Парадоксы социальной коммуникации

Понятие «коммуникация» сегодня преисполнено гносеологического оптимизма, мало того, оптимизма идеологического, политического, даже этического. Предполагается, что новый мир, который уже за окном, посредством коммуникации наконец-то избавится от категории «чужой» применительно к странам и народам. Выражается уверенность, что модернизация будет осуществляться именно под флагом коммуникации, что значит, диалога, открытости, толерантности. Коммуникация позволит преодолеть деление на «нас» и «их», позволит исключить кровавые конфликты и столкновения, «поликультурность» посредством коммуникации станет не прекраснодушной утопией, а реальностью, в том числе и в странах Восточной Европы. В науке коммуникативные поиски и соответствующая практика позволят сформулировать новые методологические концепции, которые приведут к прорыву в сфере теоретического обществознания. Скажем, феноменолого-коммуникативная теория в праве, успешно разрабатываемая санкт-петербургскими учёными-юристами может стать приемлемой не только в сфере юриспруденции.

Однако - странная вещь: чем больше мы рассуждаем о преимуществах коммуникации, чем больше убеждаемся в том, что альтернативы коммуникации нет и быть не может, в частности, вследствие общественной природы человека и доминирования постнеклассического типа рациональности, как на первый план выдвигаются противоречия, парадоксы, в каком-то смысле дезавуирующие идею коммуникации. Примеров тому - бесчисленное множество.

Так, например, процесс коммуникации направлен на осмысление и понимание ситуации, текста, действия, однако господствующий вектор современного обществознания направлен как раз на то, чтобы исключить одномерность в понимании, чтобы представить мыслительный процесс не столько в виде поиска истины, сколько как сам процесс этого поиска. То есть, призыв к пониманию сопровождается констатацией невозможности понимания. Возьмите ситуацию в сфере методологии истории (в частности): здесь не просто акцентируется внимание на господстве релятивистских тенденций, на невозможность утверждения той или иной конкретной истины, сколько делается ставка на пресловутый плюрализм мнений, поиски многочисленных смыслов, интерпретационное своеволие, утверждение альтернативности мышления как господствующего стереотипа мыслительной деятельности. Последний пример из российской образовательной практики: существуют десятки учебников истории, все с грифом Министерства образования и все они по разному трактуют исторические факты. В этой ситуации поиск «единства», «согласия», «взаимопонимания», о чём толкует теория коммуникации, наталкивается на провоцируемое обществоведами, прежде всего, «многообразие», «дезавуирование истины», плюрализм как цель, смысл и средоточие теоретических исканий. И речь не о том, что вот это - плохо, а вот это - хорошо. Речь о противоречии, конфликте теоретических и политических парадигм, конфликте, выход из которого просматривается плохо.

Основная функция коммуникации связана не только с пониманием, но и с поиском неких «согласительных» суждений по основным вопросам развития социума, природы, при всём внимании к индивидуальному фактору. Скажем, по отношению к войне и миру, освоению космоса, этическим перспективам человека. Иначе коммуникация- зачем? Однако, если одна «рука» пишет и утверждает важность социальной общности в рамках борьбы за мир, утверждения гуманистических идеалов, то «другая» разрушает эту общность, поскольку на первый план выдвигаются совсем иные цели и задачи. Здесь на первом плане формальные аспекты, мыслекоммуникация вне сущностного, содержательного аспекта. И этому не надо удивляться, поскольку, как замечают авторы популярного белорусского «постмодернистского» словаря, коммуникация совсем «не обязательно предполагает наличие содержательно-смыслового плана».

Коммуникация связана с социальным взаимодействием, однако оно, социальное взаимодействие, невозможно вне понимания характера ценностных, идеальных установок. Однако если мы обратимся к общественной, политической практике, то легко заметим, что здесь парадоксы приоритетны, а диалектика выглядит лишь «приводным ремнём» парадокса. Сколько уже было сказано замечательных слов о том, что война, например, одно из жесточайших и уничтожающих мир проявлений человеческого духа, что это средство самоуничтожения, гибели цивилизации в целом. А что на практике? Мощные современные государства навязывают свою волю государствам более слабым, причём всё чаще - силой оружия. При этом осуществление такого рода целей происходит под лозунгами коммуникативными по своему духу: «о единстве стран и народов», «о защите демократии», «об экспорте собственного понимания основополагающих ценностей». То есть, я решаю собственные геополитические задачи, но под замечательными коммуникативными лозунгами о единстве целей и идеалов, решении глобальных для человечества проблем. Конечно, не коммуникация в этом виновата, однако очевидно и иное: коммуникация - не самоцель, она тогда имеет какой-то смысл, когда встроена в систему ценностей более общего порядка. Здесь, забегая вперёд, заметим, что такими категориями могут быть, прежде всего, этические компоненты, система этики.

Ещё пример, связанный с таким важнейшим постулатом коммуникативного процесса, как информация, развитие информационного общества. Как показали известные разоблачители тайн спецслужб, прежде всего, западных, Дж.Ассанж (сайт «Викиликс») и особенно, Э. Сноуден, бывший агент ЦРУ, развитие информационных процессов продемонстрировало всему миру не только достоинства этого замечательного процесса, но и его очевидные издержки. Границ, где заканчивается «информация» и начинается заглядывание в «замочную скважину», фактически не существует. Всё в итоге решают не законы, даже не идеалы, а целесообразность. А целесообразность определяется политическими, идеологическими, экономическими соображениями, чрезвычайно прагматичными и узко локализованными, по сути. Причём определяет эту целесообразность очень узкий круг лиц, «коммуникативный истэблишмент». А если дело обстоит так, то, что изменилось в мире по сравнению с обществами до информационными, до коммуникативными? Получается, ничего не изменилось, кроме глубины, степени проникновения в тайны, как отдельных государств, структур, так и конкретных личностей. Впрочем, тайн вообще не стало, народы и люди оказались вывернуты наизнанку. Да, пожалуй, всё это сопровождается очередным разочарованием как практического, так и теоретического свойства, поскольку кризис коммуникативного процесса отражает и кризис общества в целом.

Выдвижение на первый план категории «коммуникация» в современном обществоведении понятно и, признаем, в целом оправданно. Главным образом, вследствие очевидного кризиса сугубо рационалистического типа миропонимания и соответствующих методологических установок. Стало общим местом утверждать недостатки марксистского, позитивистского типа рациональности, например, в методологии истории. В методологии права сторонники коммуникативного подхода говорят о недостатках фактически всех предыдущих теоретических концепций: естественно-правовой, этатистской, социологической, психологической. На смену этим «устаревшим» моделям и в исторической науке, и в праве (в частности) выдвигаются разные варианты коммуникативного подхода. Но все они объединены рядом характерных признаков: это интегративный подход; это призыв заменить классическую аристотелевскую логику интуицией как определяющим методом научного познания; это замена строгих и ясных определений (дефиниций) процессом описания явлений, фактов; это опора на достижения, прежде всего, герменевтики и феноменологии, впрочем, ещё и семиотики и так далее. Проблема здесь заключается не в том, что формулируется и находит своих приверженцев новая теоретическая модель знания, это как раз понятно и не вызывает возражений. Главный вопрос в своего рода идеализации, фетишизации понятия «коммуникация», когда вместо привычной (этической, материалистической, иной) иерархии предпочтений мы имеем опору на «новую» категорию, однако не имеем механизма реализации методологии, основанной на этом и близких ему терминах.

Помнится, Карла Маркса долгие десятилетия упрекали в том, что он предложил теоретический принцип, скажем, приоритет материального фактора над факторами идеальными, духовными, но не «расписал» механизм применения этого «принципа» к анализу различных обществ (хотя нам хорошо известны работы и К.Маркса, и Ф.Энгельса, обращаясь к котором мы можем достаточно уверенно говорить о демонстрации эвристических возможностей марксизма). Нечто похожее происходит и ныне. Заявляется принцип - скажем, в том же праве: вне коммуникации нет права. Право существует до государства, в том числе и в архаичных обществах. Право формулируется всеми членами общества, а популярный до сих пор нормативизм - лишь одна из попыток правопонимания и, мягко говоря, не самая убедительная. В основе понимания права- как декларируется - человек как субъект правовых коммуникаций. Помести человека на необитаемый остров, даже с Уголовным кодексом подмышкой - разве можем мы говорить о праве? Право появляется лишь тогда, когда начинается процесс коммуникации, то есть, когда мы имеем, как минимум двух участников диалога и некую инстанцию, под которой понимается общество (государство). Важно заметить, что это ещё одна попытка предложить новую интегративную теорию, которая объединила бы в себе элементы всех предыдущих подходов и которая была бы выстроена на базе теории коммуникации. Насколько убедителен такой подход, покажет ближайшая практика, вместе с тем, важно подчеркнуть и имеющие противоречия, парадоксы, о которых уже шла речь выше. Параллель же с марксистской методологией здесь не случайна. Скажем, Юрген Хабермас заметил по этому поводу (сопоставлению идей К.Маркса и коммуникативного подхода), что именно развитие коммуникативных практик и коммуникативная рационализация лежат в основе развития современного гражданского общества, а вовсе не способ производства. Скрытая и явная полемика с марксизмом- доминанта современного общество- знания.

Таким образом, парадоксы коммуникации заключаются, во- первых, в неразработанности механизма, связанного с переходом от теории к практике, с фетишизацией данного термина, во-вторых. Фетишизация означает, что предложен термин, который, как когда-то «способ производства материальных благ», призван объяснить всю гамму общественных отношений. Как показала та же практика, это очень смелое заявление и не всегда оправданный теоретический подход. Однако понятно и иное: коммуникативный подход в разных общественных науках и с разной степенью убедительности продемонстрировали нам возможности нового методологического инструментария. И здесь очевидны теоретические достижения, имеющие прямой выход в социальную практику. О чём конкретно идёт речь?

Во-первых, акцент на коммуникативную практику, социальную коммуникацию позволяет рассмотреть ряд вопросов по-новому, обратить внимание на детали, ранее ускользающие от нашего внимания. Типичный пример - анализ феномена толерантности. Для нас обращение к этому явлению важно постольку, поскольку многие исследователи, политики, публицисты полагают, что именно в этом качестве заключено сущностное отличие белорусов, как нации, как этноса от иных социальных образований. Кроме этого, толерантность фиксирует качественную специфику коммуникации, поскольку в этом случае очевидна нацеленность на согласие, терпимость, учёт и признание альтернативных точек зрения. Но ведь важно заметить, что толерантность - это не только благо, не только положительная характеристика. Толерантность может выступать и как отрицательное свойство тех или иных поступков, тех или иных действий. Скажем, терпимое отношение к злу, недостаткам, агрессии, в этом контексте можно вспомнить и такое популярное понятие, как «конформизм». Это к тому, что славословие по поводу толерантности того или иного этноса необходимо рассматривать конкретно исторически, в рамках движения социума, когда более понятно, где проявляются позитивные акценты этого феномена, а где мы получаем на выходе нечто иное.

Есть здесь и иная проблема, которую можно обозначить так: а к чему должно быть «привязано» само понятие «толерантность», что первично по отношению к нему? Пресловутые «общечеловеческие ценности», дискредитированные в эпоху перестройки, да и ныне? Что по этому поводу может подсказать теория коммуникации? Прямых ответов мы не найдём, однако очевидно, что кроме этического компонента нашей жизни поставить что-либо «над» толерантностью невозможно. Мне уже приходилось вспоминать полемику патриарха Алексия II в Страсбурге с евродепутатами по поводу неодобрительного отношения Русской православной церкви к реализации абсолютных прав человека, вплоть до процессов, известных сегодня по событиям во Франции (легализация однополых браков и т.д.). Когда патриарха спрашивали: если права человека первичны и абсолютны, то почему РПЦ выступает против реализации прав геев и т.д.? Алексий П ответил замечательно: у вас, - говорил он, - искажённое представление о приоритетах. Не права человека первичны, а этические, христианские ценности. В начале «не убий», «не укради» и так далее, а уже потом реализация тех или иных прав человека.

Джон Локк, который впервые ввёл в оборот понятие «толерантность» в своих известных «Письмах о толерантности» (1689), отмечал, что ценности, которые позволяют преодолеть нетерпимость, связаны с такими категориями, как «вера», «доброта», «любовь», «добрая воля» и иные. Но это - в основном этические категории. В результате развития общества мы пришли к выводу, что нельзя меньшинство (какое бы то ни было) выталкивать за границы социума, нельзя допускать появления всё новых и новых париев, отверженных по тому или иному признаку. Нельзя и допускать того, чтобы большинство, как бы оно не чувствовало свою правоту, подавляло инакомыслящее и инакочув- ствующее меньшинство. Это, как представляется, должно быть бесспорным, но как же тогда поступать? Ведь разночтения, конфликты между «нами» и «ними», между «своими» и «чужими» могут быть очень существенными, вплоть до применения оружия. Более того, большинство вправе заявить о своих правах с той же долей уверенности, с какой отстаивает свои права меньшинство. И здесь возможны различные варианты ответов на этот вопрос.

Постмодернистская традиция полагает, что для решения поставленной проблемы надо «ликвидировать» понятие истины. То есть, если нет истины, то нет и критерия, по которому мы можем определиться с тем, кто прав, а кто нет. Никто не прав и, в то же время, все правы. Нет истины, и отсутствует интеллектуальное основание для споров. О чём спорить-то, если правы, могут быть все участники коммуникации? Более того, признание чего-либо истинным означает, что формируется некая норма (правовая, в частности), установка, а всё то, что находится за пределами этой нормы, «выпадает» из допустимого в данном обществе. И здесь действительно существует проблема, поскольку появляются основания для прессинга, причём самого разного рода в отношении тех, кто «выпадает из нормы». Вспомним известное решение афинского законодательного органа античного периода, в котором было решено «считать ослов конями». В самом деле, почему бы и не считать? А кто не согласен, того накажем.

Существуют и иные варианты решения проблемы толерантности. Назовём лишь один, современного британского либерального философа Р.Хеа, который писал так: «человек толерантен, если в нём есть готовность уважать идеалы других как свои собственные». Понятно, что и здесь возможна критика: скажем, а если это идеалы человеконенавистнического толка? Поэтому представляется возможным лишь один, этический вариант, связанный как с достижениями мировых религий, так и с социальным опытом человечества в целом. И это особенно важно подчеркнуть сегодня, когда общество, прежде всего, западное ищет и находит совсем иные пути развития, предлагает нетрадиционные ценности поставить во главу угла, действует вразрез с христианской, интеллектуальной традицией. Здесь не место для расширенной полемики, но важно понять лишь одно: решения такого рода ставят под сомнение возможность дальнейшего развития человечества в привычном, нам виде, на основе сформировавшихся на протяжении тысячелетий ценностей. Под угрозой само существование цивилизации, так как из-под неё «выдёргиваются» базовые основания существования. Нельзя сказать, что это «невозможно», возможно, как свидетельствует практика, всё, что угодно. Но разве это тот путь, который единственный и который принесёт обществу небывалый расцвет и воплотит идеалы добра и любви - об этом можно и нужно спорить.

Краткий экскурс, в проблему толерантности показывает, что и здесь формируется некое парадоксальное смысловое поле, связанное со многими факторами. Это и отсутствие однозначности в понимании самого понятия «толерантность», недостаточная разработанность его гносеологической, онтологической структуры. Это и некритическое отношение к термину в том случае, когда он связан с характеристиками того или иного этноса. До сих пор непонятны механизмы, вследствие которых толерантное, на первый взгляд, общество «взрывается» негативным отношением к «чужому». Какую роль в этом непростом процессе играют традиции, социальные стереотипы, ментальность отдельных сообществ? Очевидно, перед нами широкое поле для исследовательской деятельности.

Для формирующегося общественного сознания белорусов большую актуальность имеет вопрос о стереотипах национального характера в контексте коммуникации. Ведь называя ту или иную нацию, тот или иной народ, мы тут же вызываем к жизни определённые стереотипы по отношению к этой нации. Вот, дескать, французы - весельчаки, жуиры и бонвиваны. Англичане - любители овсянки, аристократы и традиционалисты. Белорусы - толерантный, терпеливый народ. Русские - здесь и удаль, и молодечество, и медведи с водкой. Правда, Владимир Соловьёв, известнейший национальный философ, говорил об этом так: есть «весёлая Франция», но «святая Русь». И ведь эти и им подобные оценки появляются не сами собой, они менее всего формируются в процессе нашего собственного опыта. Основная предпосылка такого рода квалификаций - традиции, опыт предыдущих поколений, стереотипы, установки предшествующих веков. Причём оценки не обязательно могут быть негативными, в них может присутствовать и позитивный контекст, связанный с делением людей по признаку «свой» и «чужой». Скажем, принадлежность к определённой конфессии определяет наше позитивное отношение к представителю «своего» вероисповедания (правоверный, ортодоксальный, кафолический). Формирование идеалов, связанных с национальной идеей - из этого же смыслового ряда. Скажем, Жанна дАрк во Франции - воплощение французского национального духа, соответствующей идеи. Вильгельм Телль в Швейцарии - здесь и свобода, и вооружённая борьба с угнетателями. А вот «школьный учитель», который, по словам Бисмарка, объединил Германию - ещё один национальный тип. Нет смысла говорить о белорусской национальной идее - она ещё не выкристаллизовалась и, можно считать, потому, что не персонифицирована в какой-либо героической, интеллектуальной личности. Люди плохо воспринимают любовь к идее - общо, туманно, неясно. Хотелось бы чего-либо более конкретного, желательно из плоти и крови. Но вот с этим, как раз и проблемы.

Будущее социума, как это очевидно, связано с исключением вражды, ненависти к «чужому», изменением тех стереотипов, которые провоцируют подобного рода настроения и действия. Но как изменить стереотипы, если они действительно впитаны с молоком матери? Вот здесь коммуникативная теория подсказывает некоторые пути, формы решения и среди них на первом месте информационный ресурс. Во-первых, предлагается проанализировать, выявить тот внутренний механизм, благодаря которому стереотипы сохраняют своё влияние. Что лежит в основе стереотипов - действия средств массовой информации, семейные традиции, влияние групп, коллективов, к которым принадлежит данный индивид? Во-вторых, как же изменить стереотип - в ходе социальной практики, изменения информационных потоков, идеологического, психологического влияния? Конечно же, если бы такой универсальный механизм, такой метод уже был апробирован и показал высокую эффективность, то человечество изжило бы те стереотипы, которые достались нам от прошлых веков. То есть, эффективного и признанного метода такого рода не существует. Но есть понимание того, что бороться с негативными стереотипами можно путём культурной экспансии любого рода, поскольку культура априори противостоит негативным стереотипам. Кроме этого, важно выявлять групповые стереотипы как наиболее распространённые и влиятельные и целенаправленно работать именно с ними. Уместно и обращение к языку, поскольку здесь имеется возможность демонстрации зависимости негативных стереотипов от некогда сформировавшихся понятий, дефиниций. Более того, унизительные, негативные ярлыки могут быть дезавуированы не только «сущностным» способом, путём формулирования рациональных аргументов, но и путём классической коммуникации, что значит- воспитания толерантности, желания и возможности понимания, информационной сдержанностью и предложением альтернативных позиций.

Вообще говоря, стереотип - это приспособление человека к действующим нормам. Если я (мы) застаю мир именно таким, то я действую в рамках сложившихся ценностей и идеалов. Если же я захочу изменить этот мир, то я неизбежно вступаю в конфликт с окружающим большинством. Причём здесь действует и иная закономерность: чем более я (мы) отстаиваю действующие стереотипы (как негативные, так и позитивные), тем с большим предубеждением я (мы) отношусь к позиции «чужих» групп. Степень поддержки собственных стереотипов обратно пропорциональна степени принятия стереотипов чужих. Возникает высокая степень нетерпимости, снизить градус которой можно либо средствами сугубо правовыми (подчёркнутое уважение к закону), либо психологическими, информационными, политико-идеологическими.

Практика политической жизни в нашей стране достаточно недвусмысленно фиксирует истинность приведённых суждений. Скажем, в рамках деятельности тех или иных оппозиционных групп присутствует высокая степень принятия (защиты) собственных взглядов и непринятие взглядов политических визави. Отсутствует желание найти компромиссное решение. Причём чем ожесточённее позиция, тем выше неприятие мнений тех, то придерживается иных убеждений. По ходу полемики формируются соответствующие ярлыки (вроде «красно-коричневых»), эти ярлыки превращаются в политические аксиомы и новое поколение оппозиционных политиков воспринимает их именно как аксиомы, а не ярлыки. То есть, формируется стереотип уже нового порядка и уровня.

Из этого же смыслового ряда - стереотип о «советскости» современной белорусской политико-экономической практики. Конечно же, ни советский строй, ни советское прошлое в целом реанимировать не получится, даже если такое желание есть. Но ведь нельзя забывать, что советский строй связывается со стереотипами самого разного рода, как позитивными, так и негативными. Эти стереотипы живут у нас и тогда, когда старшее поколение ностальгирует по молодости, и тогда, когда вспоминаются очевидные социальные достижения того периода. Причём эта тенденция набирает силу, о чём свидетельствуют социологические опросы, как в России, так и у нас. И здесь главное не только в сравнении покупательной способности рубля тогда и сейчас, сколько в желании сохранить атмосферу стабильности того времени, ощущение оптимизма, уверенности в завтрашнем дне. Негативные же (реальные) стереотипы того времени вспоминаются всякий раз, когда возникает потребность в аргументах политического свойства, как правило, уничижительного («совок»).

Конечно же, коммуникация - это процесс не только дня сегодняшнего, но именно сегодня с ним связывают самые большие надежды в рамках переустройства, развития общества. То ли потому, что иные ресурсы исчерпаны, то ли в связи с тем, что атомизация общества достигла угрожающих размеров и большинство понимает: чтобы выжить, надо говорить и понимать. Будем и говорить, и понимать - тем самым мы не избегнем стереотипов, но можем исключить ненужные негативные крайности в нашей жизни.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >