Лекции vs практические занятия

Студенчество Эпохи Великих Реформ было очень восприимчиво к новым веяниям: оно готовилось к коренным переменам, поэтому целиком примкнуло к тем слоям общества рубежа 1850-60-х гг., которые жили идеями и реформами царствования императора Александра И. Студенты были необычайно деятельны и жаждали перемен в университетах (тогда же Правительство впервые столкнулось со студенческими забастовками, в результате которых пришлось закрыть Петербургский университет). В это же время становится необычайно популярным естествознание, привлекающее студентов на естественные отделения. Поступавший в университет в 1863 г. будущий профессор геологии А.А. Иностранцев вспоминал: «В то время стала развиваться сильная мода на естествознание. Появилось несколько переводных с иностранных языков популярных книг, и потому желающих поступить на естественноисторическое отделение было довольно много, и значительная часть моего выпуска записалась также туда. Правда, довольно скоро, в силу необходимости на этом отделении факультета значительной работы, мало-помалу некоторые стали переводиться на другие факультеты и в другие заведения»[1]. Также он указывал на то, что многие выпускники избирали себе карьеру чиновника.

Изменения в обществе на рубеже 1850-60-х гг. коснулись, в том числе, и самого восприятия молодых людей, занимавшихся изучением естественных наук. Это подметил К.А. Тимирязев (он поступил в Петербургский университет в 1860 г.): «Хорошо припоминаю, что, когда мой старший брат1 стал заниматься химией, это вызвало недоумение всей семьи - семьи, замечу, вообще и особенно в политическом отношении стоявшей значительно выше окружающей среды. - «На что ему химия, говорили, разве он готовит себя в аптекаря? уж если на то пошло, стал бы учиться медицине. Может, вышел бы из него второй Пирогов». Когда через каких- нибудь 5-6 лет я стал заниматься ботаникой, это уже никого не смущало»[2] [3]. Общество менялось, было готово принять изменения и желало этих изменений.

К критике прежнего строя в связи с ожиданием перемен в университетском образовании подключились не только студенты, но и профессора. При обсуждении проектов нового университетского устава много говорилось о свободе обучения и преподавания, об уходе от «школьности» университета, о том, какое образование необходимо - общее или специальное, об истинно научном образовании и уходе от пассивного слушания лекций. Н.И. Пирогов в «Письмах из Гейдельберга» в 1863 г. писал, что «при специальных занятиях метод и направление - вот главное. А этому из одних лекций не научишься, из книг - также. Не отыскав верной методы, не найдя направления, растеряешь множество времени и сам растеряешься. Найти то и другое без руководителя может только талант; воображает найти - самообольщение. Но мы привыкли видеть в университетских наставниках не этих руководителей, а каких-то схолиантов или парламентских ораторов. Только в реальных науках они в наше время уже то, чем должны быть. Будь профессор хотя бы немой, да научи примером, на деле настоящей методе занятия предметом - он для науки и для того, кто хочет заниматься наукой, дороже самого красноречивого оратора»[4].

Н.В. Варадинов, ратуя за образ профессора-наставника, в статье «Необходимость реформы в нашем университетском образовании» высказывал крайне негативное мнение о лекциях: «...во время слушания лекций студент заботится о записках или тетрадках и составляет их по лекциям (что впрочем делают два-три студента), большею частью приобретает записки от других, а когда станет приближаться срок экзаменов, он тогда лишь начинает изучать записки; до тех пор едва ли какой студент занимается этим, и самые ревностные из них утешают себя уверенностью, что посещая лекции они учатся, откладывая записки до времени наступления экзаменов. Потеряв таким образом время на слушание лекций, студент черпает, в течение месяца или двух, предшествующих экзамену, свои познания из записок профессора, то есть, из того же учебника, но учебника, по необходимости, неудовлетворительного. Ни один студент, да едва ли и из профессоров кто, станет утверждать, что студенты выносят много знаний из лекций»1.

Однако не все было так однозначно с лекционным методом преподавания, так как зачастую только на лекции студент мог узнать передовые сведения о достижениях в науке, особенно это касалось естественных наук, которые очень стремительно развивались во второй половине XIX века. И .Я. Акинфеев, учившийся в 1875-1881 гг. в Новороссийском университете, писал: «Позже, в конце восьмидесятых и в девяностых годах, появились более или менее удовлетворительные учебники и разного рода руководства и пособия. Но до того времени естествознание, потрясенное с шестидесятых годов в своих основах и методах гением Дарвина, Уэллеса, Лайеля и др., не только у нас в России, но и за границей являлось исключительно достоянием профессорской коллегии. Студенту учиться было не по чему, почитать о том, что говорит профессор на лекции, негде. Оставалось только исправно посещать лекции»[5] [6]. То же вспоминал студент Казанского университета, поступивший на физико-математический факультет в 1874 г.: «Теперь, когда не редко приходится слышать разговоры по поводу лекционной системы преподавания и отрицательное к ней отношение, невольно вспоминаешь прошлое и испытываешь чувство благодарности к нашим профессорам, которые, посвящая много труда изучению сочинений иностранных ученых, делились с нами результатами этого изучения, в форме простой и ясной...

На естественном разряде лекции постоянно сопровождались опытами и, конечно, их нельзя было заменить изучением предмета по книгам, особенно, если иметь в виду, что чтение сочинений на иностранных языках для гимназистов, только что окончивших курс, представляло огромные затруднения, а книг на русском языке, естественнонаучного содержания, появлялось немного и стоили они не дешево, не говоря уже о том, что для чтения книг (не учебников) требуется известная подготовка, которая приобретается на тех же лекциях»[7].

Жажда изменений в университетах вылилась в появление новых проектов. В 1860 г. адъюнкт Казанского университета (будущий профессор Новороссийского университета) А.О. Янович предложил ввести летние курсы по ботанике, зоологии, минералогии и сельскому хозяйству, так как «во время чтения лекций по ботанике в университете, нет материала для наглядного изучения в связи со временем года, кроме того, употребляются средства ботанического сада и оранжереи, но для изучения систематики этого явно недостаточно»1.

Систематика читалась в университете совместно для 2, 3 и 4 курса раз в три года, поэтому Янович предложил проводить такие летние занятия также раз в три года. Главной причиной введения таких курсов он называл необходимость работать с живым материалом, так как «кандидаты естественных наук наших университетов, по выходе из университета, не только не знают, как взяться за растение, чтобы увидеть, например, положение и устройство семени, но обыкновенно не знают также, как взяться за насекомое, чтобы рассмотреть, например, органы пищепринятия, как приступить к определению формации и как искать нужных для этого окаменелостей. Нельзя же все это приписать исключительно личностям профессоров или индифферентизму к наукам студентов; главная причина очевидно кроется в том, что у нас, по неимению летних курсов, практические части естественной истории не могут быть изучаемы практически»[8] [9]. Т.е. в своем обращении А.О. Янович называет главные причины отсутствия практической подготовки студентов: личность профессора, индифферентность студентов и неорганизованность самого процесса. Эти три пункта, безусловно, были главными причинами отсутствия систематических практических занятий в первой половине XIX века.

Что же касается летних курсов в Казанском университете, то они были проведены в 1860 г., в результате чего в 1861 г. появился новый проект, который содержал изменения: практические занятия были добровольными только для студентов, переходящим на 3-й и 4-й курсы, которые доказали свой интерес к науке, и представляли собой поощрение, так как студентам полагалось денежное вознаграждение (не более 6 студентов, по 50 руб. каждому, и по 75 руб. студентам, занимающимся геогнозией). «Эти изменения в проекте - результат опыта нынешнего лета. Правильные летние курсы оказались неосуществимыми, допущение же студентов всех курсов к практическим занятиям по необходимости стесняло тех немногих, которые желали действительно извлечь пользу из этих занятий. Ныне представляемый нами проект имеет в виду не массу студентов, но тех немногих, которые с любовью занимаются наукою и потому могут ожидать от нас действительного участия в их трудах»[10]. Вскоре инициатор проведения летних курсов А.О. Янович покинул Казанский университет, а сами летние курсы так и остались проектом.

О том, как могли бы помочь подобные курсы изучению ботаники, можно понять, прочитав характеристику «инструментов» профессора ботаники столичного Петербургского университета в начале 1860-х гг.: «...все вспомогательные средства [кафедры ботаники] сводились к нескольким пачкам не особенно тщательно сохранявшихся гербариев, куску мела, которым лектору предоставлялось чертить на доске что угодно, да пользованию теми живыми растениями, которые случайно выбивались из-под булыжника, которым вымощен университетский двор, или в наилучшем случае вели свое жалкое существование в так называвшемся тогда университетском ботаническом саду, т.е. в той узкой полосе земли между главным университетским фасадом и окаймляющей его высокой решеткой по Университетской линии, куда солнечные лучи никогда не достигают непосредственно, где таким образом царит вечная тень, где нет поэтому и надлежащего тепла, столь необходимого для какой бы то ни было культуры растений»1.

Новое поколение молодых профессоров российских университетов принесло новые веяния, которые К.А. Тимирязев объяснял передачей новых методов преподавания из европейских лабораторий, где стажировались профессорские кандидаты на рубеже 1850-60-х гг. И, действительно, новая генерация профессоров, занявших кафедры в русских университетах, почти стопроцентно прошла стажировки в европейских научных центрах (из 40 профессоров, работавших в университетах в 1860-е гг. на кафедрах ботаники, зоологии, физиологии, гистологии только 3 не были за границей). Еще одной особенностью поколения профессоров этого времени была ротация кадров: многие профессора работали в нескольких университетах по очереди, что обеспечивало обновление корпорации и ее открытость, перенос традиций из одного университета в другой. Все это придало положительный импульс всем тем переменам, которые произошли в университетском преподавании во второй половине XIX века.

Несмотря на то, что устав 1863 г. не имел положения об обязательности практических занятий, именно с введением в действие этого устава связано повсеместное их распространение по всем предметам естественного цикла. Именно тогда усилилось преподавание предметов, читаемых профессорами медицинского факультета- гистологии, физиологии, анатомии человека, которые изучались студентами-естественниками практически в лабораториях медицинского факультета. Любопытно, что иногда профессора получали поддержку со стороны людей, не имевших к университету отношения. Так, в Одессе бывший городской голова С.С. Яхненко, друг И.М. Сеченова, сам возил ему лягушек для опытов и «тщательно берег огромную корзину, изо всех щелей которой выглядывали испуганные очи невольных жертв науки»[11] [12].

Важным стимулятором практических занятий стало разделение факультетов на отделения, а затем и возможность специализироваться в области отдельных предметов, таких как ботаника, зоология, геология, химия, минералогия, физиология. И.М. Сеченов приводил данные об увеличении числа занимающихся в лабораториях Петербургского университета, указывая, например, что по физике их число увеличилось за 8 лет (с 1870 по 1878) с 18 до 115 человек, по аналитической химии с 86 до 220 человек. Ежегодно в 1880-е гг. в ботанических лабораториях занималось по физиологии растений 80 человек, по анатомии растений - 100 человек, в зоологической лаборатории - 30-40 человек, по гистологии и микроскопии - около 80 человек1.

Естественно, увеличение числа практикующих приводило к необходимости увеличения ассигнований на проведение практических занятий. Так, в 1876 г. Петербургский университет просил увеличить содержание на 1500 рублей на покупку «снарядов и инструментов», содержание и приобретение животных для занятий физиологией[13] [14]. В 1881 г. Петербургский университет вновь просил министерство об увеличении помещений лабораторий для занятий студентов естественного разряда, как того требовало разделение на специальности. В качестве меры, которая могла бы стабилизировать практические занятия студентов 4 курса, предлагалось отменить обязательное посещение лекций и практических занятий, предоставив места только для тех студентов, которые изъявили желание работать[15].

О том, как проходили занятия, можно представить благодаря воспоминаниям. Профессор химии Московского университета Н.А. Каблуков так описывал занятия химией под руководством В.В. Марковникова в 1870-е гг.: «Тогда не было над студентами, если можно так выразиться, нянюшек, которые бы им читали, объясняли и т.д. «Вот учебник, прочтите его, проделайте те реакции, которые там указаны. После того, как проделали, приходите за задачей». При этом самому нужно было разобраться в том, что написано в учебнике. В некоторых, редких, случаях обращаешься к лаборанту за советом. Затем получаешь задачу и решаешь, переходишь к другой и т.д.; так мы проходили качественный и количественный анализ»[16]. Профессор мог задать приготовление препарата, описание которого существовало только в научном журнале на иностранном языке. Таким образом студенты приучались работать самостоятельно.

В.А. Вагнер, учившийся в Московском университете на рубеже 1870-80-х гг., критиковал не только такое самостоятельное, но и слишком узкоспециализированное обучение. Он вспоминал, как ему, студенту 2-го курса, первый раз явившемуся в зоологический музей университета, поручили проверять теорию гаструлы Геккеля. Да, его научили технической стороне дела - изготавливать гистологические препараты, причем хорошего качества. Ему дали книгу Геккеля, с которой он проводил часы, сравнивая рисунки с полученными препаратами, ничего не понимая. При этом для всех он стал специалистом в спонгиологии, специалистом, ничего не понимающим в губках, с которыми он работал. Точно так же, только в других областях гистологии, занимались другие студенты. Вагнер считал такой путь ошибочным, так как «изучение спонгиологии, вместо зоологии, специальное исследование одного вопроса вместо прохождения общего систематического курса, элементарно ведет к подготовке не ученого, а ремесленника» .

Что касается времени проведения практических занятий, то проводились они во второй половине дня, после чтения лекций. Как вспоминал Д.Н. Прянишников, студент Московского университета в 1883-87 гг., после двух часов дня студенты «расходились по разным лабораториям, и в них глубоко специализировались, вследствие того, что студентов имелось немного и было обеспечено прямое руководство занятиями со стороны выдающихся профессоров того времени»[17] [18]. Более того, «двери храма науки никогда, даже и по праздникам, не закрывались перед тем, кто входил туда работать»[6].

По ботанике и зоологии, кроме практических занятий с микроскопом и занятий с живыми растениями в ботанических садах, имевшихся в каждом университете[20], все так же популярны были экскурсии со студентами, о которых они оставили воспоминания. Будучи профессором в Одессе, А.О. Ковалевский часто проводил со студентами экскурсии, которые «бывали как в окрестностях города, на лиманы, так и в более отдаленные места, например, в Крым для ознакомления с фауной Севастопольской бухты», где студенты знакомились с работой «детища» Ковалевского Севастопольской биологической станции, «помещавшейся сначала в трех комнатах и имевших одну лодку и несколько драг, а затем выросшую под наблюдением Александра Онуфриевича в целый дворец с лабораториями, аквариумами и всякими приспособлениями для экскурсий»[21]. Кроме Новороссийского университета, имевшего самые лучшие условия для занятия зоологией беспозвоночных, студенты Петербургского университета имели возможность работать с материалом, полученным на Соловецкой (затем Мурманской) биологической станции.

Другие университеты устраивали экскурсии в окрестностях университетских городов: профессор Московского университета «Горожанкин устраивал многодневные экскурсии для изучения окской флоры, ночевал вместе с нами в крестьянских избах и на сеновалах, держал себя с нами совершенно по-товарищески, как ни один из профессоров того времени»1. Кроме того, у профессора Горожанкина летом проходили занятия в Ботаническом саду университета, о чем давалось объявление в газете «Московские ведомости»: «От ректора Императорского Московского университета сим объявляется, что в течение летних месяцев в Ботаническом Саду университета будут организованы практические занятия по Морфологии и Систематике растений, предназначаемые для студентов Естественного отделения физико-математического факультета, для студентов медицинского факультета и для лиц ищущих степени провизора в Московском университете. Практические занятия будут происходить в новой лаборатории Ботанического Сада, под руководством профессора Горожанкина, по одному разу в неделю и, кроме того, будут назначаемы дни для загородных экскурсий, по соглашению с лицами, участвующими в занятиях. Первым днем занятий назначается четверг, 29 мая, с 1 часу пополудни. Лица, желающие принять участие в занятиях приглашаются запастись книгой Постеля: «Для ботанических экскурсий» (перевод Майоранского), бумагою, карандашами, скальпелями или ножами, пинцетами, иглами, а также ручными лупами. Подписка на занятия принимается в лаборатории Сада ежедневно, от 10 до 3 часов, по 28 мая включительно. Мая 5 дня 1886 г»[22] [23].

О том, как проводились практические занятия в университетах в конце 1880-х гг., можно судить по приведенному отчету о практических занятиях под руководством А.П. Богданова в зоологическом музее Московского университета: «Практические занятия велись со студентами 1 семестра и со студентами 3 семестра. Из студентов 1 семестра было допущено к занятиям по жребию 45 человек, которые были разделены на 5 групп. Занятия шли по программе государственного экзамена. Начато было с анатомии кролика. До 1 ноября успели просмотреть анатомию кролика и голубя. Занятия шли в объеме книги Брауна: Практическое руководство по анатомии животных. Каждая группа имела два часа обязательных занятий в неделю. Кроме того, некоторые студенты работали приватно в свободные от занятий и лекций часы. Занятия происходили при содействии хранителя музея Н.М. Кулагина и ассистентов А.Н. Корчагина, Г.А. Кожевникова и Ф.Ф. Каврайского.

Студентов 3 семестра в занятиях участвовало 30 человек, разделенных на три группы. Каждая группа занималась два часа в неделю под ближайшим руководством Н.М. Кулагина, А.Н. Корчагина и Г.А. Кожевникова. Занятия шли таким образом: читался текст учебника зоологии Бобрецкого отдел кольчатые черви и при этом показывались относящиеся к тексту препараты. До первого ноября таким образом просмотрено Polychaexa, Oligochaexa, Herudinei. Кроме вышеописанных занятий некоторые из студентов изъявили желание познакомиться с приготовлением плоскостных препаратов и с методом разрезов. Для этой цели были назначены часы по воскресеньям от 10 до 12. Для разрезов были взяты экземпляры Nereis, Lumbricus, Clepsine. Занятия происходили под наблюдением Н.М. Кулагина»1.

Даже лекции профессора старались разнообразить практическим объяснением основ биологии. А.О. Ковалевский прочитанное на лекции «объяснял рисунками, которые тут же чертил разноцветными мелками на доске. Александр Онуфриевич приносил всегда с собой литературу предмета, монографии и атласы, заложенные бумажками»1. Студент естественного отделения Московского университета П. Ефимов (1895-1900), говоря о профессоре зоологии Московского университета М.А. Мензбире, вспоминал «прекрасные иностранные атласы, которые демонстрировал профессор за очевидным отсутствием таблиц и пособий, хорошие рисунки на доске, к которым часто прибегал лектор»[24] [25].

Отсутствие таблиц и наглядных пособий побудило профессора ботаники Петербургского университета А.Н. Бекетова самостоятельно подготовить рисунки для больших настенных таблиц в то время, когда даже за границей не существовало в продаже подобных пособий. Х.Я. Гоби подчеркивал, что «ни в одном из заграничных европейских университетов, которые я имел случай посетить в разное время, я нигде не видел столь ценного учебного пособия стенными таблицами»[26].

Профессор зоологии Я.А. Борзенков в 1881 г. просил об устройстве аудитории для чтения демонстративных лекций по сравнительной анатомии, на которых студенты должны были рассматривать микроскопические препараты: «На 1-м курсе отделения естественных наук я преподаю учение о тканях животного организма как введение в сравнительную анатомию. При этих лекциях необходимы демонстрации под микроскопом препаратов, которые должны быть изготовлены перед лекциями, а иногда во время самих лекций лаборантом, состоящим при кабинете сравнительной анатомии. До сих пор это делалось так: лекции читались в одной из комнат кабинета, в которой студенты размещались на стульях вокруг стола, а в соседней, рабочей комнате лаборант изготовлял препараты и по мере надобности выносил микроскопы, с установленными на них препаратами, в ту же комнату, где читались лекции. Такой порядок был еще возможен в прошлом академическом году, когда на 1 курсе отделения естественных наук было 30 студентов, но в наступающем академическом году, когда их будет более 70, этот порядок невозможен - такое количество студентов не может уместиться в той комнате, где помещалось их 30»

  • [1] Иностранцев А.А. Воспоминания (автобиография). СПб.: Центр «Петербургское востоковедение», 1998. С. 57.
  • [2] Речь идет о Дмитрии Аркадьевиче Тимирязеве (1837-1903), ученом-статистике.
  • [3] Тимирязев К.А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века. С. 4.
  • [4] Пирогов Н.И. Письма из Гейдельберга // Избранные педагогические сочинения. М.: Педагогика, 1985. С. 393.
  • [5] Варадинов Н. Необходимость реформы в нашем университетском образовании // ЖМНП.1870. Т. 150. С. 3.
  • [6] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 153.
  • [7] Литературный сборник к 100-летию императорского Казанского университета. С. 278-279.
  • [8] НА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 307. Л. 1.
  • [9] НА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 307. Л. 2.
  • [10] НА РТ. Ф. 977. Оп. ФМФ. Д. 307. Л. 9 - 9 об.
  • [11] Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 125-126.
  • [12] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 59.
  • [13] Сеченов И.М. Собрание сочинений. Т. 2. С. 425.
  • [14] РГИА. Ф. 733. Оп. 226. Д. 10.
  • [15] ЦГИА СПб. Ф. 14. On. 1. Д. 8326. Л. 1.
  • [16] Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 508.
  • [17] Вагнер В.А. Чем должен быть университет // Русская мысль. 1906. № 9. С. 139.
  • [18] Прянишников Д.Н. Мои воспоминания. С. 82.
  • [19] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 153.
  • [20] В некоторых университетских городах, например, Одессе, Казани, ботанические сады находились далеко от университетских зданий, что затрудняло занятия в них.
  • [21] Новороссийский университет в воспоминаниях современников. С. 63.
  • [22] Прянишников Д.Н. Мои воспоминания. С. 79.
  • [23] ЦАГМ. Ф. 418. Оп. 55. Д. 124. Л. 1 об.
  • [24] АРАН. Ф. 446. On. 1. Д. 89. Л. 1.
  • [25] ОРКиР НБ МГУ. Рукопись № 630. Л. 83-84.
  • [26] Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 127.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >