вторая. Проблема национальной самоидентификации российского этноса в свете модернизационных процессов середины XVII - начала XVIII вв.

Две тенденции в эволюции Российской цивилизационной модели в середине и второй половине XVII века

Основные факторы формирования элементов капитализма в России. Его особенности и представители

ХУП век стал временем крупных перемен в общественноэкономической жизни России. После успешного преодоления последствий Смутного времени страна интенсивно развивалась. В ней наблюдался значительный рост хозяйства и усиление его связи с рынком. Появление новых отраслей производства обусловило расширение деятельности мануфактур. Дальнейший рост феодальной земельной собственности и появление торгового капитала способствовали формированию общероссийского национального рынка. В основе развития рынка лежала эволюция товарного производства и товарного обращения. В начальный период функционирования русской экономики в ней «четко выделялись рынок потребительских товаров и услуг, рынок капиталов и рынок труда. Возрождение экономики Московской Руси после Смуты началось с формирования рынка товаров, и его структура менялась по мере вовлечения в сферу товарного обращения новых видов продукции, услуг и природных ресурсов. Производителями продукции являлись крестьянские хозяйства, поместья и вотчины служилых людей и бояр, монастырские хозяйства и ремесленные производства городов.

Городское ремесло постепенно стало перерастать в мелкую промышленность, работающую на рынок. Наблюдается четкая специализация ремесла и товарных рынков в городах. Ремесленный люд составлял большую часть населения города. Основными формами промышленного производства являлись ремесло и мелкое промышленное производство, основанное на использовании специализированных орудий труда и работников; еще в XVI веке возникли «первые очаги крупного производства с применением орудий труда, приводившихся в действие водой. Произошла специализация территориальных районов по виду промышленной товарной продукции: продуктам металлического, меднолитейного, кожевенного, деревоотделочного, суконного, полотняного, холстяного производства» [5, с. 412 - 413].

Развитие промышленности создавало условия для более широкого применения наемных работников и формирования рынка труда. Наемный труд применялся на казенных заводах и мануфактурах, а также на промыслах - соляных и рыбных. В писцовых книгах упоминаются вольнонаемные молотобойцы, грузчики, весовщики, перевозчики товаров и дров, ямщики. «Соловецкий монастырь имел варницы и добывал для продажи соль. Ежегодно на них работало до 700 человек, которые получали от монастыря жалованье и содержание. В XVII веке в городах выросло число мастерских, кузниц, владельцы которых применяли наемный труд. Работные люди заключали с хозяином договор („житейскую запись" или „писчую"), в котором определялся срок найма и размеры оплаты. На казенные мануфактуры набирались работники из числа людей, не связанных с обязательным тяглом. На всех заводах мастера и подмастерья являлись вольнонаемными. Иногда для выполнения подсобных работ привлекались крестьяне из близлежащих сел» [5, с. 412-413].

Таким образом, «в формировании российского внутреннего рынка прослеживалась общая закономерность - вслед за развитием рынка товаров и услуг начиналось формирование рынка труда. Промышленное производство (казенное и вотчинное) изначально развивалось на труде ремесленников и вольнонаемных. В этом их коренное отличие от мануфактур XVIII века, посаженных на труд крепостных крестьян» [5, с. 414].

Наличие этих новых явлений позволяет говорить о том, что в XVII веке в России шло активное становление предпосылок капитализма. Именно они, (эти предпосылки), и являлись главным и необходимым условием для осуществления процесса модернизации.

Однако, прежде чем продолжить рассмотрение условий становления этого процесса в России, попытаемся дать краткую характеристику самого этого понятия. Для этого воспользуемся теоретическими изысканиями, которые были осуществлены И.В. Побережниковым в его диссертационном исследовании: «В современной литературе понятие модернизация употребляется в различных смыслах: 1) для обозначения широкого многовекового перехода от традиционности к современности (хронологически совпадающего с переходом от Средневековья к Новому и Новейшему времени); 2) многовариантного процесса, в ходе которого отставшие догоняют ушедших вперед; 3) для объяснения усилий, предпринимаемых странами третьего мира с целью приблизиться к характеристикам наиболее развитых обществ; 4) для описания трансформаций, переживаемых постсоциалистическими странами; 5) для характеристики преобразований, совершенствований, реформ, внедрения инноваций, которые осуществляются в современных уже модерных обществах в ответ на новые вызовы» [95, с. 4].

Исходя из анализа всего комплекса приведенных определений, не трудно заметить, что в данном исследовании термин «модернизация» употребляется в первом значении[1]. Употребляемое в смысле перехода от традиционности к современности это понятие «трактуется исследователями как протяженный, охватывающий несколько столетий всеобъемлющий исторический процесс инновационных мероприятий, обусловленный действием в первую очередь эндогенных факторов, который, в свою очередь, может быть представлен как совокупность подпроцессов: структурной и функциональной дифференциации общества, индустриализации, урбанизации, бюрократизации, профессионализации, рационализации, социальной и политической мобилизации, демократизации, становления современных ценностно-мотивационных механизмов, образовательной и коммуникативной революций.

Начало процесса модернизации обыкновенно относят к XV- ХУП вв. Протестантская религия и этика способствовали становлению и упрочению капиталистической системы хозяйствования, основанной на предпринимательстве и получении прибыли в Западной Европе. В это время были заложены основы для современной модели экономического роста» [95, с. 4 - 5].

Если после приведенной характеристики обратиться непосредственно к России рассматриваемого периода, то следует отметить, что к тому времени она уже установила постоянное общение с Западной Европой, завязала с ней весьма тесные торговые и дипломатические отношения, использовала европейские достижения в науке, технике, культуре. До определенной поры это было именно общением, о какой- то подражательности не было и речи. Россия развивалась вполне самостоятельно, усвоение западноевропейского опыта шло естественным путем, без крайностей, в рамках спокойного внимания к чужим достижениям. В случае продолжения естественного хода этого процесса, в России могли сложиться благоприятные условия для становления экономики многоукладного типа с явно выраженным капиталистическим элементом уже к концу XVII, а не к концу XIX века.

В свете этих наблюдений необходимо указать на следующее важное обстоятельство. В XVII веке в России существовали и боролись между собой две противоположные и взаимоисключающие друг друга тенденции, возможность реализации которых могла привести к двум совершенно разным типам ее цивилизационного развития. Первая тенденция - в основе своей социально-экономическая, развивающаяся «снизу», носила в большей степени объективный характер, поскольку вырастала из всего уклада жизни и была обусловлена самим предшествующим ходом русской истории - интенсивный рост торговли, промыслов и ремесел, формирование рыночных отношений, появление частного мануфактурного производства с использованием вольнонаемного труда и т.д.

Главными носителями этой предкапиталистической тенденции выступали те люди, которых позднее назовут старообрядцами (или иначе ошибочно «раскольниками»). Именно они впоследствии будут существенно способствовать росту экономического могущества страны. «Сопоставление развития купеческо-крестьянского капитализма и распространения старообрядчества подводит к мысли о том, что это не изолированные, а взаимоувязанные процессы. Русское крестьянство и выходцы из него - купцы всех трех гильдий - представляли народную среду с присущими ей традициями, бытом, языком. Объединительным началом выступала старая вера, являвшаяся своего рода идентификатором данного народного социума - главной силы торгово- промышленного развития в дореформенный период» [99, с. 54].

О значении старообрядцев в истории России и в ее экономическом развитии хорошо написал прекрасно знавший эту среду русский певец Ф.И. Шаляпин: «И ведь все эти русские мужики - Алексеевы, Мамонтовы, Сапожниковы, Сабашниковы, Третьяковы, Морозовы, Щукины - какие все это козыри в игре нации» [88, с. 141].

Старообрядцы, согласно официальной статистике, составляли к концу XIX- началу XX в. около 10% населения Российской империи [131, с. 168]. В то же время, по некоторым данным, на тот период они представляли 64% торгово-промышленного класса России, и им принадлежало 64% всего национального капитала [101, с. 244; 10, с. 71 - 72; 112, с. 75]. Исходя из этого, очевидным представляется вывод о многократном превосходстве в долевой хозяйственной интенсивности представителей старой русской веры над другими конфессиональными идентичностями. К старообрядцам принадлежали крупнейшие российские предпринимательские династии: Бобковы, Гучковы, Кузнецовы, Морозовы, Рахмановы, Рябушинские и др.

Советские историки, зашоренные классовым подходом, как правило, не обращали внимания на принадлежность к старообрядчеству ведущих фамилий московских предпринимателей. Западные исследователи, напротив, считали старообрядчество очень важным фактором формирования русского национального капитала. Американский ученый В. Блаксвелл писал: «Развитие географии московской индустриализации в начале XIX века приводит нас в историю русской религии, так как... индустриализация сопровождалась возвращением в Москву после века изгнания религиозных раскольников. Недавние беглецы эпохи раскола, староверы, создали зажиточные и сплоченные общины, пользующиеся терпимостью правительства, которые селились в восточных пригородах районов». Другой американский историк Р. Гоб- станд, отмечал: «В 1860-х и 1870-х годах типичный русский купец из московских рядов твердо придерживался дореформенного образа жизни. Он был главой патриархальной семьи, благочестивым, часто старовером, обычно консерватором...». Еще один американский историк Дж. Вест писал, что «взгляды П.П. Рябушинского и его соратников... были во многом определены их связью со старообрядцами». Называя П.П. Рябушинского и его сторонников «неостарообрядцами», он отмечал: «Победи в России капитализм под предводительством Рябушин- ских, он, скорее всего, облачился бы в религиозные одеяния раскольников» [19, с. 197; 88, с. 140-141].

Здесь может возникнуть резонный вопрос: как же так? Как староверы, известные своим упорным консерватизмом, нежеланием принимать «новины» могли вдруг являться носителями прогрессивных капиталистических тенденций? Однако, противоречие это кажущееся. Они были консерваторами в культурно-религиозной и семейнобытовой жизни, но в том, что касалось хозяйственно-технологической сферы, то здесь они были принципиальными новаторами. Тот же До1

мострой, устанавливавший строгие рамки религиозно-семейной жизни не только разрешал, но и настоятельно предписывал желательность и даже необходимость хозяйственной деятельности, призванной обеспечить самостоятельность дома в целом при внутреннем разделении обязанностей и уважения к труду и частной инициативе всех его жителей.

Другое дело, что не все из технических новшеств могло быть воспринято старообрядцами, а только то, что не противоречило сложившимся жизненным устоям и ценностям. «Как правило, крестьянин- старообрядец стремился быть экономически самостоятельным, крепким хозяином, потому не только не сопротивлялся повышающим эффективность хозяйствования новинкам, но живо интересовался ими, охотно внедрял их. Насыщенность деревни жнейками, сеялками, веялками уже перед революцией была здесь весьма велика, и это же можно сказать о бытовой технике того времени - швейных машинах, керосиновых лампах и тому подобном. Традиционное крестьянство отнюдь не было препятствием на пути модернизации и индустриализации, заключая в себе предпосылки для их более органических вариантов. Но любая принимаемая новация не должна была разрушать мировоззренческое ядро, сердцевину отвоеванной в жестоких столкновениях XVII- XVIII вв. собственной культуры. [Курсив мой - Д.К.] Сутью этого мировоззрения была принципиальная космоцентричность, стремление любой новый порядок вещей и любое техническое нововведение приводить в соответствие с моделью идеального равновесия вселенной. Нам нужно было дожить до эпохи глобальных нарушений экологического равновесия и озоновой бреши, дабы понять, что интуиция наших предков, подсказывавшая им идею такого равновесия, была безупречна» [78, с. 252-253].

А отрицательное отношение староверов ко всему иностранному было вызвано не только страхом перед «новинами»[2]. По замечанию Г.В. Плеханова, оно явилось формой выражения протеста нарождавшейся буржуазии против конкуренции иностранного капитала. Показательно, что наиболее выдающиеся вожди старообрядчества И. Неронов, Аввакум, Логгин, Даниил были выходцами из Нижегородского края, меньше других пострадавшего от разорения в период «Смутного времени». Именно отсюда началось освобождение России от интервентов, именно здесь мы встречаем имена крупнейших пред- принимателей-старообрядцев, занимавшихся добычей и продажей соли, рыбы, хлеба, кожи, поташа на десятки тысяч рублей. Нижегородские села Лысково, Павлово, Семеновское и другие превратились в центры промышленного производства, и на их основе с 1627 года стала проводиться знаменитая Макарьевская ярмарка.

Русское старообрядческое купечество наиболее остро переживало конкуренцию со стороны английских и голландских торговых компаний, почти беспошлинно продававших и покупавших товары по всей территории страны. Многолетние просьбы положить конец грабительской торговле завершились успехом только в 1649 году, после казни английского короля.

Таким образом, выступая против «латинян» и «немцев», вожди старообрядчества отстаивали сложившийся порядок русской жизни, в которой начинали утверждаться принципы капиталистического развития [22, с. 3]. Его основой в XVII веке явилось складывание рыночных отношений. Эти формы не были чем-то чужеродным (как это принято считать) для русского народа. Товарно-денежные отношения росли на основе традиционных, базовых ценностей православной культуры, которая и составляла ядро хозяйственного быта, государственности и отечественной цивилизации. Особенно интенсивно эти процессы пошли в конце XV - начале XVI в. Успехи в деле воссоединения русских земель создали дополнительные условия для развития рыночного хозяйства. Существует множество конкретно-исторических данных, но наиболее яркое свидетельство представляет старорусский «Домострой»- памятник истории хозяйственного быта и экономической мысли XV - XVI вв.[3]. Описанные в «Домострое» формы хозяйствования показывают истоки отечественного предпринимательства, его генетические начала. Многие правила, сформулированные в этой книге, имеют непреходящую ценность.

Как утверждает Д.Н. Платонов «В отечественной экономической науке уже давно сложилось мнение, что рыночные отношения непременно должны если не разлагать, то серьезно подтачивать натуральные формы хозяйствования. Достаточно гибкие хозяйственные формы, выросшие на основе «семейной экономики», о которой повествует «Домострой», являют картину совершенно иного порядка. Эти относительно сложные формы образуются, исходя из конкретноэкономической ситуации. Прежде всего, огромную роль играют как возможности собственно частной хозяйственной единицы, так и экономическая конъюнктура. Происходит ситуационная самоорганизация хозяйственных форм. Так создается морфология частного хозяйства, где натурально-хозяйственные и товарно-денежные начала органично взаимообуславливают и дополняют друг друга. Подчас трудно уловить, где кончается действие натурально-хозяйственных правил и начинается собственно предпринимательский рационализм в организации хозяйства. Поэтому можно говорить о зарождении и развитии всевозможных «мягких» сотруднических (синергетических) форм организации хозяйствования.

Сложная хозяйственная синергетика «Домостроя» сбивала и сбивает с толку многих исследователей, которые пишут, что в книге описано идеальное устройство «семейной экономики» и в самом сочинении много «повторов». Но при более тщательном разборе книги убеждаешься, что в ней нет описания неких „идеальных моделей,, или „парадигм"» [94, с. 70-71]. С одной стороны, там разбирается ситуационное поведение нескольких хозяйственных форм, появившихся на основе семейной экономии. С другой стороны, рассматривается православная подоснова частного домохозяйства как некое «внутреннее хозяйство» воцерковленной семьи, или ее «духовное строение».

Многообразные формы хозяйства, присутствующие в «Домострое» (вплоть до коммерческих «предприятий»), не являют собой некие примеры «образцовых» хозяйств, подверженных строгой «средневековой» регламентации. Это сочинение рассматривает совершенно иные вещи. Описав христианские основы правил поведения семьи, «Домострой» не надел «обручи» регламентации на всевозможные хозяйственные формы, которые он предлагает. Отсюда и необходимые при этом повторы. «Домострой» по существу, разбирал ситуации, в которых оказывались хозяйства, выросшие на базе семейной экономии. Эти хозяйства приспосабливались к экономическим обстоятельствам и выбирали необходимую в данный момент форму строения и организации. Будучи первоосновой в организации хозяйства, православие не только способствовало созданию атмосферы согласия, но и «подсказывало» предпринимателям те этические правила, которые обеспечивали успех дела [94, с. 70 - 71].

Являясь учебником нравственного хозяйствования и хозяйственной нравственности, «Домострой» не только описывал достоинства «праведного стяжания» - «от Бога греха нет, а от людей остуды, а от гостей похвала во всех землях, а в дому все благословенно», - но обещал, что за такое предпринимательство Бог «и от грехов освободит, и жизнь вечную дарует». Таким образом, по «Домострою» «хозяйствование, хотя и ведущее к ограниченному достатку, не только оправдывалось, но и определялось как путь к спасению, если его основой являлся труд. Греховным оставалось лишь неограниченное богатство, созданное насилием и неправдой. Не менее важными были требования самоограничения и умеренности, характерные и для западно-европейских аналогов. Хотя многие положения авторов «Домостроя» носили традиционалистский характер, такие нравственные принципы ориентировали на предпринимательство нового типа, основанное на иных методах» [49, с. 200].

В целом, оценивая значение этого исторического памятника, можно утверждать, что он явился свидетельством того, как «вместе с развитием православной духовности у российского общества вызревал некий социально-психологический компромисс христианской морали со стяжанием на основе служения обществу и стремлением к экономическому развитию» [49, с. 200].

Правила организации хозяйства и быта, изложенные в «Домострое», являлись основой жизненного уклада старообрядцев, что очевидно и позволило им достичь весьма значительных успехов в предпринимательстве. В связи с этим, «можно выделить и некоторые характерные черты того российского образа жизни, который проповедовался старообрядцами. В первую очередь, их проповеди касались идей воздержания и самоограничения, своими корнями восходивших к традиции русского нестяжательства и разумного аскетизма Нила Сорского и опиравшихся на теоретические положения Иоанна Златоуста. Рассматривая труд и бережливость и как форму борьбы с бедностью, и как форму воздержания и спасения человека. Златоуст, а вслед за ним и старообрядцы, резко осуждали мирские зрелища, увеселения как «порочное» и «праздное» времяпрепровождение. Отсюда- бескомпромиссная борьба Аввакума со скоморохами и языческими забавами, осуждение чревоугодия, пьянства и курения табака. Русский аскетизм давал возможность накапливать первоначальный капитал, не прибегая к традиционному для Запада способу ограбления» [22, с. 3].

В области предпринимательства старобрядцы явились хранителями ценностей русской культуры, возродили и развили их в новой социальной среде. Именно они возглавили процесс создания самобытной русской предпринимательской культуры.

Как социальное течение, старообрядчество встало на охрану духа русского хозяйства, отстаивало исконно национальное понимание сути хозяйственной деятельности и назначения богатства. С русского делового человека было снято навеянное христианством чувство вины, ощущение греховности своего дела. Старообрядцы смогли свои идеи и убеждения претворить в хозяйственную практику, они оказались энергичными и трудолюбивыми предпринимателями. Русская промышленность во многом обязана им: старообрядцы не только построили сотни фабрик и заводов, создали новые промышленные центры, но и дали России сотни выдающихся предпринимателей, целые предпринимательские династии [119].

Однако этим не ограничивается их вклад в русскую культуру. Старообрядцы создали новую национальную форму организации хозяйственной деятельности «на началах безусловного взаимного доверия и строгой нравственной дисциплины» [77, с. 403] и на практике доказали возможность альтернативного развития экономической жизни без ставки на индивидуализм и наживу. Доминируя среди русских предпринимателей, оборотистые старообрядцы были ярким примером отмеченного М. Вебером сочетания виртуозности в сфере капиталистических отношений с самой интенсивной формой набожности [24, с. 118].

Наряду со стойким неприятием никоновских новшеств в религиозной сфере они сохранили и стойкую приверженность древним демократическим традициям вольной самоуправляющейся общины, свободной от уравнительных переделов в землепользовании и не приемлющей закрепостительных поползновений помещичье- абсолютистского государства, являющегося в их глазах воплощением царства антихриста. Как пишет американский историк Дж. Вест: «В отличие от православного крестьянства, чья духовная и экономическая независимость была раздавлена тяжестью самодержавия, [более точно - было бы сказать в данном случае «абсолютизма» - Д.К.] старообрядцы «бодро и стойко удержались на том самом пути, по которому шла Древняя Русь». Они следовали традициям земского самоуправления и «соборной демократии», уже давно не существовавшими среди основной части населения. В них также воплотилось истинное трудолюбие народа, они были «тверже, энергичнее» других, им были свойственны «трудолюбие, трезвость и развитость» во всех начинаниях... Среди них нет классового деления, поскольку старообрядцев любого общественного строя объединяла работа, этическое и общее преклонение перед древним благочестием» [19, с. 197; 88, с. 141].

«Для купцов „старина" символизировала вольность торговых слобод, когда „ведали губные старосты", а посадские люди судились промеж себя, а воевод в городах не было"; для крестьян - освящение „древлей" традицией права народа на владение землей и свободу поиска мест, где жить льготнее и промышлять выгоднее. (Примечательно, что когда в 1868 г. Министерство внутренних дел разослало губернаторам циркуляр касательно сведений о состоянии раскола в империи, пермский генерал-губернатор Б. Струве (отец П. Струве) в объяснительной записке подчеркнул, что оживление раскола после отмены крепостного права вызвано тем, что в расколе таится вековая „ложная" (!) идея „полного, всецелого и безвозмездного права" народных масс на владение землею.

Доминировавшая в проповедях вождей старообрядчества идея борьбы между избранными чадами божьими и их преследователями, антихристовыми слугами, тиранящими народ на земле и желающими преградить ему путь к лучшему жребию после смерти, создавала некоторый аналог партикуляризму благодати. Позднее деловые успехи старообрядцев укрепили убеждение, что «держащиеся старой веры живут гораздо богатее держащихся веры новой, а это значит, что Господь благословляет не новую, а старую веру» [24, с. 120-121].

Появление такого убеждения стало возможно не в последнюю очередь и в силу того, что для староверов, (придерживавшихся охарактеризованных выше хозяйственно-этических традиций Домостроя), было характерно умение «считать и копить». Именно поэтому, бережливость наряду с трудом рассматривалась ими как важнейший источник имения. В 50 - 60-е гг. XIX в., по свидетельству современников, «экономия» в этой среде стала одним из «лозунгов», причем ее связь с накоплением капиталов для дела была вполне сознательной. Домовитость и бережливость старообрядцев как фактор быстрого накопления в их руках капиталов, обуславливали также и умение сохранить их нерастраченными в своих родах. Кроме того, следует указать и на связь как бережливости, так и осторожности в торговых предприятиях староверов с их враждебностью (по крайней мере до сер. XIX в.) «к модной роскоши». «Действительно, здесь сказывались регламентация бытовой сферы и самоограничение в потреблении, также имевшие конфессиональное происхождение. Но главным явилось воздействие реализации аскезы в повседневной жизни - «практическая духовность», практическая в том смысле, что, для староверов духовность заключалась не только в рассуждении о религиозно-этическом идеале, но и в деятельности по претворению в жизнь, как и у протестантов.

В то же время религиозно-нравственная мотивация предпринимательской деятельности у старообрядцев существенно отличалась от протестантской. Добиваясь успеха в личном предпринимательском деле, протестант пытался доказать свою индивидуальную причастность к Благодати, к тем избранным, кто был осиян ею. [...]

В староверии деньги, хозяйственный успех не имели конфессиональной ценности сами по себе, не являлись доказательством праведной жизни или принадлежности к «избранным». Деньги, размах предприятия и прочее были связаны лишь с обеспечением социального статуса. Старообрядец, самоотверженно трудясь в организации промышленного или торгового дела, уже в ходе этого процесса исполнял христианский долг перед Богом и людьми. Успех приобретал смысл, лишь, когда результаты предпринимательства использовались в служении Богу и Церкви как сообществу христиан. Более эффективное и умелое хозяйствование способствовало укреплению и возрастанию веры. Право распоряжения результатами предпринимательства не просто ограничивалось этическими целями. Передача средств «обществу», поддержка веры, благотворительность являлись не просто одной из главных нравственных целей предпринимательства, но именно критерием праведности стяжательства. Умелый прилежный и ответственный организатор делал больше других «славы Божьей ради» и для спасения собственной бессмертной души. Это обеспечивало соответствующую схему распределения результатов предпринимательства староверов» [49, с. 222].

1

Тот факт, что крупный капитал в императорской России работал на российскую экономику, а не вывозился в другие страны, не в последнюю очередь обусловливался его старообрядческим происхождением. «В деятельности „Божьих доверенных по управлению собственностью" соединялись сохраненные и развитые старообрядцами элементы древне-русского национально-конфессионального менталитета с тенденциями, рожденными новой эпохой организации фабричной про- мышлености и сложных комбинаций производственно-сбытовых процессов. В старообрядческой системе конфессионально-экономических ценностей, институтов и установок осуществился синтез традиций православной цивилизации и посттрадиционного общества на новом цивилизационном этапе. Ментальность старообрядческих хозяев и хозяйственный этос староверия показали принципиальную возможность развития вне западной модели собственничества, историческую реальность модернизации на основе русских православных ценностей развивавшихся в старообрядчестве и деформированных в российском социуме, в национальных масштабах преобразованиями Петра I и его последователей» [50, с. 590].

Из этого важного и существенного наблюдения можно сделать вывод, что если бы в XVII в. правительство Алексея Михайловича поддержало эту почвенническую тенденцию, которая объективно вырастала из всего предшествующего хозяйственного строя России, и носителями которой являлись приверженцы старины, не принявшие церковную реформу патриарха Никона, то, скорее всего, экономика России развивалась бы более сбалансированно и гармонично. И не было бы тогда ни церковной реформы и последующего за ней раскола общества, ни петровского крепостнического абсолютизма с его политикой, основанной на принудительном труде и экстенсивном пути развития. Тогда и капитализм в России мог иметь плавный, постепенный, естественно-эволюционный, а не спонтанно-взрывной, искусственный и хаотичный характер. И возможно сейчас Россия была бы наиболее экономически развитой страной в мире. «Пример других государств показывает - вовсе не обязательно ломать национальные традиции для успешного соревнования с Западом. Напротив, наибольших успехов в этом соревновании добились там, где не отказались от своих корней, от национальной психологии, от национального отношения к труду и к жизни. Наблюдаемое уже в новейшей истории японское, да и китайское чудо можно охарактеризовать именно как модернизацию без вестернизации, во всяком случае, без изменения коренных чувств, верований и мировоззрения людей Востока» [43, с. 187].

В этом контексте можно сослаться на вывод В. Керова, который, решая вопрос соотношения разных моделей развития российского общества, утверждал, что «по отношению к государственной модернизации, начатой Алексеем Михайловичем и Петром Алексеевичем, старообрядчество представляло собой реализацию параллельной и альтернативной национальной модернизации - нонэтатистской. Она имела настолько же реальный характер, насколько реальны были текстильная промышленность Центрального промышленного региона и ряд других отраслей народного хозяйства, индустриальные империи Морозовых и Рябушинских, значительная часть московского купечества, хозяйства крестьян-старообрядцев, имевшие выдающийся для русской деревни уровень результатов, и другие явления российской социальной и хозяйственной жизни» [50, с. 590; 51, с. 34]. И с этим трудно не согласиться, ведь именно старообрядцы явили миру пример альтернативного государственному мировоззренческого, культурного, социального и экономического развития. При этом характерно, что подобное развитие на традиционной основе дало более качественные результаты и гораздо раньше, чем этатистское развитие на базе в большинстве своём импортированных политических, социально-экономических и культурных традиций. Во многих отраслях отечественных торговли и промышленности староверы создали свои экономические структуры, позволявшие явлению не только сохраняться, но и достаточно активно развиваться.

Феномен старообрядческого предпринимательства в Российской империи ярко иллюстрирует факторную связь экономического развития с идейно-духовным состоянием общества. «Казалось бы, объективные условия для успехов старообрядцев на ниве экономики в России синодального периода отсутствовали. Они находились в ущемленном правовом положении. На них возлагалось повышенное в сравнении с паствой РПЦ и инородцами, налоговое бремя. Периодически притеснения усиливались. Наряду с иными ограничениями правоспособности устанавливались и законодательные барьеры для самореализации старообрядцев в предпринимательской сфере. К таковым, например, относился введенный с 1855 г. запрет на инкорпорацию их в купеческое сословие. Тем не менее, вопреки объективным сдерживающим обстоятельствам, старообрядцы по показателю экономической успешности существенно превосходили неконфессиональные предпринимательские группы Российской империи.

Следовательно, именно религиозная идентичность оказалась в данном случае наиболее весомым фактором успеха в экономике, превосходящим по степени значимости социальные и правовые преференции. Имеются более веские основания говорить о старообрядческом „чуде", нежели о японских или германских „чудесах" в экономике. Условием успехов японцев и немцев явилось целенаправленное внешнее инвестирование, тогда как старообрядцы в России действовали вопреки средовой конъюнктуре» [132, с. 33 - 34].

Вопрос о параллельном развитии и взаимодействии двух российских путей цивилизационного развития - этатистском и нонэтатист- ском - нуждается в особом изучении, «но не вызывает сомнения, что именно староверие продолжало традиции русской цивилизации, преобразуя их в соответствии с эпохой, и потому обладало значительной исторической жизнеспособностью» [50, с. 590].

Говоря об особенностях становления российской цивилизационной модели в XVII в, необходимо сделать одно дополнительное существенное уточнение. В отличие от киевского периода в основе складывания Московского царства лежала принципиально иная концепция организации общества: все социальные группы, от высших до самых низших, прикреплялись к государственной службе. Только так в тех исторических условиях можно было обеспечить выживание народа и национальную независимость. Процесс трансформации свободного общества в общество обязательной повинности начался в монгольский период и продолжался до середины XVII века.

Общество обязательной повинности - это продукт совершенно иной эпохи. На первое место выдвинулись политические проблемы, от которых зависело и экономическое возрождение. Преобладание политических решений определялось следующими задачами, которые предстояло решить русскому народу: 1) добиться государственного суверенитета можно только через объединение всех Русских земель, прежде входящих в Киевскую федерацию; 2) защита государства от внешней опасности обеспечивалась лишь через превращение в евразийское государство. Стремление стать евразийской империей вызвано, таким образом, не завоевательным порывом. Оно явилось единственным способом обезопасить страну и сохранить русский народ от нашествия как западных, так и восточных недружественных соседей [5, с. 414 - 415].

«Эпоха Московского царства- динамичный период, имевший огромное значение для исторического развития русского народа. Это время основания и расширения русского евразийского государства. Москва превратилась во всероссийский военный центр. Понятие центр означает приоритетную цель, являющуюся источником центробежных сил. Москва выразила освободительный порыв всего народа. Защитная функция на столетия стала главной функцией нового государства» [5, с. 414-415].

Во многом за счет этого в России развитие товарно-денежных, рыночных отношений, рост числа мануфактур (среди работников которых преобладали зависимые от помещика крестьяне) наблюдались в условиях поступательного движения феодальной экономики и формирования сословной структуры общества. Таким образом, становление единого национального рынка, начальный этап которого относится к ХУП веку, происходило при одновременном сочетании элементов как капиталистического, так и феодального производства.

Именно поэтому, уже во второй половине ХУП в. наблюдался процесс постепенного сокращения количества мануфактур, использующих вольнонаемный труд и увеличивается количество мануфактур, производство которых основывалось на крепостном труде. Крепостной труд был малоэффективен, в условиях его применения мануфактуристы не были заинтересованы в усовершенствовании производства. Такие мануфактуры работали в основном на государство, не были тесно связаны с рынком, а потому не стали явлением, свидетельствующим о развитии в России раннебуржуазных отношений. Они могли дать временный эффект в деле преодоления страной отсталости, что и произошло в XVIII в, но полностью преодолеть отсталость и наращивать темпы производства можно было, только идя по пути его организации вне крепостного права.

Исходя из этого, очевидно, что становление капиталистических отношений следует связывать не столько с мануфактурами, сколько с мелкими крестьянскими семейно-трудовыми хозяйствами. Именно в этих хозяйствах занимавшихся домашними промыслами и кустарным ремесленным производством, произошли значительные изменения: их продукция, подчинённая натурально-хозяйственной экономике стала выходить на рынок. Другой особенностью мелкотоварного производства становилось его укрупнение, создание ремесленных мастерских. Наконец, еще одним новшеством стала специализация ремесленного производства в различных районах России: вологодские мастера славились знаменитыми кружевами, важские- сукном, решминские- рогожами, белозерские - ложками, вяземские - санями, нижегородские - замками и т.п.. Конечно, сохранилась и практика выполнения частных заказов.

Таким образом, крестьянские домашние промыслы и ремесленное производство стали превращаться из натурального производства на заказ в товарное производство на рынок. В основном это мелкотоварное производство, т.е. производство, основанное не на наёмном, а на личном труде крестьянина или ремесленника, а также членов их семей. Этот вид мелкотоварного производства был основан на семейнотрудовой основе, и очевидно, его трудно назвать «капиталистическим» в прямом и точном значении этого слова.

На протяжении длительного времени в России существовало большесемейное производство, развивавшееся по типу семейных общин, где роль наёмных работников выполняли все члены семьи, известные под таким термином как “домочадцы”. Точного аналога такого понятия нет в европейских языках. Именно труд домочадцев обеспечивал стабильное существование и хозяйственное благополучие большой семьи или дома. Главе такого большесемейного дома не было особой нужды осуществлять найм работника со стороны. Но если найм всё же осуществлялся, (например, во время уборочной летне-осенней страды), то такие наёмные работники встраивались в систему большесемейного производства и воспринимались как её члены на правах младших родственников. Именно такой тип производства был в наибольшей степени распространён в России и служил основой для её экономического развития и процветания.

Из семей такого типа выделялись лично свободные черносошные крестьяне, которые наиболее активно втягивались в товарно- денежные отношения. Среди них стали появляться зажиточные “капи- талистые” крестьяне. Они-то и создавали основу экономического роста и перехода экономики России на рельсы капиталистического развития. И они же составили костяк будущей Российской буржуазии.

Большинство именно таких «капиталистах» крестьян, как показано выше, были староверами. При этом, семейные формы организации труда у старообрядцев существовали не только в сельском хозяйстве, но и в промысловой деятельности, а также фабрично-заводской промышленности. Наглядным примером такого рода организации жизнедеятельности являлись общины русских поморов, издавна жившие на Русском Севере и в частности в бассейне р. Выг. «По форме своей организации Выговское общежительство представляло собой братство, первоначально жившее собственным трудом. Однако, по мере роста его богатств, оно стало также использовать и наемную рабочую силу» [101, с. 241]. И в этом факте не было ничего принципиально нового. Наемный труд в хозяйствах, составляющих вольную самоуправляющуюся общину- «мир», использовался черносошными крестьянами Поморья еще в XV веке [81, с. 56; 127, с. 369 - 370]. И это, очевидно, являлось естественным продолжением древней практики. Еще в Киевской Руси времен «Русской Правды» - своде русских законов, составленном в XI в. - «наемных работников именовали наймитами, рядовичами. С ними рядили (заключали договор), их труд оплачивался в денежной форме. В аграрной сфере использовался труд закупов, которые работали по контракту» [5, с. 322; 18, с.123, 162]. И если советский историк В.В. Мавродин, работавший в рамках формационного подхода говорил о феодальной зависимости, то Г.В. Вернадский, один из крупнейших историков русского зарубежья, над которым не довлели марксистские схемы, утверждал, что зависимость закупов от феодалов была не феодальной, а финансовой (капиталистической) [72, с. 75; 17, Гл.1.§ 8; 18, с.123,162].

Таким образом, «рынок труда в средневековой Руси имел своеобразие, он включал: а) труд наемных работников (наймитов, варягов, рядовичей); они торговали своей способностью к труду или воинским искусством; б) труд работников по контракту (закупов); они арендовали земельные участки, орудия труда, рабочий скот, брали в долг семена и выплачивала арендную плату с процентом; в) труд несвободных работников (челяди, холопов). Для первых двух типов работников характерно экономическое принуждение к труду. Социальной базой работников наемного труда служил многочисленный класс мелких собственников, лишенных по той или иной причине своего собственного дела, а также сезонные работники» [5, с. 322; 18, с. 123, 138, 158, 162]. Последние, как правило, использовались в основном в сельском хозяйстве.

Исходя из этого, можно заметить, что «в русской экономике уже киевского периода достаточно широко использовался наемный труд, тогда как на Западе о наемном труде упоминают источники, относящиеся к XIV столетию» [7, с. 177]. Правда, при этом имелась одна существенная особенность. И в то время, и позднее, работники, заключавшие договор найма, находились в зажиточных крестьянских хозяйствах, где они работали, на положении младших родственников. «Характер связи между работодателем и работником в те времена значительно отличался от нынешнего. Он еще носил черты рода (большой семьи) и напоминал отношение отца (хозяина) к членам семьи. Термин , найм” означал денежную плату за труд» [5, с. 317].

Как было отмечено выше, такая же особенность существовала и в общинах Поморья, где впоследствии едва ли не все крестьянское население сохраняло приверженность старой, дониконовской вере. Именно здесь, на русском Севере уже в конце XV века начали складываться предпосылки капитализма, сначала в торговле, а затем и в промысловой деятельности. Это было возможно потому, что в отличие от районов центральной и южной Руси, здесь сохранилась преемственность экономического развития от киевских времен, потому что русский Север не знал монголо-татарского ига, и торговокапиталистические отношения не прерывались с XI в.

Относительно свободное существование и развитие крестьянских общин на русском Севере послужило началом для образования товарно-капиталистической тенденции, которая, начиная с эпохи централизации, конца XV - первой половины XVI в. и особенно позднее, вплоть до второй половины XVIIeeKa активно противостояла другой, противоположной тенденции в развитии социально- экономического строя: феодально-крепостнической, хотя, возможно, оба эти термина не вполне соответствуют реальности того времени и потому не совсем точно и адекватно отражают суть происходящих процессов. Первая тенденция была в основном представлена крестьянством, вторая - дворянством. Оба социальных слоя по-разному приспосабливали свое хозяйство к новым экономическим условиям зарождающегося в России XV -XVI вв. товарно-денежного рыночного хозяйства. Дворяне - и в этом их поддерживала усиливающаяся власть - «стремились утвердить в своих поместьях барщинно-крепостную систему и максимально ограничить крестьянское землепользование; крестьяне, наоборот, добивались закрепления за ними права земельной собственности на свои земли, максимального сокращения феодальных повинностей и права на ведение свободного мелкотоварного фермерского хозяйства» [81, с. 57]. Поскольку, как справедливо отметил Н.Е. Носов - «именно интенсивность развития мелкотоварного крестьянского хозяйства обычно приводит к более прогрессивным формам зарождения в недрах феодальной экономики новых буржуазных связей... И хотя в России XVI в. победил не второй, а первый путь аграрного развития, оба они в конечном счете были следствием тех серьезных сдвигов в экономическом развитии страны, которые характерны для большинства европейских стран XV -XVI вв...

Что касается хода этого процесса в России, то для его результативности решающее значение имел вопрос о судьбах черного волостного землевладения как той социально-экономической ячейки, которая в условиях продолжающейся крестьянской колонизации и укрепления Московской Руси непосредственно противостояла и феодальному землевладению, и крепостничеству и в недрах которой наиболее рано и наиболее отчетливо проявились черты зарождавшегося в русской деревне нового, раннебуржуазного уклада» [81, с. 51,57].

Именно в XV-XVI вв. в России происходил весьма значительный процесс перестройки аграрных отношений. По замечанию Н.Е. Носова, «охватившее в это время большинство районов страны - и особенно города - развитие товарно-денежных отношений не могло не оказывать прямого влияния и на судьбы черного крестьянства; а именно черное землевладение XV -XVI вв. в силу своей антисенъориалъной природы и максимальной (по условиям того времени) свободы от феодальной зависимости было как раз той средой, в недрах которой наиболее рано и наиболее быстро развивается мелкотоварное крестьянское хозяйство» [81, с. 67-68] [курсив мой - Д.К.]. Для подтверждения этого важного вывода, Носов ссылается как на работы многих исследователей, так и на собственную монографию [82, Гл. III]. При этом он отмечает, что «в области землевладения это [процесс развития мелкотоварного крестьянского хозяйства - Д.К.] находит свое выражение в появлении сельских крестьян-богатеев, которые в своей хозяйственной деятельности идут уже по новому пути. Они ведут широкую торговлю сельскохозяйственными товарами, а получаемые от этого капиталы вкладывают как в сельское хозяйство, так и в промыслы и торговлю, сравнительно широко используют в своем хозяйстве труд волостной бедноты, половников (арендаторов-издолыциков) и наемных работников - «трудников» и «казаков». Социальная дифференциация в среде черносошных крестьян резко увеличивается. А многие крупные села XVI в., особенно связанные с солеварением, вообще превращаются в торгово-ремесленные поселения посадского типа.

Наиболее наглядную иллюстрацию этого процесса дает развитие черных волостей русского Поморья, являвшегося в XVI в. одной из наиболее развитых областей России, районом, превратившимся после ликвидации здесь новгородских боярщин в край почти сплошного черносошного землевладения. По занимаемой территории поморские земли охватывали почти половину России XVI в.» [81, с. 68-69]. Многие крестьяне русского Поморья, как показывают проведенное Носовым изучение истории хозяйственной деятельности их семей на протяжении почти двух столетий, становились в дальнейшем крупными купцами и промышленниками. «Достаточно сказать, что из среды именно таких двинских крестьян-богатеев конца XV в. вышли знаменитые русские промышленники и купцы Строгановы. Любопытно, что именно из этих двинских крестьян («торговых мужиков»), а отнюдь не из представителей столичного именитого купечества, была сформирована царем Иваном IV первая торговая делегация в Англию, которая отправилась туда в 1556 г. вместе с капитаном Ричардом Ченслером.

История процесса обуржуазивания русского крестьянства, конечно, особый вопрос, требующий более широких опосредствований и доказательств, но важно констатировать сам факт, что начальным источником этого процесса и была частная собственность на землю, которая уже в XVI в. приобретала черты раннебуржуазной собственности. Вряд ли можно сомневаться, что подобный процесс имел место, хотя может быть, и не в столь значительных размерах, и среди черносошного крестьянства центральных районов России» [81, с. 69] [курсив мой - Д.К.].

Вопрос о двух тенденциях в развитии социально-экономического строя России XVI в был поставлен в дискуссионном порядке еще в 1967 г. в связи с изучением земельной реформы Ивана Грозного [83, с. 5-7]. И как на позитивный факт, Н.Е. Носов указал на то, что специальное изучение аграрной истории Северо-Западной России конца XV - XVI в., проведенное ленинградскими историками - аграрниками под руководством А.Л. Шапиро, в значительной степени подтвердило его предположения. Во всяком случае, авторы так сформулировали выводы 1тома: «В конце XV в. явственно определились два пути развития феодального сельского хозяйства. Первый путь - путь без помещика (или частного вотчинника), без крепостного права, с нормой эксплуатации, оставлявщей возможности для некоторого накопления в богатых крестьянских хозяйствах. Этот путь способствовал развитию крестьянской хозяйственной инициативы, развитию денежности крестьянского хозяйства, развитию расслоения крестьян. В перспективе он несомненно должен был привести к более быстрому переходу к капитализму. Этот путь намечался на государевых оброчных землях. Здесь снизились после конфискации Ивана Ш размеры обложения и не было мелочной регламентации жизни и быта крестьян.

Другой путь означал укрепление и расширение поместного и вотчинного землевладения, постепенную ломку традиционных невысоких размеров обложения крестьян, увеличение уровня эксплуатации и связанного с ним закрепощения. Этот путь неминуемо приводил к оковыванию хозяйственной инициативы производителя, развитию барщины, задержке темпов экономического развития» [128, с. 373].

Все это говорит о том, что в России конца XV - XVI в., как и в ряде стран Западной Европы, были потенциальные возможности для развития крестьянского землевладения фермерского типа, имеющего уже буржуазные тенденции, но развитие поместной системы, особенно активизировавшееся в годы опричнины, когда почти все черные земли центра были розданы в поместья, подорвало этот процесс. Аграрное развитие России пошло по иному пути: товарно-денежные отношения на русской почве не превратили зажиточное крестьянство в фермеров- предпринимателей (слишком велико было противодействие господствующего феодального класса), а, наоборот, ускорило процесс консолидации и расширение базы феодального землевладения в виде поместной системы с барщиной и крепостным трудом. Но именно это крепостное поместье в силу своей внутренней хозяйственной организации, крайне слабо стимулирующей рост инициативы и эффективности крестьянского труда, (а следовательно, и общее развитие производительных сил в деревне), очень скоро - примерно с середины XVII в. - становится тормозом экономического развития России и далеко не только в области ее аграрного развития. Резко затормозило закрепощение крестьянства и рост русской торговли, промышленности и городов [81, с. 70].

Это привело к тому, что за два с лишним века господства крепостничества к началу ХХстолетия в психологии русского крестьянства произошли значительные изменения. Менталитет его был существенно деформирован крепостническо-бюрократической системой абсолютистского государства.

В наименьшей степени эти деформация и искажение повлияли на крестьян - старообрядцев, поскольку именно они наряду со стойким неприятием никоновских новшеств в религиозной сфере сохранили и стойкую приверженность древним демократическим традициям вольной самоуправляющейся общины, свободной от уравнительных переделов земли и не приемлющей закрепостительной политики помещи- чье-абсолютистского государства, являющегося в их глазах воплощением царства антихриста. «В отличие от православного крестьянства, чья духовная и экономическая независимость была раздавлена тяжестью самодержавия, старообрядцы бодро и стойко удержались на том самом пути, по которому шла Древняя Русь. Они следовали традициям земского самоуправления и «соборной демократии», уже давно не существовавшими среди основной части населения. В них также воплотилось истинное трудолюбие народа, они были «тверже, энергичнее» других, им были свойственны «трудолюбие, трезвость и развитость» во всех начинаниях... Среди них нет классового деления, поскольку старообрядцев любого общественного строя объединяла работа, этическое и религиозное преклонение перед древним благочестием» [19, с. 197; 88, с. 141]. Именно старообрядцы возродили русскую национальную традицию близости человека к труду, когда он становится внутренней потребностью, а отношение между работодателем и работниками, по обычаю родовой общины, принимает характер отношений главы большой семьи (рода) и членов этой семьи [7, с. 334].

Такая система организации труда в старообрядческих общинах использующих труд либо собственных членов - домочадцев, либо труд наёмных рабочих, имевших тот же статус, существенно, если не сказать принципиально, отличалась от европейской. Поэтому, очевидно, что называть такую экономическую систему, которая могла установиться в России в ходе реализации охарактеризованной выше тенденции - капиталистической - не вполне корректно. Все-таки - это западноевропейский термин, который в большей степени применим для характеристики именно европейско-американской цивилизационной модели. С другой стороны, поскольку отечественная историография ничего более адекватного для обозначения данного альтернативного пути развития России не предлагает, автор решил, не отвергая этот термин полностью, употребить его с некоторыми дополнительными уточняющими формулировками, а именно как «общинно-экологический капитализм с человеческим лицом», основными чертами которого явились бы постепенность, гуманность осуществления и преемственность исторического развития, с сохранением основных элементов прежней культуры, образа жизни ит.д. Люди, способные создать такую систему, представляли собой ту коренную, низовую Россию, в которой были сохранены трудовые традиции, освященные духом древлего православия. Это была народная, старообрядческая Россия.

Строй, который установился бы в ходе реализации этой «нижней», народно-старообрядческой тенденции, олицетворявшей собой традиционную Россию без скачков и потрясений мог, со временем вывести ее на новый уровень цивилизационного развития, сохранив при этом естественно-эволюционный характер и неповторимый облик Российской цивилизации и обеспечив ее движение по пути модернизации в русле традиционализма.

  • [1] хотя, как указывает тот же И.В. Побережников, употребляемое в этом самом широкомсмысле слово «модернизация» в той или иной степени включает в себя и все прочие интерпретации.
  • [2] Неприятие новшеств старообрядцами зачастую отнюдь не являлось признаком косности иотсталости, а объяснялось вполне практическими соображениями. Так, И. Афанасенко приводит примеры, имевшие даже курьезный характер, когда верные технические решения наших предков выдавались за отсталость, между тем, как они свидетельствовали лишь о том,что далеко не всегда технические достижения Запада могли быть применены в России. Например, «признаком отсталости считалось, что русские пахали деревянной сохой, в то времякак немцы использовали железный плуг. При этом не брали в расчет, что на подсечном поле,среди пней и оставшихся корней плугу делать нечего. Зато сохой с крепким металлическимнаконечником можно легко управиться на самом неудобном поле. А на безлесных южныхчерноземах русские применяли железный плуг с незапамятных времен». Другой пример:«Петр I под страхом наказания заставлял плотников пользоваться пилой, а те предпочиталитопор, пила разрывает древесные волокна и облегчает доступ гнили, а топор их уплотняет, -так дерево лучше сохраняется. Русские рубленые избы могли выстоять столетие, сохранивсвежесть дерева. Что касается пил, то их археологи в изобилии находят на Руси в культурныхслоях с VIII века» [7, с. 216 - 217].
  • [3] Текст "Домостроя" представляет собой синтез традиций "учительной" прозы Средневековья,как русской, так и переводной. Сложность состава, а иногда и внутреннюю противоречивостьотдельных положений книги, ученые связывают с использованием источников разного типа.По мнению В. В. Колесова, их можно объединить в пять основных групп: 1) поучения отцов к сыновьям, известные на Руси с середины XI в.; 2) наставления отцов церкви, как надлежит жить христианину, собранные в специальныесборники типа "Измарагда"; 3) средневековые "обиходники", которые строго регламентировали порядок жизни в монастыре как идеальном доме, - недаром "Домострой" внушал хозяевам: "Вы убо игумене естедомом своим"; 4) новеллы бытового характера, возникшие в городской демократической среде; 5) "домострой" средневековой Европы, например переведенная с польского языка "Жизньдобропорядочного человека" Николая Рея. Несмотря на обилие и разнородность источников, определяющей в книге была опора на национальную традицию, что сказалось на содержании, жанре и стиле произведения. "Домострой", обобщая опыт жизни отцов и дедов, служил руководством к действию для их сыновейи внуков. Таким образом, осуществлялась связь времен, реализовалась преемственность вдуховной и материальной сферах жизни народа. [35]
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >