О смысле идеологии

Зачем вообще идеология, в чём её сокровенный (сакральный) смысл? Какими средствами идеологические постулаты выражались вчера, и каким образом они выражаются сегодня? Меняется ли смысловое содержание идеологии со временем, если говорить о ней как феномене сущностном, глубинном? Нет ли парадоксов в нашем желании, понять идеологию и соответствующим образом интерпретировать, приспособить её к собственным потребностям и пониманию? Меняются ли средства выражения идеологических предпочтений? Понятно, что любой из поставленных вопросов может стать предметом специального анализа, однако, на наш взгляд, пришла пора именно так - в целом - ставить вопросы и пробовать найти на них ответы. Речь не о частностях, а попытке системного рассмотрения феномена идеологии. Во всяком случае, практика последних десятилетий национального поиска объединяющей идеи, формирования системы представлений идеологического характера призывает именно к этому.

Попробуем первоначально сформулировать некоторые сущностные, основные черты феномена идеологии, обращаясь к практике осмысления этого явления не только классического, апробированного характера, но и достижениям специалистов, работающих в контексте постнеклассической методологии. И первое, в чём едины многие теоретики, это то, что идеология априори должна носить незаконченный характер. Можно спорить о том, какой принцип является базовым в осмыслении феномена идеологии, но сложно протестовать против «незаконченности» идеологических концептов. Если вспомним, «Немецкая идеология» К.Маркса и Ф.Энгельса была незаконченным сочинением и это не случайно. Дело в том, что идеологические концепты до марксистского понимания данного феномена основывались на идее мнимой, искусственной реальности, которая выдаётся за саму реальность. Маркс же предпринял попытку «перевернуть» пирамиду представлений, в которой основание - материальная жизнь людей, их подлинные интересы, а идеология отражает эту жизнь и эти интересы в системе представлений теоретического характера. «Незаконченность» здесь связана с двумя факторами: понимание жизни как «живого» движения социума, постоянно находящегося в движении, изменении и того факта, что отражение интересов того или иного класса не может претендовать на отражение интересов всего общества в целом. То есть, классовый характер общества предопределяет и наличие нескольких идиологем, в которых отражаются интересы конкретного класса. И этот процесс постоянен, собственно, его постоянство распространяется до той поры, пока классы не перестают существовать и различия между ними стираются. Западная (немарксистская) идеология основывалась на демократических ценностях, и здесь разброс представлений был достаточно велик: от силового сдерживания коммунистических стран и соответствующих идиологем (3.Бжезинский, например) до плюралистических идей, связанных, наряду с прочими, с терпимостью ко многим проявлениям идеологических предпочтений (исключая нацизм, расизм и т.д.).

Парадоксально, но факт: идея принципиальной «незаконченности» идиологем, невозможности выразить в одной форме всё разнообразие интересов того или иного общества связана с мыслью об универсальности идеологии. То есть, любая идеология, формирующаяся в рамках конкретного социума, претендует на всеобщность. Получается, с одной стороны, выражение интересов определённой социальной группы, со стороны другой- претензия на исключительность. Как выразился в привычной для постмодернистов форме Ж.Делёз, «смысл - это несуществующая сущность, он поддерживает крайне специфические отношения с нонсенсом» [1, 7]. Однако парадоксальность такого рода вовсе не исключает жёсткое соперничество за приоритет, более того, идеологиям присуща агрессивность в той мере, в какой на передний план выходит вопрос о власти. В настоящее время (лето 2017 года) в России одна из влиятельных партий выдвинула идею возвращения к монархическому государственному устройству, смене государственной символики, даже выдвигается мысль о необходимости перекрасить Кремль в белый цвет. Причём эта инициатива приобрела законодательный характер. Ей оппонирует иная влиятельная партия, которая предлагает «остановить белогвардейцев», пока не поздно, поскольку речь идёт об атаке на государственные институты и смене конституционного устройства страны. В ходе полемики употребляются отнюдь не парламентские выражения, страсти бушуют нешуточные, но суть очевидна: речь не только о голосах потенциальных избирателей в рамках приближающейся президентской кампании 2018 года, речь о понимании собственной исторической и современной правоты, выраженной в идеологической форме. Стоит лишь заметить, что в данном случае речь идёт не только об истине, речь идёт о столкновении полярных мнений, которые обладают одинаковой сущностью с точки зрения истины. Критерий противоборства связан с идеей власти и здесь апелляция к ницшеанским мотивам и соответствующей риторике будет вполне уместной.

Один из теоретиков, роль которого в формировании наших современных представлений об идеологии очевидна, Р.Барт отмечал ещё одну важную черту рассматриваемой дефиниции. Идеологии принадлежит

«натурализующая» функция, что значит, ни одна из них «не любит», когда её признают таковой. Идеология органична, говорят теоретики, она «вырастает» из сути сложившихся в обществе отношений, отражает глубинные противоречия и отношения, это не продукт абстрактного теоретизирования. Правда, следует заметить, что несколько в ином контексте эту же идею Р.Барта выразили Маркс и Энгельс, которые протестовали против отвлечённых формул предыдущего материализма и идеализма, выдвигая в качестве альтернативы реальный класс и реальные интересы реальных людей. Есть, конечно, и принципиальная разница, поскольку Р.Барт «объединил миф и идеологию, называя их метаязыком» [2, 303], отсюда понимание идеологии и как мифической дефиниции. Новаторство Барта заключается не только в указании на мифологизм идеологии, «а в том, что он дал им семиологическую трактовку, а именно: попытался рассмотреть идеологию как особое знаковое образование» [3,10]. Тем самым, к слову, выводилось за рамки идеологии ещё одно важное её свойство, связанное с насильственным характером, её агрессивностью, которая традиционно приписывалась «тоталитарным» концептам и от которой, как предполагалось, были свободны концепты демократические». Это, конечно, может быть рассмотрено в критическом контексте, поскольку вся практика современности, связанная с продвижением идеологических постулатов западного мира свидетельствует именно о жёстком навязывании тех или иных идеологических стандартов и национальная практика свидетельствует об этом полной мере. Может возникнуть вопрос такого порядка: а причём здесь семиология? Ответ может быть следующим: идеология- способ сознательного самообмана. То есть, идеологические клише заменяют (чаще всего, незаметно) подлинные мотивы поведения человека иллюзорными и важнейшую роль в этом процессе играют три дефиниции: текст, коннотация и собственно идеология. Как отмечал сам Р.Барт, «идеология «отражает», она не производит» [4, 46]. Если же говорить о более практических вещах, то обратим внимание на точку зрения, изложенную в материале учёного из Нижнего Новгорода А.С.Александрова. Семиотику - науку о знаках, полагает он, необходимо практически применять в сфере права. Он исходит из того, что право - это не действующий закон с раз и навсегда установленным смыслом, а текст, дискурс, совокупность речевых практик. Речь должна идти именно о словах, поскольку правовую реальность представляют текст, речь, язык. С.А.Александров прибегает к такой формуле: «Право - продукт духа человека, а что такое этот дух, как не опыт человека, пропитанный верба- лизмом?» «Пропитанность вербализмом», очевидно, не лучшее сочетание, но смысл дефиниций, связанных с «речедеятельностью, «судоговорением» передаёт в полной мере. Вывод С.А.Александрова применительно к уголовному праву такой: «Уголовно-процессуальное право есть текстовое поле, где основным способом познания является разговор (речь)» [5, 260], отсюда требование пересмотра оснований уголовного судопроизводства на основе принципов судебной лингвистики. Данный пример показывает, каким образом семиотическая методологическая конструкция может быть применён в праве. Похожие конструкции и механизмы используются и при обращении к феномену идеологии.

Так, например, важной характеристикой идеологии является и её типичность, стандартность. В своё время большинство советских людей оперировали готовыми формулами, не пытаясь протестовать даже против очевидных натяжек. Скажем, один из стандартных лозунгов той поры звучал так: «Из всех искусств важнейшим для нас является кино». Как известно, это цитата из трудов В.ИЛенина. Конечно, контекст, свидетельствовал не о догматизме, а о динамике, поскольку кино в начале XX века было самым доступным средством агитации и пропаганды. Но кто и когда об этом задумывался? Индивидуальный опыт играл в данном процессе второстепенную роль, намного важнее была та общая установка, которая призывала считать именно кино важнейшим из искусств. Причём, что важно, подобная установка была непосредственно связана с призывом к творческому овладению марксистско-ленинской теорией. Но не надо думать, что подобные типологические подходы были связаны исключительно с советской эпохой. Если вспомнить известные призывы последней хронологически поры, в центре которой стояли всё те же общие клише о «правах человека», то ситуация будет выглядеть идентичной (в методологическом ключе). Но разве это исключает возможность действительно творческого переосмысления имеющихся идеологических координат? Нет, не исключает. Один из самых известных примеров - полемика патриарха Алексия II в Страсбурге с депутатами Европарламента, критиковавшего главу РПЦ за негативное отношение к однополым бракам, соответствующим манифестациям и т.д. Аргумент депутатов был «убийственным»: если права человека первичны, то почему православная церковь возражает против однополых браков? Ответ был безукоризненным: так в том-то и дело, что права человека не первичны, а вторичны по отношению к религиозным, этическим ценностям. Как только идеологическая пирамида приобретает данный вид, всё становится на свои места.

Типичность, стандартность идеологических клише придаёт идеологии необходимую устойчивость, опора на систему традиционных ценностей освящена историей, менталитетом, выдающимися личностями. Вспомним, насколько священно было имя В.И.Ленина для нас, большинства обществоведов советской поры, насколько несокрушимой выглядел аргумент, если он был закавычен, и под ним стояла знакомая подпись. Найти в споре, дискуссии незнакомую (мало знакомую) цитату из трудов вождя пролетарской революции означало, что соперник априори повержен. Конечно же, это не лучший способ спора, реликты которого мы наблюдаем, в том числе и сегодня. Подобная устойчивость сыграла свою важную роль, особенно в эпоху катастрофического характера, скажем, в годы Великой Отечественной войны. Там не было места для сомнений, там всё было предельно заострено: или мы, или они. И идеология сыграла в этом процессе свою важнейшую и именно стабилизующую роль. Но ситуация принципиально изменилась, например, в 80-90-е годы прошлого века, когда возникла острая необходимость не просто в повторении задов конкретной идио- логемы, а её реального развития. Ни творческих, интеллектуальных сил, но активных, целеустремлённых людей для этого просто не оказалось. Мы достаточно часто пытались в то время «подогнать» новые реальности под старые клише, которые не вызывали сомнений в их истинности, а надо было всё же пересматривать собственно идеологические клише, искать варианты их развития, изменения. Здесь опять мы можем говорить об очередном парадоксе в осмыслении феномена идеологии. С одной стороны, устойчивость идиологем играет важную роль в стабильном развитии социума. Со стороны другой, необходимо видеть новые тенденции, «чувствовать» необходимость изменений и поступать в соответствии с ними. Эта тема, тема баланса, равновесия, очевидно, непростая и достаточно часто, как свидетельствует опыт, неразрешимая. Но как сверхзадача, как цель и идеал она существовать может и должна существовать.

В этом контексте обратим внимание на понимание взаимосвязи между категориями «идеология» и «власть». Первый вопрос: власть может существовать вне идеологии и что является первичным в рамках такой постановки вопроса? И второй: завоевание власти в принципе возможно на основе уже сформированных идеологических предпочтений (скажем, в форме программы), либо идеология может формироваться постфактум, то есть, после того, как власть - в той или иной форме - завоёвана? В зависимости от методологических приоритетов, ответов может быть несколько. Скажем, такой: идеология не является универсальной и ясной категорией. Достаточно часто целью становится процесс не формирования идеологических предпочтений, а расшатывания, уничтожения идеологии вообще, как оков, сковывающих развитие общества. Здесь на первом месте - понимание идеологии как монстра, безраздельно господствующего в культуре и речь может идти не о его уничтожении (это невозможно), а попытках обмануть его, ускользнуть от него. Здесь могут быть приемлемы любые средства: интерпретационные, семиологические, семантические, текстовые и т.д. [4, 8]. Поэтому базовое отношение к идеологии связано с её пониманием как иллюзорного сознания, опосредованного миром и отношением к этому миру. Отсюда всё равно, как отвечать на поставленные вопросы. Какая разница, идеология появляется постфактум и существовала априори, в сознании интеллектуалов или в среде ментальной? Вопрос совершенно в ином: каким образом необходимо интерпретировать идеологию для того, чтобы она не мешала жить, чтобы люди могли освободиться от неё хоть в какой-то степени.

Может быть и иной ответ, стандартизированного характера: идеология есть следствие осознания группой людей ценностей, выраженной в системной форме. В этом случае также возможны различные интерпретационные варианты, хотя их вариативность ограничена заданными идеологическими (ценностными) параметрами. И, что важно, ответы на поставленные вопросы могут также быть двоякими: всё зависит от обстоятельств места и времени. В качестве примера обратимся к теории права. Санкт-петербургский учёный-концептуалист И.Честнов утверждает, что все правовые конструкты являются идеологическими по существу [5, 603]. Такого рода положение вещей не может быть признано приемлемым, в связи, с чем возникает проблема мер, которые необходимо принять для того, чтобы исправить перекос в отношениях государства, власти и идеологического компонента. Меры указываются: скажем, это предоставление субъекту нормотворчества объективной информации о тенденциях и потребностях правового регулирования определённых общественных отношений, отслеживание эффективности закона и практики его реализации, создание условий для открытости всех уровней власти и т.д. Но все эти меры «отрабатываются» и в рамках классического правопонимания, нормативистской (в частности) теории права. И вопрос о том, как избежать давления идеологических конструктов в рамках развития государства остаётся открытым. Утверждается, что «знаково-символическое пространство государства определяется политическими мифами и идеологией», но в этом признании нет ничего революционного. Да и ответы затруднены, поскольку неясно, какой вариант юридически значимого поведения будет отобран правовой культурой конкретного социума. Но это означает смысловой тупик, теоретическое движение по кругу. Можно многократно повторять, что методологически мы шагнули от универсализма к «социокультурному контекстуализму», но практически нам это мало что даёт. Следует признать, что в теоретическом плане решения проблемы идеологического давления на власть, государство, абсолютизации идеологических конструкций до сих пор не найдено. Вместе с тем, некоторые выводы из сказанного сделать всё же можно.

И первый из них: необходимо не исключать идеологию из контекста социокультурных отношений, а учиться жить в рамках конкуренции идеологических постулатов. Попытки «зачистить» социум от идеологического давления могут быть рационально объяснены, более того, мало кто сомневается в обоснованности, особой логике такого желания. Но это то же самое, что построить «чистую» теорию права, «чистую» историческую концепцию, вообще любой «чистый» обществоведческий конструкт. Человек всегда будет выражать своё мнение (осознанно или интуитивно) в форме предпочтений идеологического характера. Имре Лакатос методологически эту идею сформулировал так: «Теперь лишь немногие философы или учёные всё ещё верят, что научное знание является доказательно обоснованным или, по крайней мере, может быть таковым. Столь же немногие осознают, что вместе с этой верой падает и классическая шкала интеллектуальных ценностей, её надо чем-то заменить - ведь нельзя де довольствоваться вместе с некоторыми логическими эмпирицистами разжиженным идеалом доказательно обоснованной истины, низведённым до «вероятной истины» или «истиной как соглашением» [6, 281]. В «переводе» на язык идеологических конструкций эти положения могут быть интерпретированы так: идеология не столько рациональное, сколько иррациональное явление; существуют различные варианты конвенциональных согласований, но суть это меняет мало, поскольку естественное состояние идеологии - соперничество, борьба, но вовсе не конвенция. Вместе с тем, сам по себе факт, эмпирическое знание, сопутствующее (или предваряющее) логическим умствованиям не могут претендовать на истину.

Второе положение может быть связано с пониманием смысла идеологии как средства, механизма для реализации экономико-политических, социокультурных целей. Здесь важен вопрос о том, может ли идеология существовать «сама по себе», изолированно, скажем, от интересов тех или иных групп, слоёв, страт? Может ли идеология быть «оторванной» от государства, власти, самовыражения элит? Представить это себе сложно, во всяком случае, в рамках практики, жизнедеятельности конкретного социума. Та идеология, которая имеет место вне данных структур, называется совсем иным термином, например, утопией. Маркс и Энгельс далеко не случайно ставили задачу перевести, например, учение социализма из сферы утопии в сферу науки. Насколько это удалось, иной вопрос, но задача понятна и обоснована. Хотя нельзя отрицать и того, что в ряде случаев утопия может трансформироваться в реальные социальные проекты, переживать процесс реинкарнации на основе новых социальных реалий, новой культурной среды. Достаточно часто идеологическое содержание меняет свою суть при обстоятельствах принципиального характера (война, революция, иные катаклизмы масштабного характера). Стоит заметить и следующее: некоторые идеологии сохраняют своё содержание на протяжении длительного времени, причём, что интересно, могут иметь реальное содержание и условия для осуществления в полярных социальных системах. Допустим, консервативная или либеральная идеология.

И ещё одно замечание: сложно сказать, насколько продуктивной окажется идея Р.Барта перенести акцент в понимание идеологии из сферы содержания в сферу формы, сферу знаковую, по преимуществу. Сверхзадача такой попытки понятна: речь идёт о возможности отнять силу идеологического воздействия на основе понимания того, как устроен идеологический знак. Барт совершенно прав, когда утверждает, что идеологические концепции априори содержат в себе «идеологический обман», но вот в части средств, преодоления этого обмана с мыслителем можно спорить. В частности, Барт утверждает, «что нет ничего существующего вне текста», но ведь и сам текст существует в рамках более широкой целостности. Идеология здесь - атом социальности, не более, но и не менее того.

Литература:

[1] Делёз Ж. Логика смысла // Ж.Делёз. М.: Академический проект, 2011.-472 стр.

[2] Грицанов А.А. Идеология // Постмодернизм. Энциклопедия // Минск: Интерпресссервис, 2001. - 1040 стр.

[3] Косиков Г. Идеология. Коннотация. Текст //Барт Р. S/Z. - М.: Академический проект, 2009. - С. 5-42.

[4] Барт Р. S/Z // Р.Барт - М.: Академический проект, 2009. - 373 стр.

[5] Социокультурная антропология права // Под ред. Н.А.Исаева, И.Л.Честнова. - СПБ: Издательский дом Алеф-Пресс, 2015. — 840 стр.

[6] Лакатос И. Избранные произведения по философии и методологии науки // Лакатос И. - М.: Академический проект, 2008. - 475 стр.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >