Вселенское и национальное: Вл. Соловьёв и В.В. Розанов

Конечно же, понятия «вселенское» и «национальное» - условны. Владимир Соловьёв очень, русский писатель, подлинно национальный философ, несмотря на экуменические идеи, тягу к католической системе ценностей, упрёки в том, что он «окатоличился» и вообще «либерал» в западном, классическом духе. В.В.Розанов - мыслитель широкого, подлинно мирового масштаба и характера и речь в этом контексте идёт не только о его религиозных (фактически вселенских) идеях. Скорее, «вселенскость» Розанова можно и нужно связать с уходом от узкодогматической постановки важнейших мировоззренческих вопросов, его диалектикой, настолько живой и органично противоречивой, что бывает затруднительно выделить и обозначить исходные, узловые пункты мышления философа. Вместе с тем, есть смысл обозначить именно такие приоритеты. Задача данной статьи - показать, что вселенскость и национальный контекст - вовсе не противоречивые понятия. Точнее, внутренняя логика противоречий, имеющих место в теоретических поисках, как Владимира Сергеевича, так и Василия Васильевича- это проявление специфически русского понимания взаимосвязи этих категорий, основанных на этических, прежде всего дефинициях. Соловьёв из задуманной им трилогии успел написать лишь «Оправдание добра», но далеко не случайно, что первоначально написана была всё же этическая, прежде всего, система. Василий Розанов всю жизнь писал о «мимолётном», собирал «опавшие листья» (мысли), но несложно заметить, что все они, эти мысли, связаны, главным образом всё с тем же этическим контекстом. И сопровождают эти мысли такие категории экзистенциального толка, как «боль», «страдание», «тоска», а ещё критический пафос, желание найти смысл новой религии, нового миросозерцания, но нового в контексте традиций и пережитой истории. Вселенское и национальное - это две стороны одного и того же процесса, связанного с болезненным пониманием проблем, в рамках которых длится жизнь России, желанием что-то сделать для того, чтобы исправить, помочь, как минимум, «сопережить» и внутренним убеждением в том, что это фактически невозможно. Странная судьба национальной культуры: быть великой, связанной с мировой культурой, достигшей небывалых высот и, в то же время, вызывающей протест из-за «пролонгирования» убогости, топтания на месте, решения всё тех же проблем, всё тех же проклятых вопросов.

Если сравнить «просто» жизненный путь Вл.Соловьёва и В.В. Розанова, то покажется, что это совершенно разные пути-дороги. В самом деле, один - отшельник, не имеющий семьи и дома, бессребреник, отдающий зимой шубу нищему и возвращающийся в гостиницу, дрожа от холода. Другой - примерный семьянин, который терпеть не мог ремонта и потому каждый раз переезжал в новый дом. Один если и вспоминал о женщине, то это была бесплотная София, символ мудрости, позже ставшая прообразом блоковской незнакомки. Другой пережил тяжелейший развод (кстати, с бывшей женой Ф.Достоевского), потом нашёл свою Варвару («колеблющуюся дорическую колонну»), «родил» четырёх детей, судьбе которых, попавших в послереволюционное лихолетье, не позавидуешь. Один, погружённый в мировые проблемы (мировое добро и такое же зло, судьба церквей, мечты о Богоче- ловечестве) и второй, тяготеющий к «животному», «мечте в щёлку» (подглядывании как за конкретным человеком, так и за миром, у которого есть своё «вымя»). Словом, отличий масса. И всё же несложно видеть то общее, что объединяет двух великих людей России. Это, главным образом, диалектика всё того же вселенского и национального. Акценты разные, но суть одна. Вот Розанов: если вы будете когда- нибудь меня вспоминать, то вспоминайте только с моей семьёй, что я без жены и детей. Вот Соловьёв: что такое отдельный человек вне контекста его единения с Божественным высшим началом? Оба, кстати, умерли в дороге. Соловьёв в имении своего друга, кн.Трубецкого, а Розанова просто ограбили, избили и он замерзал на улице, повторяя своё известное: «Кашки хочется, милого творожку». Вот этот «милый творожок» многое объясняет: и в национальном характере, и в постановке вселенских проблем. Розанов умер в монастыре, где его приютил П.Флоренский, и в бреду мысли были всё те же: о голоде, о России, о детях, о его книгах. Оба мыслителя были именно мыслителями, для которых мысль всегда первична, для которых «думание» было смыслом существования. Забери у Соловьёва и Розанова вот это «думание», оставь им дома, почёт, звания, так ведь ничего тогда от них не останется. Напряжённый интеллектуальный труд во имя тех идей, которые казались важнейшими - смысл и цель существования. Хотя - Василий Васильевич, когда насобирал 40 тысяч рублей и оповестил об этом общественность публично, гордился этим. Всем памятно известное замечание Розанова о его приходно-расходных книгах, которые стоят писем Тургенева к Полине Виардо (та же страсть, желание, чтобы всё «сошлось» и подлинное счастье, когда всё получилось). А Соловьёв в это время кормил птиц, которые прилетали к нему в открытую форточку гостиницы (где бы, он не жил) и клевали с рук. Разные? Конечно, разные. Но дух творчества, интеллектуальный пафос, единство «общего» и «частного» в мышлении были столь мощными, что закрывали любые внешние отличия.

Владимир Соловьёв ушёл из жизни раньше, в 1900-м году, «не дождавшись» событий 1917 года. Возможно, именно поэтому у него немного замечаний по поводу той катастрофы, которая свалилась на родину. Он был «разочарованный странник», человек, понявший неэффективность тех идей, которые защищал большую часть жизни. Скажем, теократическая утопия, социально-религиозный идеал (лишь одна деталь: светская власть должна принадлежать русскому царю, религиозная - римскому папе). Да, «чудачество великого ума», как писали современники. Да, желание практически осуществить теократический идеал, но, по большому счёту, сегодня он выглядит вполне жизнеспособным, особенно в рамках террористических атак и связанным с ними межконфессиональным контекстом. Жизнеспособным в плане тех идей интегративного характера, о которых столь много говорят теоретики уже 21 века. Соловьёв с горечью писал, что «историческая драма сыграна и остался ещё один эпилог», по отношению к его собственной жизни всё так и произошло. Но вот пресловутая «судьба идей», в частности, теократическая идея, может быть востребована. Кто-то защищает монархические идеи, где-то вызревает желание найти общий язык между лидерами и паствой конфессий христианского толка, но суть одна. Вообще сегодня заметна тяга к интегративным концепциям разного плана, междисциплинарности не просто как теоретическому заимствованию достижений иных наук, а новой философии, связанной с объединением на различных платформах и созданию не синкретической системы, а новой - единой, цельной - органической системы на основе накопленных достижений.

Розанов пострадал от Молоха революции, но послушайте его заветы именно вселенского и национального характера: «Счастливую и великую родину любить, не велика вещь. Мы её должны любить, именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна». И далее: именно когда наша «мать» пьяна, лежит и вся запуталась в грехе, мы и не должны отходить от неё. Народ наш, говорил и писал мыслитель, может и плох, но это наш народ и это решает всё. Родина - мать, это важнейшая констатация. Вот Розанов «ругает Россию», таких замечаний в его произведениях масса. Но что важно: это критика «за», но не против. Критика с целью сделать так, чтобы стало лучше, стало по-другому. И всегда звучит главный мотив: Россия великая, её жизнь может быть иной, вселенское не отделить от национального.

Соловьёв ощущал своё пророчество как завет, наказ, призыв, смысл существования. Он- пророк. Не вузовский профессор (после изгнания из университета в 1881 году он нигде не работал всю оставшуюся жизнь). Не общественный деятель (если и возвышал он голос, то это был голос всё того же пророка, указывающего выход из тупика социальных противоречий). Не политик, не редактор, хотя - публицист. Он призван явить миру истину, причём он ощущал в себе силу сказать что-то новое и был уверен, что это новое связано с религиозным идеалом, воплотившимся в Богочеловечестве и явившемся в форме теократии. А вот Розанов был далёк от пророчества, и вообще каких бы то ни было вселенских» заявлений. Обратите внимание на названия работ мыслителей. Вот Соловьёв: «Философские основы цельного знания», «Национальный вопрос в России», «Чтения о Богочеловечестве», «Оправдание добра» и т.д. А вот Розанов: «Мимолётное», «Опавшие литья», «Уединённое». У Соловьёва «Красота в природе», а у Розанова «Бородатые Венеры древности». Даже внешний вид: Владимир Сергеевич сразу же запоминался своими длинными волосами, худобой, аскетизмом и внутренним и внешним, а Василий Васильевич - всё больше юродивый, Н.Лосскому, например, не нравилось, что он «подглядывал» и «пришепётывал», а З.Гиппиус в своих памятных воспоминаниях говорила как о его выдающемся даре слова, так и о «не эстетических» характеристиках. Но вселенское в деятельности обоих мыслителей, несмотря на различия, вновь выходило на первый план. Скажем, у Розанова это человечность, гуманизм, к каким бы сюжетам он не обращался. Он стремился понять и чаще всего понимал, даже если это понимание вызывало протест. Доминанты жизни и творчества Розанова общеизвестны: богоборчество, увлечение Египтом, античностью, семейным и «половым» вопросом, но всегда есть, присутствовало основное: сопричастность России, людям России даже тогда, когда характеристики этих людей были далеки от апологетических. Розанов любил эпатаж, но за любыми эпатажными выходками сквозило, виднелось всё то же: грусть, нежность, страдание. «Какой вы хотели бы, чтобы вам поставили памятник? - Только один: показывающий зрителю кукиш». Это Розанов. И он же: когда «понесут» (хоронить), обязательно подниму коленки и попрошу закурить. А что на деле: голодный, упал на улице, его обокрали, забрав последнее, он даже плакать не мог. Принесли в монастырь, там он и умер с мыслями всё о том же «милом творожке». Интересно: Соловьёв в одной из статей назвал Розанова Иудушкой Головлёвым, но это всё же было, на наш взгляд несправедливо. Разве что надо принять во внимание, что Владимир Сергеевич защищал вопросы веры, а здесь компромисс был невозможен. К слову, о вере.

В.Розанов зарекомендовал себя как ересиарх и не случайна попытка отлучения его от церкви, предпринятая в 1917 году: здесь лишь революция помешала. Примеров «отступничества» от канонов много, напомним лишь один. В статье «Об Иисусе сладчайшем» мыслитель задавал неожиданный вопрос: почему Христос никогда не смеялся? Ответ был такой: он пришёл в мир, чтобы умереть, какое здесь может быть веселье. Но суть глубже: христианство - религия смерти и дело здесь не только в трагической фигуре Спасителя. Речь идёт о более важных вещах: давлении догматов и догматизма, утрате живой церкви, игнорирование вопросов пола и семьи. Дайте мне только любящую семью, писал Розанов, и я из этой ячейки построю вам вечное социальное здание. А чего стоит известный призыв Василия Васильевича запирать новобрачных на первую ночь в алтаре - вот где истинное единение, как с церковью, так и с природой. А повелевать природой можно только одним способом - повинуясь ей. Вопрос пола, семьи - вселенский вопрос, единый для всего человечества. Но это же - религиозный вопрос, поскольку надо не только констатировать некие проблемы и идеалы, но и «пересоздавать» мир. Его заслуги в обращении внимания на проблемы семьи, развода, статуса незаконнорождённых детей несомненны. И здесь он всегда на стороне тех, кто унижен, кто страдает, у кого проблемы захлёстывают желание жить. И, если не надо, он не стесняется в выражениях, критикуя и церковь, и её чиновников. Муж бьёт жену, а ей священник говорит: «Терпи». Не надо терпеть, восклицает Розанов, наше национальное долготерпение превысило все мыслимые пороги.

Преследовался со стороны официальной церкви и В.С.Соловьёв, достаточно вспомнить позицию обер-прокурора Святейшего Синода К.П.Победоносцева, многозначительно восклицавшего, что «Соловьёв - человек с идеями». А в одном из писем императору Константин Петрович выражал сожаление, что у такого замечательного человека, как ректор МГУ, воспитатель наследника историк С.М.Соловьёв и такой сын. Да, идеи Владимира Сергеевича могли вызвать недовольство, чего стоит мысль о важности реального воплощения царства Божия на земле путём объединения церквей и слияния усилий земных владык. Соловьёв стремился к воплощению в жизнь «духовного общества» и эту его подлинно вселенскую идею необходимо признать и актуальной и важной в контексте уже современной жизни. Общество должно быть проникнуто религиозным, этическим идеалом, не должно быть засилья «государственного начала», личность должна быть раскрепощена и здесь явно правы критики современного Соловьёву времени, бичующие язвы капиталистического общества.

Важно и следующее: это в национальной традиции - быть ересиархом. Сколько выдающихся русских людей не принимали господствующую точку зрения, искали свою веру, собственный путь к Богу. Их перечисление заняло бы не одну страницу, но здесь важно отметить, что это именно та национальная характеристика, которая прямо смыкается с поисками вселенского идеала.

А что же с будущим России, какие видения посещали Розанова и Соловьёва применительно к ближайшему историческому периоду? Как они решали проблему перспектив, имел ли место спор между либеральными и консервативными идеями? Спора не было, хотя непонимание присутствовало. Допустим, экуменические идеи Соловьёва Розанов прямо называл «предательством». Вот Чаадаева с его симпатией к католицизму он принимал и оправдывал, а Соловьёва - нет. Но идеи Владимира Сергеевича сложно свести исключительно к прокатолическим симпатиям. Проблема шире: в реализации идеала свободной теократии, реальном осуществлении этого подлинно вселенского проекта, интеграционного по сути, как духовного порядка, так и порядка государственно-национального. Здесь же идея об особой роли России в мире, восходящая к славянофильским концепциям, хотя сам Соловьёв сделал чрезвычайно много для критики славянофильских идей. В 1894 году мыслитель пишет известное стихотворение «Панмонго- лизм», где утверждает беду от накатывающей на Европу «жёлтой опасности». «О Русь, забудь былую славу //Орёл двуглавый сокрушён // И жёлтым детям на забаву // Даны клочки твоих знамён». Несложно сформулировать спорную аналогию между «жёлтой опасностью» и современными миграционными процессами в ряде стран Европы. К этому стоит добавить, что разочарование Соловьёвым концепцией «свободной теократии» вовсе не означало отказ от идеи базовой, основополагающей: реального воплощения в мире царства Божия со всеми его теократическими атрибутами.

Розанову вселенское виделось в форме вечного противостояния добра и зла. Убивать ради лучшей жизни нельзя, из зла никогда не появится добро - это о зверствах революции и гражданского противостояния. Философ возражает и против ненависти, на основе которой ниспровергается старое (иногда справедливо, но чаще - нет), поскольку ненависть разрушительна и бесплодна, на ней ничего построить нельзя. В том числе и поэтому, полагал он, у революции нет будущего, а вот у России тех, кто строил, пахал, возводил, завоёвывал - оно будет всегда. Разрушение привычного уклада жизни после 1917 года воспринималось, прежде всего, как личная трагедия. Как трагедия семьи, близких людей. Но это - вообще форма розановского восприятия действительности (через конкретное, через личное, через мелочи бытия). Мыслитель не сочинял утопий, не был пафосным, да и какой мог быть пафос в ситуации, когда семья умирала с голода. Но Розанов никуда не сбежал, как сбежали, например, Мережковские, Розанов переживал вместе со страной весь ужас происходящего. Не пережил. Остался в прошлом, принадлежа нам только идеями.

А что сегодня, каковы смысловые приоритеты при обращении к идеям выдающихся российских мыслителей? Первый из таких приоритетов: у нас есть своя интеллектуальная традиция, пусть с элементами «юродства», но это именно свой путь и своя линия. Соловьёва часто называли «западником», на Западе, наряду с Н.Бердяевым он почитается как один из крупнейших русских философов, однако ни у кого нет сомнений в том, что перед нами - творчество русского человека. Точно также В.Розанов: мучительное самоистязание в форме словесной эквилибристики воспринимается как русское самоистязание и в этом смысле он близок классикам жанра, например, Ф.Достоевскому. Здесь не надо искать существенные признаки понятия «русскость» применительно к их творчеству. Это, кстати, скорее проблема белорусских авторов - здесь выделить «белорусскость» достаточно сложно, а привычные клише, связанные с понятиями «заняпад», «мост между Востоком и Западом» и прочее мало кого убеждают в самостоятельности этого интеллектуального течения. Но это отдельная тема.

Второй приоритет: неотделимость национального контекста от контекста глобального. Вообще здесь налицо парадокс такого плана: мыслители перед нами глубоко национальные, однако проблематика их рассуждений носит планетарный характер. А средства выражения мысли могут использоваться совершенно разные: от классических силлогистических упражнений (В. Соловьёв) до «разорванных» экзистенциальных предчувствий (В.Розанов). Главный вопрос для обоих - вопрос религиозный, но он понимается в разных масштабах и разных плоскостях. А, между тем, есть общее как в попытке В.Соловьёва построить новый, экуменический мир, так и в апелляции В.Розанова к простому деревенскому «попику». Что здесь общее? Вера, конечно, но этой констатации мало. Общее во внутреннем родстве душ, для которых есть вечные, незыблемые истины, есть этический кодекс, который нерушим, есть понимание важности страдания и боли как предпосылке жизни вообще. А эти, планетарные вопросы есть следствие (причина?) вопросов национальных, здесь возникает такая сложная связь чувств и мыслей, в рамках которых сразу же вспоминается одно из известных замечания Василия Розанова: «Посмотришь на русского человека острым глазком. Посмотрит он на тебя острым глазком. И всё понятно. И ничего больше не надо» (цитирую вольно).

И такое замечание: в основе всё же лежит фактор национального характера. Да, диалектика национального и планетарного, однако в основе - русский человек, русский характер, русская мысль со всеми её противоречиями, сложностями, непонятным мудрствованием и наивными пророчествами. Вот иногда говорят: «Соловьёв - национальный Кант (или Гегель)», а Розанов - «национальный Ницше». Возможно, сравнения и уместны, но бесспорно и то, что они сказали именно своё слово. Вообще эта тенденция - искать параллели, соотносить национальные имена с именами великих людей в иных странах, конечно, может быть интересной, но важнее всё же другое. Они не «вторичны», они первичны. В том смысле, что оригинальны, самостоятельны, свободны и системны даже тогда, когда констатируется «отсутствие системы» (во взглядах). И речь здесь не о том, что вот есть некая «идея», которую можно активно использовать и сегодня. Важен сам строй мышления, даже жизнь, которая - метафизически - тоже есть мышление. Они мыслили на русской земле, опираясь на нашу русскую традицию, они принадлежат этой земле, сколь бы «западными» или «восточными» не провозглашались их взгляды.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >