила, способная преодолеть все невзгоды - эти качества присущи герою, который воплощает авторский идеал в прозе писателей-деревенщиков, их представления о сути народного национального характера.

В типологически традиционной ситуации, на пороге жизни и смерти, герой деревенщиков проявляет качества, обеспечившие национальное существование, они акцентируют внимание на том, что помогало жить, строить, побеждать. Вначале они показали силу, а не слабость, сосредоточили внимание на любви и созидании, а не на реальных и выдуманных слабостях и недостатках низового человека, крестьянина. Это и означает встать в нормальное, естественное положение по отношению к национальной тверди, земле. Конечно, требуются и особые эстетические качества творчества для того, чтобы полновесно воплотить авторские нравственно-философские установки.

Для В. Распутина, В. Белова, В. Шукшина, Е. Носова, Ч. Айтматова, Ф. Искандера проблемы социального хозяйства и психологии важны не менее, чем для иных достойных прозаиков и публицистов, писавших на деревенские темы. Но масштаб мысли и художественного таланта, его органическая по важнейшим признакам природа позволяют им осознать и эстетически воплотить важнейшие явления, характеризующие жизнь национального мира в веках. Сегодняшнее при таком подходе требует соотнесения с прошлым и будущим, свое с общемировыми тенденциями. Вне контекста (художественного, социального, философского) адекватное восприятие такой литературы невозможно. Погружение в контекст фактически безгранично раздвигает поле влияния и функционирования литературы, делая ее необходимым и естественным проявлением национальной жизни в целом. Органическая природа творчества, обеспечивает подлинную жизнь, а не жизнеподо- бие, и неизбежную «смерть», растворение в океане жизни литературного героя, произведения, писателя. Пожалуй, это ощущение неплохо выражено в метафорическом пассаже из записных книжек Шукшина: «Жизнь представляется мне бесконечной студенистой массой - тёплое желе. Пронизанное миллиардами кровеносных переплетений, нервных прожилок... Беспрестанно вздрагивающее, пульсирующее, колыхающееся. Если художник вырвет кусок этой массы и слепит человечка, человечек будет мёртв: порвутся все жилки, пуповинки. Нервные окончания съёжатся и увянут. Но если погрузиться всему в эту массу, - немедленно начнёшь - с ней вместе - вздрагивать, пульсировать, вспучиваться и переворачиваться. И умрёшь там»[12]. При таком подходе к творчеству эсхатология становится закономерным, неизбежным апофеозом пути художника, которому доводится пройти достаточный жизненный и творческий путь. В случае с Шукшиным этого не случилось. И не только возраст тому причиной. Пушкин прожил меньше, но его жизнь и творчество включили все необходимые этапы восхождения к эсхатологической проблематике. Со всей полнотой его видение проблемы крушения и возрождения мира воплощено в последней поэме «Медный Всадник».

Мифологический и эсхатологический аспекты все в большей степени интересовали по мере творческого движения Ч. Айтматова- «Белый пароход», «И дольше века длятся день...», «Когда падают горы»... Весьма важны они и в прозе В. Распутина. Обращение к традициям «Медного всадника» помогает лучше понять масштаб мысли и художественного обобщения автора «Прощания с Матерой». Река (горизонталь, течь) - бессмертное дерево (вертикаль, твердь) - живое существо (чувство полноты жизни главное для Хозяина, мысль, логика, рассуждения - не свойственны ему) образуют триединство сил, организующих космос вне человеческих воли и сил. Встроенный в этот космос человек не был враждебным жизни. Так было 300 лет на Матере, так обстоит дело в мирах, создаваемых Айтматовым, так, что совершенно очевидно, было на всем протяжении «крестьянского времени» на любом из островов человеческого моря. Потоп - такая же стихия естественного бытия, как и противостоящие пожогщикам Листвень, Хозяин, традиционные «старинные» люди. У Айтматова с этой тональностью связаны образы природных и легендарных персонажей. Каменные берега Невы («канал» и «плотина» одновременно) не спасают град рациональной идеи преобразования жизни по замыслам человеческим так же, как строительство каменной ГЭС оборачивается великим туманом-дурманом для всего в мире. Об этом свидетельствуют последние сцены «Прощания с Матерой», произведения, обозначившего новое качество эсхатологизма, обретенного в совершенно иной, в 70 - 80-е годы мало кем осознанной во всех нюансах национально-исторической ситуации. Подобный финал находим в романе Айтматова - огонь и грохот ракет, призванных лишить памяти Землю, и охваченные общим ужасом, спасающиеся твари земные, включая и человека.

Подвижки, потрясения, кардинальные сотрясения общественной жизни 1861, 1917, 1930 годов при всем катастрофизме, неизбывности и окончательности для отдельных личностей, содержали, как становится ясно с годами, признаки существенной исторической необходимости. Вследствие этого сквозь трагедийную эсхатологическую пелену просматривается и перспектива восстановления, возрождения жизни. У того же Шолохова, описывавшего трагедию казачества и русского крестьянства в целом, окончательного распада жизни не происходит, несмотря на страшный разгул смерти. Предметом изображения в эпосе Шолохова становится яркая личность, но и сам народ с его системой правил, пониманием того, что нужно делать, вне зависимости от обстоятельств, а чего не следует ни при каких условиях. Личность и даже весьма большая часть населения может изменять этим принципам, но сами аксиомы народ ной жизни остаются незыблемыми, пока жив народ, и он жизнеспособен, пока его бытие в конечном счете определяется связью с землей. Примерно эта тональность и мысль связана с неожиданным финальным сюжетным поворотом «Тихого Дона», когда вопреки всему сходятся и начинают новую жизнь на социальном пепелище Михаил Кошевой и Дуняшка. Сын Григория получает первые навыки крестьянского труда от Михаила. Земля потребовала своего. Труд, дом, мир самовозрождаются даже на пепелище, и вопреки субъективным социальным устремлениям людей, обещая и духовные всходы.

Есть ли подобный «возрожденческий» потенциал в пережитом в 1990-е годы потрясении основ национальной жизни? Пока судить трудно. Л.М. Леонов, например, в романе «Пирамида» определенно ведет речь о старении и закате человеческого мира, грядущем конце истории. В.Г. Распутин, проведя читателя через апокалипсис «Пожара», в повести «Дочь Ивана мать Ивана» указывает на традиционные скрепы национального мира, обеспечивающие его жизнестойкость: традиционный крестьянский труд и жизнь на земле, обеспечивающий физическую и душевную жизнестойкость (образ деревенской девушки, которую видит Тамара Ивановна по дороге из тюрьмы к дому: «Господи, неужели сохранилась еще где-то цельная и размерная жизнь, а не одни ее обломки»), внимание и любовь к родному языку, сохранение и возрождение духовных оснований национального мира, церкви (эти аспекты связаны с этапами человеческого становления Ивана-сына), семьи, которую требует крепить своим упреком Анатолию, вернувшаяся героиня: «Что это ты меня как племянницу какую. .. А ну-ка еще раз!». А в рассказе «Изба» таким символом бессмертия национального духа становится несгораемый дом. Хлеб, дом, мир, дух. Другого, конечно, нет. Но возможна ли опора на традиционный фундамент индивидуального и общественного самостояния в виду современных вызовов?

Думается, уже в середине 70-х многие деревенщики указали, что надеяться на возрождение традиционного в описываемой современной ситуации трудно, как никогда ранее. Исчезает не просто человеческая жизнь на земле, исчезает сама земля. Прежде всего, как почва, плоть, возрождающая жизнь из праха. Потеря связей с земледелием ведет к атрофии социальных явлений, составляющих широкое образнометафорическое содержание понятия «земля»: дом, мир, дух... Наиболее масштабное изменение не только российской, но всей евро- американской картины бытия, завершившееся во второй половине XX века, полных аналогов в мировой истории не имеет. Потрясения прежних лет происходили в пределах единой цивилизационной системы, изменения второй половины - конца XX века, в сущности, обусловлены сменой прежней системы мироустройства образованием качественно нового типа. В конечном счете, дело заключается не в трансформации внешних примет социальной жизни (переструктурирование государств, смещение баланса взаимодействующих на международной арене сил и т.п.). Исчезло прежнее основание национальных миров. Таким основанием, при всех нюансах жизни в отдельных регионах, на протяжении истории человечества была жизнь традиционного крестьянства, людей поддерживающих органичную связь человека с землей, миром, существующим вне человека. Крестьянство всегда составляло большую часть человечества и обеспечивало твердую опору для материального, культурного, государственного и иных уровней социального бытия любого сообщества людей. «Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своём, должна на земле, на которой хлеб и деревья растут, - писал по этому поводу почвенник Достоевский.- ...Если хотите переродить человечество, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землёю - и достигните цели»[13].

Уникальность положения и роли крестьянина в мире обусловлена единством материального, эстетического и духовного в его жизни, обеспечивавшимся неразрывной связью с землей. В бытие традиционного «сельского жителя» эстетическое входило как естественная часть труда, отдыха, быта, культа. Только соединение труда, быта и красоты может явиться основой подлинно одухотворённого бытия. Современный человек в подавляющей массе со второй половины XX века такого единства лишился, вследствие разрыва с землей.

Сбылось пророчество: «Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень - все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя - грамотных, разумных, бодрых людей»[14].

Писатели-деревенщики понимали, что «городская» Россия не сможет в прежней степени опираться на душеспасительную силу красоты, при всём многообразии новых, модных ликов изящного. Проблематично их соединение с трудом и жизнью самого человека. Нам грозит превращение в нацию зрителей, а не творцов. «Россия Микула Селянинович»[15] - писал В. Шукшин, уже оглядываясь назад. Эсхатологические предчувствия врывались в его рассказы в еще не вполне осознанных, странных формах внешнего и внутреннего поведения его героев, метафорических образах «цирка», ставшего для многих церковью («Чередниченко и цирк», «До третьих петухов»), «телевизора», занявшего место в «красном углу» («Штрихи к портрету») запечатлены формулировкой собственного ощущения писателя от разрыва жизни:

«Одна нога на берегу - другая в лодке». А Распутин через два года после смерти Шукшина воплощает эсхатологическую картину в эстетически завершенной и совершенной картине- повести «Прощание с Матерой». Там в финале был великий туман национального бытия, тайна, покрывающая мраком будущее. Но в «Прощании с Матерой» проговорилось, пожалуй, более важное, чем в последующих произведениях. Земли нет. Она не просто ушла под воду, ее нет там, где остаются существовать люди. Вместо нее- вывернутая из преисподней красная бесплодная глина. Жизнь продолжилась лишь внешне. Чтобы обернуться «Пожаром»?

Впрочем, условные аналогии в истории человечества, позволяющие судить о сегодняшнем урбанизированном ядерно-электронном мире потребления и его перспективах, отыскать можно. Одна цивилизационная модель уже сменяла другую. Могущество Древнего Рима в социальной, военной, культурной, эстетической и иных сферах изначально базировалось на жизни свободного римского крестьянства, традиционных национальных нравственно-религиозных представлениях, физической, творческой и духовной мощи крестьянина. Хозяйственная и нравственная «девальвация» национального крестьянства стала основанием морального разложения, духовного оскудения и социальной гибели Рима. Об этом с тревогой размышляли, тщетно пытались этому противостоять Август, Адриан, Марк Аврелий, Гораций, Вергилий. Исчезли государство, народ, язык. «Из древней тьмы на мировом погосте звучат лишь письмена»?

XX век в социально-историческом смысле вывел народы России на поле открытой, непосредственной исторической деятельности (со всеми «плюсами» и «минусами» этого неизбежного процесса). Художественное творчество Есенина, Шолохова, позже плеяды авторов советской многонациональной «деревенской прозы» стало воплощением духовных основ национальной народной жизни на этом противоречивом этапе.

Думается, что потеря русскими национальной самобытности и места в истории - вполне возможная, хотя и кажущаяся сегодня отдаленной перспектива. Понимая это, изобразив, как ушла из-под ног историческая почва, русская литература все-таки сохраняет веру в спасительную силу слова, которое «сильнее гимна и флага, клятвы и обета; с древнейших времен оно само по себе непорушимая клятва и присяга. Есть оно - и все остальное есть, а нет - и нечем будет закрепить самые искренние порывы»[16]. Сохраняется первозданная природа человека, некогда нашедшего свое призвание в гармоничном бытии на земле. В апелляции к этим духовным основам людей заключается надежда на то, что человечество и русский мир, в частности, сумеют выработать формы осмысленного и одухотворенного существования и в условиях, когда для большинства непосредственные связи с землей перестали являться фактором, формирующим жизни и питающим души. Народный характер в его изображении деревенщиками в конечном счёте выражает тенденцию жизнестроения и творчества, а не распада и деградации. В этом смысле не важны никакие количественные соотношения. Разрушающая масса может быть какой угодно большой, иметь достаточно национальных и простонародных примет. Но народным по духу дело разрушения не станет никогда, хотя и может быть народным по формам. «Народ всегда знает правду», - писал В. Распутин. - Ибо то и есть народ, что живёт правдой, как бы ни тяжела была эта ноша»[17]. Народ, как и человек, может «забываться» и даже «терять себя», но возвращение к себе - это всегда прозрение, опамятование, раскаяние, выздоровление.

Герои- носители традиционных народных нравственных начал - проявляют себя по-разному: отступают, уступают, терпят нравственные поражения, ищут, колеблются. Аксиологическая система остается незыблемой (характерно название рассказа Распутина «Век живи - век люби»), общей для нового и старого, рождающегося и уходящего. Остаться собой, продолжить движение в истории человечества многонациональный русский мир сможет только в случае сохранения неделимого нравственного кристалла. Именно ощущением этой общей для всех земной тверди отличаются художники различных народов России, сумевшие в наибольшей степени проявить национальное начало в своем творчестве. Единое эстетическое текстовое пространство литературы народов России организуется благодаря опоре на категории, ставшие предметом осмысления в этой главе нашей книги.

  • [1] Блок А.А. Собр. соч. в 8-т. М., 1962. С. 141.
  • [2] Там же. С. 142.
  • [3] Отметим также, что авторский вариант финала стихотворения, что подчеркивал и переводчик, написан им на русском языке: «К единой цели мы идем, свободной мы хотим России,// Ответ наш ясный и простой запомнить просим навсегда: // Вам лучше в Турции? Туда по-жалте сами, господа/».
  • [4] Грибоедов А.С. Сочинения. М. - Л., 1959. С. 348.
  • [5] Успенский Г.И. Власть земли. М., 1988, С. 56.
  • [6] Тургенев И.С. Письма. Т. 5. М., 1960. С. 52.
  • [7] Лит. наследство. № 22-24. М., 1986. С. 579.
  • [8] Произведения В.М. Шукшина цитируются по кн.: Собрание сочинений: В 6-кн. М., 1998. Внеобходимых случаях в тексте указаны том и страница этого издания.
  • [9] Вехи. -М., 1910, с. 85.
  • [10] Бабореко А.К. И.А. Бунин. Материалы для биографии. М., 1967. С. 159.
  • [11] Бунин И.А. Окаянные дни. М., 1991. С. 331.
  • [12] Шукшин В.М. Собрание сочинений: В 6-кн. М., 1998. Т. 6. С. 441.
  • [13] Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч. в 30-ти т. Л., 1982-1986. Т. 23. С. 96-98.
  • [14] М. Горький «О русском крестьянстве»: http://rulife.ru/mode/article/68
  • [15] Шукшин В.М. Собрание сочинений: В 6-кн. М., 1998. Т. 6. С. 415.
  • [16] Распутин В. Дочь Ивана, мать Ивана. Иркутск, 2004. С. 189-190.
  • [17] Статьи и воспоминания о В.М. Шукшине. Новосибирск, 1989. С. 50.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >