Конвергенция или дивергенция методологических систем?

Информационное общество очень быстро стало напоминать «глобальную деревню», в которой многие теоретические процессы и идеи стали настолько общими, что право интеллектуального первородства доказывается с большим трудом, а обилие публикуемых текстов затрудняет не только их осмысление, но и физическое осваивание. Парадокс ситуации заключается в том, что тезис «больше информации - больше теоретической ясности» вовсе не стал общепризнанным. Скорее наоборот: обилие, даже вал разнородной информации «хоронит» под своим гребнем и те мысли, которые могут претендовать на теоретическую новизну, и те соображения, которые пополняют лишь «физический объём» знаний, в том числе и методологического характера.

Чтобы подтвердить этот тезис, достаточно обратить внимание на многочисленные сборники трудов, которые издаются в последние годы по проблемам методологии истории. С одной стороны, обилие статей

(самого разного качества) не может не радовать. Однако, если обратить внимание на характер публикаций, то несложно заметить, что большинство из них обращаются к одним и тем же проблемам, одним и тем же постановкам всё тех же «вечных» для методологии истории вопросов. Это такие проблемы, как «является ли история наукой», «история и истина», «проблема объективности исторического знания», «методы исторической науки» и так далее. И вопрос, конечно, не в том, что эти «вечные» вопросы ставятся, и авторы пытаются найти их решения. Это как раз нормально. Дело в том, что отсутствует внятное понимание методологических предпочтений, нет прорывов в постановке методологических проблем, акценты делаются разве что на привычных марксистских клише, либо на позитивистских традициях, либо на постмодернистских поисках разного рода. Те реальные достижения, которые всё же имеют место, связаны скорее с трансформацией уже имеющегося знания на основе апробированных теоретических концепций. Но речь не идёт о появлении самих этих новых концепций.

Сколько бы мы не твердили о неких «методологических инновациях», «трансформации эпистем», при приближении к проблеме суть её предельно ясна и проста: XX век, начало нынешнего столетия не дали общепризнанной (хоть в какой-то степени) методологической системы и мы ограничиваемся разве что констатацией того, что «весь мир стал полем исследования историков» и что, скажем, «история контрацептивов» столь же существенна для науки, как «поземельные отношения в Англии» и «реформация в Германии». Переполняющие отечественные (и не только отечественные) работы разного рода «дискурсы», «парадигмы», «схизмогенезы», «перформативные повороты» очень часто лишь маскируют нашу теоретическую беспомощность, дают широкий простор произвольным толкованиям, в рамках которых, например, «множественность истин» на деле означает отсутствие истины вообще. Что тоже может быть объявлено «последним словом науки». Конечно, мы можем вспомнить интересные идеи Х.Уайта и Ф.Анкерсмита, поговорить о соотношении истории и литературы, искусства, истории и этики, углубиться в аксиологическую проблематику, но сути дела это в принципиальном плане не меняет: ни в исторической эпистемологии, но в иных сферах методологического знания общепризнанных методологических теорий нет.

Отсюда неизбежный вопрос о конвергенции или дивергенции уже известных культур и методологических систем. То есть, актуальный вопрос можно сформулировать так: в условиях отсутствия методологических прорывов выход надо искать в рамках сближения, конвергенции известных, апробированных теоретических подходов либо же суть в их «разбегании», дивергенции, поиске принципиально нового теоретического знания или «углубления» знания имеющегося?

Полагаю, нет необходимости подробно обосновывать единство понятий (в данном контексте) «культура» и «методологическая система». «Чистой» методологии истории, «чистого» методологического знания трудно требовать и ждать в условиях, когда культура становится (остаётся) важнейшим фактором противостояния националистическим концепциям истории, сохранения преемственности в историческом развитии, понимания истории как феномена целостного, с единой кровеносной системой. Важно подчеркнуть и иное: сочетание понятий «культура» и «история» - это залог возможности сохранения «человеческого» содержания истории, ухода от прагматических концепций, сохранения гуманистического содержания предмета.

Один из тезисов для последующего обсуждения можно сформулировать следующим образом: если говорить о «конвергенции», то чего и как именно? И ещё: можем ли мы говорить о некоем опыте «конвергенции», пусть в ограниченном масштабе? В контексте общефилософском конвергенция основывается на единстве человеческой природы, нашей зависимости (независимости) от Бога, вообще на том соображении, что природа человека и общества едина, вследствие чего можно предположить и теоретическое единство именно в некой, высшей, «конвергенционной» точке. М.Фуко в своей работе «Археология Знания» справедливо пишет о том, что методология истории столь часто соприкасается с иными дисциплинами, лежащими за её пределами (лингвистика, этнология, экономика), что часто сложно определить, где начинается «методологическое поле истории», а где оно заканчивается.

К слову, то соображение, что популярные методологические концепции прошлого всегда «подчёркивали» свой синкретизм («три источника» марксизма, апелляция к естественным наукам в позитивизме) свидетельствует в пользу именно этого тезиса. Да и сегодня многочисленные новации во многом связаны с использованием идей, методов, подходов, «взятых» из других наук (психологии, искусства, этики и т.д.). Мы видим результаты такого рода заимствований в многочисленных статьях по методологии, осмысливающих те или иные аспекты математики, физики, даже несколько неожиданных областей знания. То есть, «конвергенция» идей, можно сказать, задана объективно.

Уже нет желания повторяться, вспоминая психоисторию, теорию полей, мгновенно появившиеся (на злобу дня методологического характера) работы по проблемам синергетики. Сегодня распространён подход, связанный с переходом от так называемой «галилеевской» парадигмы знания, основанной на повторяемости событий и явлений, поиске закономерностей на иную парадигму, опирающуюся на малозначимые факты и явления. «Деталь позволяет дешифровать реальность», твердят адепты такого подхода, но весь вопрос в том, что называть исторической деталью, сколько такого рода деталей надо учитывать и какова иерархия этих самых деталей. Как и всякая новация такого рода, она спорна и эффективность этого подхода зависит не столько от эффективности методологии самой по себе, сколько от талантливости исследователя, применяющего эту методологию. Вообще говоря, отвлекаясь, заметим, что талантливый историк из любой методологической «новации» может «выдавить» нужный эвристический результат. И, соответственно, наоборот, неталантливый человек может испортить любой методологический инструментарий. Но это говорит и о том, что методологию в этом случае вряд ли можно назвать универсальной.

Но конвергенция, как таковая, не сводится исключительно к заимствованию теоретических знаний из сферы иных наук, к синкретизму. Это как раз лишь первичный срез проблемы. Данный подход означает, что должны появиться - на основе осмысления результатов различных подходов, теорий - принципиально новые достижения, новые «прочтения», новые методы, мы не должны ограничиваться механическим «перебрасыванием» уже изученных приёмов из одной сферы знания в другую. Здесь самый важный вопрос - определить, где заканчивается методологическая мода, что, значит, поверхностное изучение темы, предмета исследования и начинается новое знание. В этом аспекте прав профессор Н.Смоленский, который отмечает, что «Актуальность отличается от конъюнктуры тем, что в первом случае по отношению к прошлому задаётся только вопрос, а во втором прошлое подгоняется под заранее определённую, навязываемую этому прошлому форму ответа» [1, 18-19]. Стоит правда, добавить, что иногда и «навязываемой формы ответа» нет, а есть просто желание «подогнать» модные идеи под собственные и очень спорные размышления о специфике прошлого. Типичный пример - «синергетические» увлечения. Несколько лет назад появились работы в рамках данного методологического подхода - и что дальше? Произошёл поворот от теории к практике, мы обогатились новым знанием, магистранты и диссертанты стали использовать синергетический метод как рабочий инструмент? Разве что в виде исключения.

Конвергенция в каком-то смысле есть сам метод, определение направления движения мысли, формулировка возможного способа поиска ответов на важные вопросы. Конечно, здесь сразу же возникает вопрос о границах унификации знания, способах унификации, принципиальной возможности такого рода унификации, но это всё же вопрос развития знания, а не его стагнации. Конвергенция органично вписывается в современные размышления о глобальном характере знания, о его унификации, важности единого (в смысле - общепризнанного профессиональным сообществом) инструментария в ходе познания и исключения таких способов вторжения в реальность, которые зависят, как правило, лишь от личности исследователя. Можем ли мы говорить об эвристическом потенциале конвергенции? Вне всякого сомнения. Есть ли у нас удачные примеры такого рода методологического подхода? Об этом сегодня судить сложно. И ответ будет, скорее, отрицательный, исключая результаты применения метода исторической компаративистики.

Слово «дивергенция» восходит к латинскому первоисточнику и имеет много значений. Первоначально понятие было востребовано в математике, физике, последнее время - общественных науках. Скажем, в юриспруденции дивергенция связана с вечным вопросом о том, как надлежит оценивать тот факт, что правовое регулирование идентичных процессов в различных странах, обществах осуществляется разным способом, почему в одном случае право «прощает» проступок, за который «наказывает» в другом? Не углубляясь в анализ дефиниции, подчеркнём главное: дивергенция в методологии истории означает невозможность создания теорий обобщающего, комплексного характера, отсутствие теоретических возможностей для «объединения» принципиальных идей различных подходов, концепций.

Можно достаточно смело говорить о нескольких подходах «ди- вергенционного» характера. Это фрагментаризация истории, акцентирование внимания на постмодернистской философии истории, поли- культурализме и некоторых иных явлениях методологического характера. Фрагментаризация истории означает углубление различий в понимании характера и специфики исторических явлений, акцент на изучении истории национальной, вообще - локальной. Другой аспект фрагментаризации истории связан с абсолютизацией исторической детали, подчёркиванием сугубой автономии не только предмета исследования, но и личности историка. В этом смысле достаточно популярны «национальные прочтения истории», защита, в том числе и на государственном уровне национального осмысления тех или иных спорных исторических фактов и явлений.

Что касается постмодернистских изысков в сфере методологии истории, то очевидно: постмодернизм как методология - верный «союзник» дивергенции, соответствующих подходов. Протест против тоталитаризма, глобализма неразрывно связан с протестом против позитивизма в любых его формах, рационалистических интерпретаций истории, на первом месте здесь поиск собственных методологических путей, дорог на пути к истине. Да и собственно смысл истины надо искать не традиционным рационалистическим способом.

Что касается поликультурализма, то он как раз и декларирует «множество в едином», где акцент (логический) как раз на множестве, но не на едином. Обращение сугубого внимание на жизнь отдельного человека, субъекта исторического действия - это как раз элемент не только поликультурализма, но и дивергенции. Изучение жизни отдельных групп людей, но не больших людских общностей, обращение к анализу потребностей, чувств, в целом ментальности той или иной отдельной группы населения - эти акценты свидетельствуют о внимании к децентрализации как важному исследовательскому принципу.

Какие можно сделать выводы из сказанного? Во-первых, конвергенция и дивергенция, универсализация и локальность - это две стороны одного и того же познавательного процесса, это гносеологические процессы «вечного» характера. Во-вторых, акцент на приоритет конвергенции или дивергенции в тот или иной исторический период связан со многими факторами, процессами. Скажем, монистические концепции разного рода - это следствие методологической конвергенции, а вот дуализм, иного рода методологический плюрализм, очевидно, тяготеет к выбору характера дивергенционного. Известная смена методологических предпочтений, от классического, рационального типа к постмодернистским веяниям говорит именно об этом. Здесь сложно судить, какие факторы являются первичными, а что есть следствие иных процессов - собственно, сама избранная исследователем методология чётко обозначает эти приоритеты. Важно лишь подчеркнуть, что избранная политико-правовая доктрина, господствующий тип государственного устройства, мировоззренческие приоритеты существенно влияют на выбор методологии. Собственно, это процессы одного порядка и уровня, в которых определение иерархии приоритетов - непростая задача. В-третьих, смысл конвергенции и дивергенции в контексте методологии науки связан, прежде всего, с выбором концептуальных предпочтений. Глобализм требует расширения познавательного горизонта до космополитических откровений, конвергенция здесь выступает как способ обоснования универсальных норм общежития и соответствующих теоретических предпочтений. А вот поликультурализм обосновывает противоположный подход, и на первый план здесь выходит особенное, частное, отдельное. На наш взгляд, современный этап методологических поисков определяется «конвергенционной» динамикой. И вовсе не потому, что «общее» предпочтительнее «отдельного». Дело в том, что тот методологический тупик, в котором оказалась сегодня историческая наука, требует не столько «дивергенционных» усилий (это очень сложная задача), сколько усилий, связанных с попыткой нового прочтения уже имеющегося знания.

Литература:

[1] Смоленский Н.И. Теория и методология истории // Н.Смоленский. Теория и методология истории. - М.: Издательский цент «Академия», 2007. - 272 стр.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ