Феномен «двух исторических правд» и его философское осмысление

Любой исследователь, обращающийся к прошлому, сталкивается с подобного рода феноменом. Причём странная вещь: феномен есть, а вот его суть вообще не исследована, его, получается, как бы и нет. Здесь налицо парадокс: с одной стороны, многие и постоянно твердят о том, что в истории присутствует не одна, а несколько «правд» одновременно, а, со стороны другой, данность такого рода воспринимается как некая гносеологическая аксиома, как нечто метафизическое, не поддающееся рациональному объяснению.

В самом деле, к какому бы знаковому историческому событию мы не обратились, налицо всегда некий конгломерат «правд», то есть исторических истин. Война Алой и Белой Роз: своя правда есть у Ланкастеров, своя у Йорков. В иной исторической ситуации своя, правда у кардинала Ришелье и герцога Бэкингема. Чуть позже: претензии на историческую правду по поводу начала второй мировой войны по- разному излагают Н.Чемберлен, У.Черчилль, Ф.-Д.Рузвельт, классики советской историографии. Революция 1917 года, здесь вообще переплетение «правд». Все, как один, любят Россию, все желают ей добра и все же защищают своё собственное понимание этой любви и этого добра с ожесточением, приведшим к гражданской войне и тысячам жертв. Своя, правда у кадета П.Милюкова и своя у большевика В.Ленина. Своя истина у Петра Столыпина и своя - у Бориса Савинкова. Далее, возьмите современный контекст - вот, скажем, перестройка, события 1991 и 1993 годов. Да, времени прошло немного, но очевидно: «правд» исторических ровно столько, сколько политических течений, идеологий, личных позиций. И такая позиция консервируется на многие десятилетия или даже столетия вперёд. Мы передаём собственные исторические правды следующим поколениям точно так же, как передаём язык и культуру. Конечно, слова о «двух исторических правдах» всего лишь метафора: их может быть сколько угодно, всё зависит от обстоятельств места и времени, разработанности темы, её политической ангажированности, современного контекста и т.д. И проблема ведь заключается не в том, что эти самые «правды» существуют, это, видимо, нормально. Разговор о самом феномене: почему он возможен, какова его суть и гносеологические границы, как относиться к самому такому явлению и надо ли вообще бить по этому поводу в теоретические колокола.

Если говорить сугубо формальным языком, то перед нами проблема объективности исторического знания, критериев исторической истины, вообще возможности исторической истины, как таковой. Такая постановка вопроса не случайна: дело в том, что ответа на поставленные вопросы наука до сих пор не дала. Более того, за последние десятилетия постмодернистскими теоретиками, в частности, сделано немало для того, чтобы убедить нас: исторической истины вообще не существует, надо просто примириться с тем, что истин («правд») много и это та реальность, с которой нам жить и сегодня, и завтра. Иногда можно слышать от уважаемых специалистов: сегодня существует плюрализм мнений, методологий, концепций и это очень хорошо. Получается, никого не смущает факт путаницы в головах граждан, особенно молодых, по поводу многих «правд». Наоборот, утверждается, что наконец-то преодолён догматизм марксистского обществознания, наконец-то мы не оперируем формулой «есть две точки зрения, моя и неправильная». Говори, что душа желает, а уже профессиональное сообщество решит, что можно принять без доказательств, а что надо обосновать. Что принять, а что отвергнуть. По поводу этой позиции возникает много вопросов, но давайте по порядку.

Первое, на чём надо бы остановиться: множественность исторических «правд» - это объективно, это вообще не обсуждается, или всё же надо бы привести эти «правды» к единому знаменателю? Кстати, вот российские коллеги, долгое постперестроечное время находясь в пленительном состоянии бесконечного множества «правд», после недавнего демарша из Кремля с требованием всё-таки как-то определиться с принципиальными историческими вопросами, пришли к выводу, что единая «правда» должна быть, как минимум, в исторических учебниках и проект таких трудов уже выносится на обсуждение российской общественности. Что же тогда получается: историки всё же согласились с тем, что могут быть единые оценки противоречивых исторических событий? А как же тут быть с уникальной позицией критически мыслящего субъекта, как быть с тезисом об обусловленности позиции историка окружающей средой, воспитанием, образованием, политической и мировоззренческой позицией и т.д.? Не получается ли, что госзаказ нивелирует многочисленные исследовательские «Я»? Или все вдруг (на время?) согласились с объективистской позицией классика немецкой исторической школы Л.фон Ранке, беспристрастной и вне субъектной позицией? Как же тут с «борьбой за историю»?

Как вариант ответа - призыв к опоре на фактически достоверное знание. Но возникает новый вопрос: что считать таким знанием? Ответ тоже есть: аргументированность критического анализа источников, а также понимание того, что решение проблемы достоверности не может быть конечным пунктом гносеологического анализа, а является лишь исходной предпосылкой такого рода анализа. То есть, вопрос в том, из чего исходить, на что опираться. Или на достоверность как на оценочную категорию, тогда и смысл в этой достоверности ограниченный. Или на достоверность как исходную категорию, когда критика источников, объективная, по сути, есть предпосылка движения вперёд, предпосылка понимания и оценки.

К этому надо обязательно добавить важность методологических предпочтений историка. Вот, скажем, историк-марксист (в чём, кстати, нет никакой гносеологической ущербности): я изучаю тот мир, который не я создал и который останется после того, как я перестану его изучать. Отсюда известный вывод о первичности бытия и вторичности сознания и соответствующая схема понимания исторических явлений, выявление приоритетов. Здесь роль субъекта познания всегда вторична, мир познаваем, а истина может быть и объективной, и единственной. А вот одна из разновидностей идеализма: я сам создаю исторические факты, историк имеет дело не с прошлым, а собственным сознанием, в котором воссоздаёт это прошлое, главная задача историка - не установление достоверных фактов, а установление, в каком отношении этот факт относится к моей воле. Далее прислушаемся к известному методологу Карлу Беккеру, заявившему в докладе Американской исторической ассоциации, что «исторический факт следует искать не в архивных документах, а в мыслях людей, следовательно, поле исторических исследований есть человеческое воображение» [1, 39]. Здесь исторический релятивизм доведён до своей крайности.

Главное здесь заключается вовсе не в том, что существует разноголосица мнений. Главное - в поиске источника имеющихся расхождений. То есть - расхождения в оценках, исследовании исторических явлений - процесс объективный? Ответ может быть такой: сегодняшний уровень научного знания позволяет говорить о приоритете субъективности, а вот возвращение к категориям объективности в любом их виде- марксистском, позитивистском - непопулярны. Коренится такая констатация и в характере понимания специфики общественных наук, и в теоретическом разочаровании достижениями марксистской методологии и соответствующей социальной практики, и обуславливается историографической практикой в постсоветских странах. Карл Маркс, в частности, пытался вывести историю за пределы исключительно субъективности, пытался найти тот объективный критерий, благодаря которому история станет полноценной наукой и, как считал, нашёл такой фактор: приоритет бытия над сознанием. Но, получается, большинство историков, методологов отвергли такой подход. Возможно, это связано с процессом дальнейшего раскрепощения исторического сознания, возможно, речь идёт о невозможности в принципе для общественных наук добиться статуса признанной научности. Но факт: субъективность, субъективный подход ныне правит теоретический бал и сторонники объективного подхода к истории могут апеллировать лишь к стихийному марксизму, позитивизму, не заявляя громко о своих предпочтениях. Хотя стоит признать и иное: несмотря на, те поклоны, которые отвешиваются сегодня теоретическому плюрализму, на стихийном уровне многие исследователи продолжают руководствоваться привычными и апробированными позитивистскими клише. Что лежит в основе их выбора? Понимание того, в частности, что история, ушедшая в прошлое, безальтернативна. Раз она безальтернативна, то о каком «бесчисленном множестве исторических истин» можно вообще говорить? Или то, что нельзя не учитывать элемент преемственности. То есть, ни один историк не начинал свою работу с «чистого листа», он всегда использовал опыт и достижения предшественников. «Эта ситуация познания принципиально отличается от той, которая следует из пресловутого тезиса: «Сколько историков, столько и истин, каждый историк по-своему прав» [2, 182] - так полагает известный российский специалист Н.Смоленский.

Здесь чрезвычайно важно подчеркнуть следующее: общество, общественные отношения всегда нуждались в конкретном, ясном, недвусмысленном толковании прошлого. Можно тысячу раз утверждать, что революция 1917 года была переворотом, заговором, а не революцией, что это событие можно интерпретировать совершенно разными теоретическими способами и в различных смысловых плоскостях, но неудовлетворённость такой постановкой вопроса очевидна. Когда говорят, что существует много точек зрения на один и тот же предмет и называют это «нормальным», то это всё же ненормально. Ненормально, когда белое называют одновременно чёрным, серым и оранжевым. Ненормально, когда герой одновременно может быть предателем, а изменник воплощать национальный позитивный идеал. Видимо, должны существовать некие гносеологические границы теоретической вседозволенности, хотя, соглашусь, определить эти границы достаточно сложно. Но ведь - определяют, когда силой государственного авторитета, когда авторитетом профессионального сообщества, когда влиянием общественного мнения. Всё же цель исторического исследования - не в предложении ещё одной интерпретационной модели, а в поиске истины.

Здесь нельзя не сказать несколько слов о сугубо метафизическом контексте проблемы, вообще-то непопулярном среди историков- практиков. Дело в том, что, размышляя об источниках «множественности правд», не избежать апелляции к умозрительным категориям. То есть, часто говорят не только о сугубо рациональной, верифицируемой истории, но и об «истории-правде», истории, связанной с категориями мистики, об истории как внерациональном образовании, связанном с ментальностью, психологией, вмешательством в дела человеческие божественного первоначала. Вспомним Леопольда фон Ранке, говорившего, что государство есть духовная общность, замысленная Богом. Историки-эмпирики не приветствуют такой подход, привычно апеллируя к аристотелевским силлогистическим конструкциям, но ведь здесь действительно вряд ли обойдёшься одними рациональными замечаниями. Вот мы рассуждаем о смысле истории - разве не задумаешься в этой связи о феномене предопределённости, предрасположенности социума к вполне определённым путям развития? А вот наши ожидания воспитательного эффекта от обращения к историческому контексту- разве здесь всё разложено исключительно по рациональным полочкам и нет места для вполне добротной метафизики, скажем, мыслям о незримой и вне логической связи поколений, о единстве ценностного потенциала конкретного общества, о едином с предками выборе цивилизационного пути? Вот сегодня часто можно услышать мнение, что современное историописание есть ключевой момент национального строительства. Но попробуй, отдели здесь рациональные соображения от вне рациональных. Совсем не зря немецкие историки 19 века достаточно часто апеллировали к «немецкому духу» и он, этот дух, был для общества не менее ясной категорией, чем «государство» или «нация». Или феномен коллективной памяти - разве это не та категория, которая должна быть востребована историками? Коллективная память есть массовое представление о прошлом на групповом уровне и можно сколько угодно пытаться изменить её содержание, но в принципиальных своих характеристиках это вряд ли возможно. Поскольку коллективная память не просто некий мёртвый реликт прошлого, она постоянно возобновляется в новых поколениях, её наиболее значимые черты образуют то, что сегодня мы называем идентичностью и за что общество продолжает бороться на всех уровнях. А проблема преодоления исторических травм? Именно история предполагает саму возможность такого рода излечения общества, и здесь переплетаются вопросы собственно исторические, а также этические, психологические, политические. В настоящее время более 70 стран заняты проблемами преодоления исторических травм не просто в форме морального переживания, а именно в форме государственной политики и общественно-правовых действий. А вопросы идеологического характера? Ведь «чем более идеологичен процесс национального строительства, тем больше требуется научной аргументации» [3,36] - с этим замечанием шведского профессора П.Аронсона нельзя не согласиться.

Наука всё же должна основываться на тех концепциях прошлого, которые разделяются большинством исследователей. Механизма, согласно которому можно определить и это большинство, и этих исследователей в настоящее время не существует, но крепнет уверенность, что этот процесс имеет будущее. Дело в том, что навязываемая (и уже навязанная!) обществу концепция «двух правд» дезорганизует не только специалистов, которые сами плохо ориентируются в обилии взглядов, теорий, «прочтений» и интерпретаций. Дезорганизуется общество, которое начинает плохо представлять себе, а что же в прошлом было в его истории ценного, а что подлежит моральной обструкции. Да возьмите даже ситуации на постсоветском пространстве. Во многих республиках бывшего СССР начали поспешно и в ряде случаев успешно выстраивать сугубо национальные истории, которые стали иметь несомненный приоритет перед историей всеобщей. Как задача сиюминутного характера, как цель, которая основывается на задачах национального строительства - это понятно и, вполне может быть, оправдано. Но нет ли впечатления, что здесь вступает в противоречие наше понимание единства мира, единства мировой истории, понимание единой судьбы Европы, человечества в целом и вот такого рода национальными приоритетами? Мне кажется, надо чётко разделять две вещи, два процесса. Временный, связанный с конкретными национальными задачами процесс, строительства суверенных государств, где национальной истории отводится определяющая роль. И процесс «встроенное™» национальной истории в историю мировую, согласие учёных, общественности по принципиальным вопросам мирового развития, понимание единства мировой истории и наличия общих задач, которые стоят перед всеми национальными кадрами. Конечно, здесь надо избегать крайностей, поскольку национальный изоляционизм вряд ли приведёт к позитивным результатам, но точно также «всеобщность» истории не должна исключать понимание специфики собственного исторического пути и собственных достижений.

Здесь будет уместным сказать несколько слов о проблеме национальной идентичности и роли истории, понимания и изучения истории в формировании национальной идентичности. Для нас эта проблема чрезвычайно актуальна и является приоритетной. Есть тривиальный посыл: история как раз и формирует идентичность. Проблема, однако, не в этом. Обозначим здесь лишь два вопроса. Первый: не приводит ли акцент на национальной истории, к тем или иным проявлениям националистического характера и какова специфика этого процесса у нас в стране. Если говорить о первой проблеме, то да, такая опасность всегда существует. Грань между приоритетами национальной истории и национализмом чрезвычайно тонка. Как писал известный немецкий теоретик Э.Хофсбаум, «Все человеческие индивиды, коллективы и институты, нуждаются в прошлом, но исторические исследования раскрывают только его случайные моменты. Стандартный случай национальной идентичности, привязанной к прошлому через мифотворчество, облечённое в одежды истории, есть не что иное, как национализм»^,50] По мнению историка, именно школьная история и есть то самое место, где из истории чаще всего рождается миф. Здесь нет принципиальных возражений, но вот второй аспект затронутого нами вопроса имеет исключительно национальную специфику, напрямую связанную с феноменом «двух правд».

Дело в том, что в национальной исторической науке продолжается жёсткое соперничество разного рода подходов к национальной истории, причём горизонты этого соперничества прячутся в тумане будущего. Какую бы серьёзную тему мы не взяли, какую бы интерпретационную версию не выбрали, мы легко найдём её иное прочтение, иную альтернативу. Причём всё равно, к какой проблеме мы обращаемся. Скажем, история войны 1812 года, о которой недавно мы столь много говорили и писали, вызвала к жизни целую литературу, причём оценки этой войны там даны противоположные. История Великой Отечественной войны продолжает атаковаться разного рода критиками, которые пытаются найти новые факты, чтобы реализовать сугубо современные и, как правило, политические цели. Даже обращение к истории наших городов даёт возможность появления альтернативных точек зрения на процесс их развития. Примеры известны, не будут их называть. Но вот вопрос: как оценить наличие этих «двух правд», наличие этих и иных альтернатив? Популярный ныне подход предполагает восхищение этим процессом: дескать, это свидетельство столь любимого нами плюрализма мнений и подлинной свободы. Никто не против свободы мнений и свободы творчества, тут спорить не о чем. Но важно уточнить и иное: а как быть с научным консенсусом? Как быть всё с той ж исторической истиной? Так и будем говорить друг другу, что мнений столько, сколько историков и удовлетворяться этой констатацией? Представляется, что здесь нужны некие коррективы в наше понимание происходящего в сфере исторической эпистемологии. Видимо, надо говорить и о том, что исторический релятивизм пагубен не только как модель историопонимания. Он пагубен для общества как дезорганизующая это общество модель. Пора, когда мы удивлялись и восторгались тем, что по поводу одного и того же исторического факта существует масса интерпретационных вариантов понимания должна уступить место новой поре, где речь пойдёт не только об интерпретациях, но и о научном, общественном консенсусе. Тут ведь вопрос о приоритетах: что важнее, изобрести очередную интерпретацию или всё же выстроить модель понимания, которая найдёт поддержку у большинства представителей научного цеха и у общественности?

Конечно, консенсус по важнейшим фактам национальной истории предполагает зрелость общества, зрелость научных кадров, предполагает готовность к компромиссу и желание найти этот компромисс. Надо признать прямо: этот период - зрелости - у нас ещё впереди. Мы переживаем фазу противоборства, когда желание доказать собственную правоту выше желание найти истину. Но хорошо уже то, что есть понимание важности гносеологических проблем как проблем нашего собственного будущего.

Литература:

[1] Кукарцева М.А. Трансформация эписистем: познание истории в ускользающем мире // Способы постижения прошлого.- М.: «Канон». С.3^9.

[2] Смоленский Н.И. Теория и методология истории // Н.Смоленский. - М.: Академия, 2007. - 272 стр.

[3] Тишков В.А. Новая историческая культура. - Москва: МГОУ,

2011.-60 стр. [84].

[4] Тишков В.А. Новая историческая культура. - Москва: МГОУ,

2011.-60 стр. [84].

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >