Право в контексте новой исторической культуры

По сути дела, каждая новая историческая эпоха предлагает новое содержание исторической культуры. Здесь «историческая культура» - это не различные варианты культуры, как таковой, как единства материальных и духовных результатов нашей деятельности. Речь идёт о том, что именно история задаёт культуре тот контекст, благодаря которой мы и различаем типы культуры, определяем сущность культурного своеобразия эпохи, выстраиваем иерархию ценностей, определяемся с собственной идентичностью.

Но что это значит - «история задаёт контекст»? Скажем, способ мышления определяется характером исторической эпохи, историей. В частности, эпоха, пережившая увлечение постмодернизмом не может ограничиваться исключительно просветительскими идеалами. А во времена, содержанием которых в мировоззренческом аспекте стало господство атеизма, способы и формы миропонимания вряд ли будут похожи на те, которые осуществляются в теократических обществах. Как писал в одной из своих работ Эрих Фромм, «В XIX веке проблема состояла в том, что Бог мёртв; в XX в. проблема в том, что мёртв человек. В XIX бесчеловечность означала жестокость, в XX веке она означает шизоидное самоотчуждение» [1,480].

Историческая культура обладает такими характеристиками, как выбор идеала, мало того, этот идеал носит сугубо исторический характер. Его суть определяет культурный фон эпохи, естественно, что возможно и даже обязательно обратное влияние: эпоха определяет идеал. Например, в нынешнее время представители культуры стараются не апеллировать к фигурам, персонажам ещё недавнего прошлого. Культовая фигура советских времён, Павел Корчагин как идеал молодёжных движений, молодёжной политики сегодня большинством воспринимается как нонсенс и вовсе не потому, что сам герой писателя Николая Островского плох, нехорош. Как раз наоборот, он слишком ригористичен, слишком идеалистичен, слишком прямолинеен и твёрд в убеждениях, а нынешняя эпоха требует новых героев, иных героев, лишённых как идеализма, твёрдости в убеждениях, так и ригористичности. Герои во многом определяют историческую культуру того или иного времени, имеет место и обратный процесс. Для советской эпохи приоритетным был герой-воин, герой-солдат, герой-победитель в военных действиях. Далеко не случайно, что и ныне в нашем обществе на первом месте те наши предшественники, кто отстоял мир, кто отстоял страну, кто с оружием в руках защищал Родину. Осуществите мысленный переход в дореволюционную эпоху (начало XX века), можно ли сказать то же самое про деятелей, героев той поры? С некоторым усилием, со многими условиями. И это понятно: тогда на первом плане были иные герои: герои-реформаторы (Столыпин), герои-философы (Владимир Соловьёв), даже герои-политики, которых сонм, а ещё псевдо герои, вроде Григория Распутина и фрейлины Вырубовой.

Несколько иной аспект этой проблемы в своё время затрагивал и Ф.Достоевский в «Бесах»: любое смутное время или перехода к новому рождает новых людей, правда, писатель квалифицировал их таким не политкорректным понятием, как «сволочь». Сволочь здесь - разрушители, люди, «не имеющие признака мысли», выражающие лишь смутное беспокойство и нетерпение. И это, отметим мы, тоже выражение некой исторической культуры, во всяком случае, какого-то её сегмента. «Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы.., поэты с направлением из столицы, поэты взамен направления и таланта в поддёвках и смазных сапогах, майоры и полковники, смеющиеся над бессмысленностью своего звания и за лишний рубль готовые тотчас же снять свою шпагу и улизнуть в писаря на железную дорогу, генералы, перебежавшие в адвокаты, развитые посредники, развивающиеся купчики, бесчисленные семинаристы, женщины, изображающие собою женский вопрос - всё это вдруг взяло у нас полный верх...» [2,6]. Но это - неизбежный процесс, неизбежный в том смысле, что «женщины, изображающие собою женский вопрос» есть отражение потребностей эпохи, рождающегося нового общества, вне зависимости от того, что это за общество, и что за потребности.

Между культурой и историей сложная взаимосвязь. Культура формирует образ исторического прошлого, наше понимание этого прошлого, но историческое прошлое делает возможной именно данный тип культуры. Культура «питается» историей, но история - это именно тот ингредиент, без которого культура теряет цвет, вес и плотность. Особенности культурной жизни обуславливают манеру думать, способы мышления, вносят изменения в языковую практику, коммуникативные процессы, но столь же очевидно и иное: за всеми этими и иными процессами можно усмотреть характер прошлого, воплотившийся в традиции и предание. Прошлое формирует ментальный код общества, его вербальную систему, однако понятно, что тот же ментальный код позволяет нам выделить в прошлом существенное и несущественное, отличительное и неотличительное. Причём принципиально то, что на каждом новом витке культурного строительства образуются новый типы взаимоотношений, что связано как с нашим новым, иным прочтением прошлого, его иными оценками, так и содержательным полем самой современности.

Одной из принципиальных особенностей современной исторической культуры является процесс «вторжения права в процесс понимания прошлого». Так, во всяком случае, заявил на последнем историческом конгрессе в Голландии в 2010 году немецкий историк И.Рюзен, и с ним согласилось большинство присутствующих специалистов [3,27]. Но прежде, чем мы обратимся к этому, современному контексту, заметим, что в отечественной традиции существовало, да и существует в определённой степени некое пренебрежение правом среди историков, да и иных представителей гуманитарного (не правового) знания.

В.О. Ключевский, задумываясь над этим фактом, в своё время оправдывался так: «Не я виноват, что в русской истории мало обращаю внимания на право: меня приучила к тому русская жизнь, не признававшая никакого права» [3,424]. Б.Н. Чичерин, известнейший русский конституционалист, либерал, историк, готовя записку царю о задачах нового царствования (1881 год), эту же проблему охарактеризовал так: «Если есть начало, которое в течение всей русской истории было в загоне, так это именно право. Поэтому оно имеет так мало корней в русском духе. Никто у нас не стоит за свои права и всякий готов ими поступиться. Ныне русское общество менее чем когда-либо расположено требовать себе прав. Можно предсказать, что если России суждено вступить на конституционный путь, то это будет лишь тогда, когда сама верховная власть увидит в этом общественную потребность и по собственному почину поведёт её к политической свободе» [5, 117]. Вспомним ещё М.Н.Каткова, рассуждавшего на тему, «кто главнее», царь или закон. По всем современным (вторая половина XIX века) требованиям, «главнее» закон, именно ему отдают приоритет развитые государства Европы. Однако, по мнению известнейшего охранителя устоев, как раз за царём, правда. Причина очевидна: «Царь, по истинному о нём понятию, есть глава и душа царства. Но вы возразите мне, что душой государства должен быть закон. Закон необходим, достаточен, благотворен; но закон в хартиях и книгах есть мёртвая буква: ибо сколько раз можно наблюдать в царствах, что закон в книге осуждает и наказывает преступление, а между тем преступление совершается и остаётся ненаказанным; закон в книге благоустрояет общественные звания и дела, а между тем они расстраиваются. Закон, мёртвый в книге, оживает в деяниях; а верховный государственный деятель и возбудитель подчинённых деятелей есть царь» [6, 118]. Несложно заметить основную мысль у столь разных по «направлению» мыслителей: констатация пренебрежения правом, фактического отсутствия права не только в практических действиях, но и как предмета мысли, констатация чрезвычайно настороженного отношения к праву. Право не входило в контекст исторической культуры того периода. Но это - одна из особенностей исторической культуры второй половины XIX века, да и, конечно, не только этого периода применительно к отечественной действительности. Тот же Б.Н. Чичерин в цитируемой выше записке замечал, что «Древняя Русь, например, не понимала, как может быть поводом к судебному иску брань, не причиняющая ни личного, ни имущественного вреда». К слову и сегодня среди историков не прослеживается широкого интереса к изучению права как элемента исторической культуры. Внимание (в аспекте изучения истории права, сущности права) уделяется разного рода реформам, характеру государственного устройства, словом, эмпирической цепи событий. Но рассмотрение (и осмысление) роли права в контексте той или иной исторической культуры остаётся задачей завтрашнего дня. Но вернёмся к дню сегодняшнему.

Чтобы проиллюстрировать, каким образом право становится важнейшим элементом современной исторической культуры, достаточно привести несколько показательных примеров. Например, обратимся к известному законодательному акту, принятому обеими палатами французского парламента в декабре 2011 - январе 2012 года. Как известно, французские законодатели ввели ответственность за отрицание геноцида армян со стороны Турецкой империи - один год заключения и 45 тысяч евро штрафа. Что означает данный акт в рассматриваемом нами контексте? То, что право является мощным компонентом понимания исторического прошлого, мало того, защиты этого прошлого и даже интерпретации этого прошлого. Но обратите внимание, сколь противоречиво такого рода решение. Скажем, критики действий французского правительство тут же заговорили о нарушении прав на свободу выражения мнений, отсутствии пропорциональности между преступлением и наказанием, нарушении компетенции парламента и отсутствие ясности в формулировке. И действительно, спор о том, где начинаются права одного человека (группы лиц, государства) и заканчиваются права другого человека (группы лиц, государства) может быть бесконечным. Где заканчивается право и начинается, скажем, политика? В теоретическом плане провести такого рода водораздел затруднительно, часто невозможно. Но к гносеологической проблематике мы ещё вернёмся, сейчас же заметим, что сегодня многое «упирается» именно в историю. Как заявил один из руководителей известной организации «Репортёры без границ», «Французский парламент не был уполномочен Конституцией, определять исторический факт». Не был уполномочен, но определил.

Обратимся к иному примеру: как-то пришлось услышать аргументацию заинтересованных лиц по поводу сути известного военного конфликта между Грузией и Россией, произошедшего несколько лет тому назад. Диспутант с грузинской стороны утверждал, что правда на стороне его страны, поскольку основополагающим принципом международного права является принцип территориальной целостности государства. Грузия и защищала эту целостность всеми доступными ей средствами. На что ему отвечал представитель российской стороны, апеллирующий к праву наций на самоопределение, как к основному, базовому принципу. Вот и республики, ранее входившие в состав Грузии, воспользовались этим фундаментальным правом, а Россия всего лишь встала на сторону «страдательной» стороны. Вопрос, таким образом, становится в такую плоскость: есть ли, существует иерархия правовых актов, которая позволила бы принять сторону либо одной, либо другой стороны? Что по этому поводу говорит международное право? Международное право не даёт по этому поводу каких-то ясных и определённых ответов. Казуистика юриспруденции и сегодня является её сильнейшим и определяющим качеством. А в этой ситуации правым оказывается тот, кто сильнее, кто обладает большинством голосов в случае голосования по спорным вопросам, словом, кто более настойчив и обладает большим потенциалом для защиты именно своей точки зрения.

Подтверждение этому мы найдём, обратившись к деятельности Международного суда в Гааге. Даже абстрагируясь от собственно правовых коллизий, понятно, что меньше всего - это беспристрастный юридический процесс, это - процесс и исторический, и политический. В частности, суд даёт оценку действиям государственных деятелей суверенных государств, тех деятелей, которые защищали эту суверенность, опираясь на законы, конституцию этого государства. Вспомним, к примеру, судьбу Слободана Милошевича, последнего президента Югославии. Сегодня уже очевидны пристрастия суда, заметно, кто является постоянным участником процессов, как несложно предположить и будущих субъектов той или иной тяжбы.

А известнейший процесс по итогам второй мировой войны в Нюрнберге, когда заслуженное наказание понесли фашистские палачи? Сегодня раздаются голоса, что это был не легитимный процесс, поскольку, в частности, победители осудили побеждённых, а о какой беспристрастности можно говорить в этой ситуации? Более того, сами победители совершали поступки, которые вполне могли быть предметом отдельного судебного разбирательства, скажем, налёты союзной авиации на немецкие города в последний период войны - кому и зачем были нужны столь чудовищные жертвы среди мирного населения? Да и события в Катыни - в этом же смысловом ряду.

Уже приведённые примеры демонстрируют, что, начиная со второй половины XX века, право не просто становится важнейшей характеристикой исторической культуры этого периода, оно во многом определяет и современные действия подобного рода, современные оценки событий. Возьмём известный список лиц, граждан нашего государства, которым запрещён въезд, в страны еврозоны: это тот же процесс, то есть процесс, в основе которого лежит попытка правовыми средствами решить политические, да и исторические проблемы. Потому что оценка событий, произошедших в Беларуси в последние 20 лет - это и оценка сути исторических изменений, и характера проводимых реформ. Очень пристрастная оценка, чрезвычайно субъективное прочтение сути происходивших и происходящих событий. Закономерно возникает вопрос: насколько правомерны такие попытки и чего мы можем ждать в дальнейшем от такого хода развития событий, такого понимания современной исторической культуры? Здесь мы можем лишь повторить сказанное: право в XX веке и в веке нынешнем становится мощным фактором, формирующем оценки исторического прошлого, характер этого прошлого, в том числе и недавнего прошлого.

Причина обращения к праву как приоритетному инструменту понимания (и оценки) прошлого понятна: это желание придать максимально возможную форму объективности, беспристрастности, отстранённости принимаемым решениям. С формальной стороны право выступает атрибутом подлинно демократических ценностей, которым априори чуждо банальное сведение счётов и преследование неких личных (групповых, клановых) целей. И даже если мы согласимся с тем, что авторами подобных проектов и подобных действий руководят исключительно гуманные, либеральные, человеколюбивые намерения, мы должны констатировать, что право вовсе не может претендовать на роль абсолютного третейского судьи во взаимоотношениях между идеологическими точками зрения и их представителями, противоборствующими сторонами. Право лишь в очень определённых пределах может претендовать на исчёрпывающий арбитраж в вопросах такого рода (политических, мировоззренческих, иных). Скажем, тот же Нюрнбергский процесс: решение его многими сторонами оспаривается до сих пор и, надо признать, некоторые правовые основания, как отмечалось, для этого есть. Однако для большинства участников этого процесса было ясно: степень совершённых злодеяний столь беспрецедентна, что оценка могла быть только такой, которая и имела место. Причём важно и то, что решения Нюрнбергского трибунала до сих пор остаются основной правовой базой для нашего понимания феномена фашизма и соответствующего отношения к нему. Другими словами, общественное согласие по принципиальным вопросам большинства участников процесса есть необходимая предпосылка принятия тех решений, которые не будут дезавуированы потомками. Не буква закона, точнее, не только буква закона, но и его дух здесь являются приоритетными. Кстати, Николай Бердяев, размышляя в одной из своих работ («Смысл истории») о похожих процессах, говорил так: да, закон, факт, объективный процесс могут считаться неким базисом, основанием наших мыслей. Но нельзя отрицать и наличие такого феномена в истории, как «душа». Что такое «закон» без «души»? Как будто развитие всегда прямолинейно, как будто его можно уложить в «прокрустово ложе» раз и навсегда определённых схем, как будто нет тайны там, где апеллируют к закону. Некоторые юристы-концептуалисты, между прочим, так же не отрицают возможностей такого подхода, в этом контексте мы можем вспомнить психологическую теорию права Льва Петра- жицкого. Но это - отдельная тема.

Попытки же абсолютизировать право, представить его беспристрастным методом, инструментом в руках тех, кто взял на себя столь тяжёлую историческую ответственность, напоминают усилия Сизифа, толкающего свой камень в гору из века в век. Уже достаточно давно Томас Гоббс пытался придать праву черты геометрии, самой точной и беспристрастной среди наук, за ним следовали представители юридического позитивизма, пытающиеся «вывести» право из среды гуманитарных наук с их всепобеждающей субъективностью, однако нужных результатов подобные попытки не принесли, и принести не могли. Право - очень человеческая наука, абстрагируясь, в частности, от личности судьи решение по тому или иному делу принять невозможно. И тогда закономерно встаёт вопрос классического толка: а судьи кто?

Отвлечёмся на минуту. В средние века в Западной Европе были популярны так называемые процессы ведьм, в той же Германии, как полагает немецкий историк И.Шерр, за весь XVI век сожгли и удавили немало - немного - около 100 тысяч человек (цифра, видимо, завышена) [7, 493]. «Немец всё любит делать методично, - меланхолично замечает по этому поводу историк, - он и безумствует, если можно так выразиться научным образом». Речь, как понимает читатель, идёт о праве, о правовом механизме «сопровождения» процессов ведьм, последняя из которых по приговору суда была сожжена в 1782 году в

Вюрцбурге, её обвинили и уличили в том, что посредством колдовства «она сделал ребёнка хромым, и заставила его выплёвывать булавки». Так вот, немецкими юристами, инквизиторами той поры была сочинена толстейшая книга «Молот колдунов», одна из частей которых была предназначена для судей и содержала наставления, как вести себя во время процесса, что инкриминировать ведьмам, здесь же разрешался и вопрос о подсудности. Конкретнее, колдовство должно было подлежать как светским, так и духовным судам, так как оно соединяется с ересью. Не будем дальше комментировать это действительно увлекательное и бесстыдное, жесточайшее действо, заметим лишь следующее. Отечественная традиция, в основе которой лежало пренебрежение правом, никогда не знала столь массового и беспрецедентно жестокого умерщвления людей, главным образом, женщин, по приговору именно суда, даже с учётом того, что цифра казнённых могла быть завышена. В этом смысле все разговоры о важности правовой культуры, приоритете права, важности правового регулирования общественных отношений должны пониматься и сопровождаться соответствующими комментариями, и отсылками к конкретной исторической культуре.

Вообще говоря, известные апелляции к тому, что мы (постсоветские граждане) находимся вне правовой сферы, что правовое воспитание должно быть приоритетной национальной программой (так справедливо заявил, в частности, российский президент Д.Медведев) должно дополняться конкретно-историческим анализом, как в России, так и в иных постсоветских странах. Чтобы быть правильно, понятым приведу дискуссию с приехавшим из Германии нашим гражданином. Вспоминая свою жизнь в бывшем советском военном городке, откуда затем пришлось уехать по понятным причинам, он сетовал на то, что, на бытовом и правовом уровне наши граждане существенно отставали от немецких коллег. И мусор бросали не туда, и на дороге вели себя не так культурно, как аборигены, словом, там Европа, культура, господство права, а у нас азиатчина, бескультурье, наплевательское отношение к праву. И так было всегда, повторял он, во все века. Про отсталость спорить не буду, что отстаём по некоторым параметрам жизни, то отстаём, но вот что важно: высокая правовая культура не помешала тем же европейцам в средние века тысячами жечь ни в чём не повинных людей, да ладно, средние века. Ещё недавно фашисты детей бросали в колодцы, жгли нас целыми деревнями, в поисках примеров далеко ходить не надо, почитайте надписи на памятниках погибшим в прошлой войне. Да, мы в юриспруденции можем в чём-то отставать от правовых идеалов эпохи, но деревни на чужой территории всё же не жгли, детей и стариков, женщин массово не убивали.

Конечно, не только мы пережили столь страшные исторические травмы и не только мы озабочены тем, чтобы преодолеть их последствия максимально быстро и комфортно. Историки вообще насчитывают более 40 петиций к мировому сообществу, в основе которых лежит та или иная национальная трагедия и те или иные попытки громко заявить о своих собственных проблемах. Мы можем ещё раз вспомнить про многочисленные случаи геноцидов (к слову, Турция после упоминавшегося решения французского парламента напомнила коллегам про резню, учинённую французскими солдатами в Алжире), этноцидов, про преступления уровня и характера Холокоста, про общественные движения, которые ставят своей целью «отслеживать» историческую правду. Соответствующую комиссию учредили и россияне, целью которой, как было сказано, является отстаивание правды о Великой Отечественной войне. Историю стало модно «судить», апеллировать к ней по поводу всех спорных случаев и никого не удивляет, скажем, тот факт, что на территории Литвы в уголовном порядке преследуются люди, отрицающие советскую оккупацию этой прибалтийской страны.

Но эти констатации сути вопроса уже не меняют, наше понимание роли права, правовых коллизий в контексте современной исторической культуры можно назвать сложившимся. Характерной чертой этого процесса, во-первых, является возможность его двойственного толкования, возможность манипулирования правом в политических, идеологических целях при всём понимании важности правового инструментария в процессе познания, в ходе поиска истины, приближения к ней. Во-вторых, попытки формально «осудить» историю основываются всё же на объективной основе, то есть, отражают наше стремление максимально объективно решить тот или иной спорный вопрос. «Судят» историю не из академического интереса, «судят» потому, что на то есть объективные предпосылки. Это может быть наше ограниченное знание по тому или иному вопросу, его взаимоисключающие трактовки, к этому бы надо добавить и осознание меняющегося характера исторической культуры, что тоже способствует процессу как «осуждения», так и «оправдания». Однако характер этой объективности может быть серьёзно искажён спекуляциями, в том числе и правового характера, спекуляциями, в основе которых узко понятая целесообразность, национально понятая целесообразность, идеологически понятая целесообразность. В-третьих, сложно говорить о специфических методах права, которые могли бы быть восприняты исторической наукой и использованы в целях углубления наших знаний, методы правовой науки большинством исследователей признаны как общие, общенаучные. Но вот о специфической методологии правового характера говорить можно и нужно, поскольку юристы-концептуалисты предложили свои варианты подходов к пониманию не только правовой, но и в целом социальной действительности.

История не только вариативна, они и неисчерпаема. Этот тезис, в правдивости которого ныне мало кто сомневается, даёт возможности для выстраивания соответствующей исторической культуры, которая «определит» и наше понимание ценностей, и собственно процесс, строительства национального государства. Иногда бывает и так, что первоначально формируется наше понимание особенностей, характеристик исторической культуры, а уже затем начинается процесс национального строительства. Так произошло, например, в Абхазии, где в 2007 году появилась научная работа под названием «Абхазы», а затем, после известных и трагических событий начался процесс формирования национального государства. В основе этого процесса приоритет имеет коллективная память, но это та коллективная память, которая позволяет находить в прошлом те особенности национального развития, которые могут быть востребованы именно сейчас, в условиях именно данной исторической культуры. Коллективная память в этом случае предстаёт как социальный конструкт, как результат целенаправленных усилий и как массовое представление о прошлом на групповом уровне. Это есть живой процесс постоянного запоминания и забывания, но некоторые константы исторической (коллективной) памяти становятся ценностно значимыми для общества и входят важнейшими составляющими в идентичность его членов [8, 16-17].

Что это так, наглядно видно при обращении к новейшим примерам. Вот, например, Шотландия, в которой сегодня у власти находятся политики - националисты, инициировала проведение референдума об отделении от Англии, о признании существования независимой Шотландии. Но что важно: дата референдума приурочена к юбилею битвы, в которой рыцари -шотландцы одержали полную победу над англичанами. А это 1314 год, битва при Бэннокберне, когда скотты под предводительством Роберта Брюса разгромили англичан и отстояли свою независимость. Конечно же, дата этой победы и до нынешних времён жила в памяти народа, но вышла, так сказать, на первый план именно сейчас, именно в период политической борьбы за независимость страны. То есть, новая историческая культура «востребовала» именно эти элементы исторической памяти, именно это известнейшее событие шотландской истории и нынешнее желание части населения добиться независимости «нашли» друг друга, несмотря на столь значительный отрезок времени, разделяющий их. Замечательный пример единства истории, единства национальных интересов, единства прошлого, настоящего и будущего.

В полной мере это можно отнести и к нашей национальной истории, нашему нынешнюю уровню исторической культуры и её характеру. Скажем, несмотря на все попытки превратить «бггву пад Воршай» в событие, равноценное победе скоттов над англичанами при Бэннокбэрне, этого всё же не произошло, национальное сознание не приняло такой трактовки. И меньше всего здесь виновато насилие над этим сознанием, диктат государства, как иногда можно услышать. Вообще подобного рода вещи, процессы надо принимать как данность, как реальность, как факт. Если общественное сознание нации не готово воспринимать как праздник победу в той малоизвестной войне, то виновата в этом не эта самая война, даже не историки, повествующие о ней с разной мерой таланта. Здесь то сложное сплетение различных факторов, которое мы пытались охарактеризовать выше и которое и называется исторической культурой. А вот события XX века никто не пытается забыть, эти события репродуцируются в различных сферах и действиях, как исторического, правового, так и культурного характера. Типичный пример, следствие этой исторической памяти, этого типа исторического культуры - построение новых союзных структур, в основе которых лежит мощным пластом всё та же история, всё то же историческое предание, общая историческая память. Да, в национальной истории могут быть и искусственные лакуны - скажем, в учебниках по истории США пропускаются целые периоды, например, связанные с войной во Вьетнаме. Однако важно понять и признать, что ничего случайного в этом нет, что это та закономерность, вне которой мы не осознаем характер и суть «работающей» сегодня исторической культуры. Её, историческую культуру, можно «осуждать», даже «судить», её можно «оправдывать», собственно, этим и занимаются историки, философы, политологи во многих странах и на всех континентах. Но вот то, чего нельзя сделать, так это превратить историческую культуру в малозначимый фетиш наших сознательных действий. Она обладает как огромным эвристическим потенциалом, так и самостоятельной ролью - как в познавательном аспекте, так и в аспекте правовом.

Литература:

[1] Фромм Э. Здоровое общество // Э. Фромм. Здоровое общество. - М.: Хранитель, 2006. - 539 стр.

[2] Достоевский Ф.М. Бесы // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 12 томах. Том 12. - М.:

[3] В.А. Тишков. Новая историческая культура //Тишков В.А. Новая историческая культура. - Москва: МГОУ, 2011. - 60 стр.

[4] Ключевский В.О. Собрание сочинений в 9 томах. Том 9 //М.: Мысль, 1990.-525 стр.

[5] К.П.Победоносцев и его корреспонденты: Воспоминания. Мемуары. В 2 томах// Том 1. - Минск: Харвест, 2003. - 448 стр.

[6] М.Н. Катков. Идеология охранительства //Катков М.Н. Идеология охранительства. - М.: Институт русской цивилизации, 2009. - стр.

[7] Шерр И. Германия. История цивилизации за 2000 лет. В 2 томах // Германия. История цивилизации за 200 лет. Том 1. - Минск: МФЦП, 2005. - 544 стр.

[8] В.А. Тишков. Новая историческая культура //Тишков В.А. Новая историческая культура. - Москва: МГОУ, 2011. - 60 стр.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >