Ответственность лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости, в российском уголовном законодательстве в советский и постсоветский периоды

Развитие научных взглядов и уголовного законодательства России досоветского периода в части определения правового статуса лиц, страдающих психическими расстройствами

Обратившись к древнерусскому уголовному законодательству, мы поймем, что аналогов изучаемого нами института в нем не существовало. Безусловно, дифференциация уголовной ответственности и индивидуализация наказания в зависимости от свойств личности виновного и его социального положения всегда имели место быть. Например, в правовых источниках Руси содержались указания об освобождении безумных от наказания за убийство. Таким образом, понятие невменяемости существовало уже в те времена и учитывалось законодателем при решении о применении наказания.

Например, уже ст. 6 Русской Правды Ярослава Мудрого четко предусматривала возможность освобождения от уголовной ответственности человека безумного, хотя сами указания о душевной болезни, как обстоятельстве, освобождающем от наказания, отсутствуют. Русская Правда в этой же статье также предусматривала возможность уменьшить наказание, если было очевидно, что преступление совершено в состоянии повышенной возбудимости, эмоционального потрясения или психической нестабильности. Например, если убийство произошло во время ссоры на пиру.

Однако уже в период с начала XI и до конца XIII века (время применения Русской Правды), мы можем видеть явные, хотя и не идеальные признаки уголовного вменения, связанные с оценкой личности преступника: так, преступником мог быть только обладающий свободной волей и сознанием человек, являющееся при этом полноценным субъектом охраняемых уголовным законом отношений. Законодательно закреплялось положение о временном помутнении сознания и отсутствии воли человека, вследствие чего совершенное им деяние переставало быть преступным. В современном законодательстве этот момент определен как состояние аффекта: «если кто ударит другого батогом, а оскорбленный не стерпит того, ткнет мечом, то вины ему в этом нет». В древнерусском же законе это состояние рассматривалось еще и через призму мести, которая официально признавалась в те времена явлением правовым и вполне обоснованным, а потому не являющимся преступлением[1].

Совершенно справедливым кажется замечание В. Г. Павлова, который отмечает, что «из текста Русской Правды трудно уловить вопросы, касающиеся возраста, вменяемости»[2] лица, совершившего преступное деяние. Слишком многие понятия еще не получили четких определений. Так, не был обозначен участник общественных отношений: его признаки определены нечетко. Уголовное право Древней Руси еще определяло субъекта преступления в целом как элемент сословных отношений. Именно поэтому мы наблюдаем такой парадокс: безумный человек освобождался от наказания, но не психическое заболевание было обозначено как обстоятельство, освобождающее от ответственности, но особое отношение к душевнобольному. Согласно примитивномистическим взглядам того времени, его действия воспринимались как бесоодержимость, и только вследствие этого явления наказание к нему не применялось[3] [4]. Охрана общества от «бесоодержимых» возлагалась на церковь и не отражала содержание уголовного права. Понятий же вменяемости и невменяемости не существовало и не могло возникнуть в принципе.

Законодательство Руси не закрепляло положения о возведении костров для уничтожения душевнобольных, но закрепление правовых основ общественного презрения рассматриваемой категории этих лиц проходило несколько медленнее, чем в других европейских государствах. Наиболее ранние упоминания о душевнобольных в русском законодательстве относятся к XII веку. В судебном законе князя Владимира Мо- номаха в главе «О завещании» содержалось указание об исключении «бесных» из числа свидетелей. Указ князя Владимира предусматривал передачу именно церковному суду так называемых чародеев, колдунов и лиц одержимых. Стоглав (1551 г.) признавал действия «бесных» опасными для церкви и подлежащими преследованию[5]. К правлению Святого Владимира относится принятие «Закона Судного - людям», где впервые затронут вопрос охраны прав душевнобольных.

В Российском законодательстве субъективный момент появляется в эпоху уставных грамот и судебников. Возможно предположение, что как в период феодального права, так и в позднее время (до середины XVII века), душевные болезни преступников в отдельных случаях учитывались судами, но не единообразно: как основание для безнаказанности или как смягчающее вину обстоятельство.

Об этом могут свидетельствовать положения «Кормчих книг о безответственности душевнобольных, обоснованное мотивом милосердия, снисхождения. Таково же основание статьи Стоглава (1551 г.) относительно попечения «нищих и больных» и тех, «кои одержимы бесом и лишены разума». В Соборном уложении 1649 г. нет упоминания об исключении ответственности душевнобольных, а также норм об умысле. Хотя с точки зрения юридической техники этот документ не имел себе равных в современной ему европейской практике. В тексте документа при описании конкретных составов преступлений проводится различие форм вины (умысел и неосторожность), а в умышленных действиях выделялись две формы умысла: прямой и косвенный.

В законе Стоглавого Собора 1551 г. содержится упоминание, «что вследствие неправильного поведения душевнобольных «удручается» жизнь мирных жителей». В связи с этим была признана необходимость опеки над такими людьми, в частности, необходимость помещать их в монастыри, «дабы не быть помехой для здоровых» и «получать вразумие и приведение в истину»[6]. Тем самым преследовалась цель обеспечения общественной безопасности иных граждан от непредсказуемых деяний душевнобольных. «Более удачная судьба постигла религиозное помешательство, и в глазах невежественных окружающих они иногда являлись лицами, одаренными сверхъестественными силами». Общество оказало им покровительство. Юродство на Руси и отношение к нему правителей и народа исследователи определяют как «феномен религии и культуры»[7].

Впервые ненаказуемость лица, страдающего психическим заболеванием, была закреплена в законодательстве России во второй половине XVII в. В Соборном деянии 1667 г. было сказано (п. 11): «а кто юродивый от рождения есть, за малоумие его ниже хвалити, ниже хулити достоит, токмо помиловати подобает, человеколюбия ради, за есмы все едина тварь божия и плоть всяцей нужде подлежащая»[8]. Достижением уголовного права на этом этапе можно считать то, что законодательно была закреплена идея о непривлечении к уголовной ответственности лиц, имеющих психические расстройства. Указание о невменении в вину совершившему преступное деяние содеянного было сделано в 1669 г. в «Новоуказанных статьях о татебных, разбойных и убийственных делах»[9]. На основании этой нормы Н. Н. Баженов сделал вывод о том, что понятие невменяемости появилось и признавалось законом уже в XVII в.

На практике же вопрос вменяемости - невменяемости оценивался иначе, исходя именно из практических соображений. Смягченное наказание, безусловно, признавалось и применялось, но в точно такой же мере к подсудимому, страдающему психическим заболеванием, могло быть применено и полное наказание, без всяких смягчений. Чаще это делалось при рассмотрении дел о тяжких преступлениях. В 1671 г. повешен был «умоверженный» Иван Клеопин, явно душевнобольной»[10]. В царствование Федора Алексеевича был издан специальный закон (1677), запрещавший управлять своим имуществом, в том числе «меняться своими поместьями» наряду с глухими и немыми, также пьяницами и «глупыми» (психически больные).

В 1690 г. была проведена по сути дела первая судебнопсихиатрическая экспертиза, согласно которой бродяга, задержанный в г. Вязьме, заявлявший, что он сын царя и живет на небесах, был признан душевнобольным, страдающим меланхолией, причем освидетельствование проводилось дипломированными врачами, представившими каждый свое заключение на латинском и греческом языках, хотя ранее местом освидетельствования умалишенных, совершивших преступления, были преимущественно монастыри[11].

В Указе от 5 сентября 1723 г. впервые появляется понятие «сумасбродных и под видом исцеления бываемых», то есть обозначение новой формы ненормальных состояний, освобождающих от наказания. Судебная практика того периода по-прежнему противоречива: законодательство в отношении психически больных людей, а также людей с психическими расстройствами еще не было устоявшимся, судебные решения в отношении таких лиц принимались не на основании жестко закрепленных норм права, а в зависимости от многих обстоятельств, сопровождавших преступление, и характеристик личности преступника. Иногда душевнобольные полностью освобождались от наказания, иногда наказание смягчалось, а иногда болезнь осужденного не учитывалась вовсе. Часто возникала ситуация, когда сумасшедшими признавались выступающие против церкви или государственной власти, но, несмотря на таковое признание, выступавшие сурово наказывались. Примером может служить дело Левина, бывшего офицера, а потом монаха, который проповедовал в церкви и на базаре о пришествии антихриста и называл таковым Петра I. Его признали сумасшедшим, т. к. о болезни свидетельствовало само преступление, и подвергли смертной казни в Москве в 1722 году[12].

Что касается уменьшенной (ограниченной) вменяемости, то русское уголовное законодательство этот термин не использовало. Однако, благодаря закону от 7 ноября 1775 года, предусматривавшему организацию в каждой губернии так называемых совестных судов, которые должны были рассматривать, в частности, преступления, совершенные «безумными или малолетними», включая дела колдунов или колдовства, поскольку «в оных заключается глупость, обман и невежество», последняя четверть еще XVIII века ознаменовалась появлением в законодательстве специальной статьи, содержащей медицинский критерий уменьшенной (ограниченная) вменяемости в рамках снижения наказания[13].

Совестный суд рассматривал дела о преступлениях, совершенных безумными на основании «естественной справедливости», руководствуясь в своих решениях «человеколюбием». Это допускало не только освобождение душевнобольного от наказания, но и смягчение его наказуемости, то есть, в сущности, объективное вменение. Против объективного вменения (при душевной болезни) выступал

А. Н. Радищев, говоря о недопустимости наказания при наличии «ложного о вещи суждения, аффекта, болезни, заблуждения разума»[14]. По этому поводу А. Г. Ройтельман справедливо заметил: «Такое положение можно считать положительным для того времени, поскольку к ряду больных с вялотекущей симптоматикой можно было применить меры уменьшенного наказания»[15].

Важным шагом на пути создания системы учреждений, обеспечивающих принудительное лечение и изоляцию душевнобольных, наряду с учреждением Приказов общественного призрения, явился принятый в 1782 г. Устав благочиния или полицейский, который впервые предусмотрел принудительные меры для алкоголиков с помещением в смирительный дом тех, кто «злообычен в пьянстве, беспрерывно пьян, нежели тверез». Там данные лица должны были содержаться до тех пор, пока не исправятся (ст. 256)[16].

Случаи применения уголовных наказаний к психически больным лицам встречались и в XIX веке[17]. Причин отмеченного положения, существовавшего в законодательной и судебной практике, было несколько: слабое развитие представлений о субъективном вменении в доктрине уголовного права и в уголовных законах; субъективное вменение скорее декларировалось, чем реально применялось; психиатрия еще только складывалась как самостоятельная область медицины; понимание психических расстройств, дававших право освободить лицо от уголовной ответственности или хотя бы вменить ему ограниченную ответственность, было весьма ограниченным.

В начале XIX века появилось качественно новое положение по вопросу об уголовной ответственности лиц, страдающих душевной болезнью. В Указе императора Александра I Калужскому гражданскому губернатору от 23 апреля 1801 г. «О непредании суду поврежденных в уме людей, учинивших в сем состоянии смертоубийство», было сказано: «умоповрежденных» ... надлежало по удостоверению сему отдать в дом безумных. Суду же предавать не было никакого основания, ибо на таковых нет ни суда, ни закона»[18].

Это же положение закрепляется проектом уголовного кодекса 1813 года, согласно ст. 18 которого «не вменяется в вину деяние, совершенное в безумии или в сумасшествии, которое должно быть доказано законным образом». В этом кодексе шла речь «о принципиальном признании ненаказуемости душевно больных: вменяемость декпарировалась как обязательная предпосылка для вменения в вину совершенного, обязательное условие уголовной ответственности». Тем не менее, значимость закона была локальной, поскольку касался он исключительно конкретного вида уголовно-наказуемых деяний (смертоубийство).

О тех, кто «учинил преступление в состоянии безумия и сумасшествия», упоминает и Свод законов уголовных 1832 г. Под «сумасшедшими» понимались «помешанные в уме, безумие которых может наносить вред обществу и им самим», под «безумными» - «от природы слабоумные, не имеющие рассудка с рождения». Перечисленные лица освобождались от наказания за совершение общественно опасных деяний. В этом же документе упоминается о принудительном лечении лиц, «учинивших преступление в состоянии безумия и сумасшествия» в доллгаузах отдельно от других пациентов. Фактически пребывание в доллгаузах было направлено не столько на их лечение, сколько на усмирение[19].

Дальнейшее развитие уголовного законодательства шло по пути совершенствования правового регулирования. 15 августа 1845 года было принято Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, вступившее в силу с 1-го мая 1846 года[20]. В п. 3 ст. 92 Уложения в качестве причины невменяемости указывались безумие, сумасшествие и припадки болезни, приводящие в «исступление или совершенное беспамятство»[21] [22]. Фактически в цитируемой статье указан медицинский критерий невменяемости, куда относились безумие, под которым понималось врожденное психическое заболевание, сумасшествие, то есть приобретенная душевная болезнь, и припадки болезни, выражаясь современной терминологией, - временное психическое расстройство.

В ст. 95 Уложения указывалось, что в случае совершения «безумными и сумасшедшими» убийства, покушения на убийство или на самоубийство, попытки поджога - они заключались в «дома для умалишенных» - определенные виды принудительных мер медицинского характера для рассматриваемой категории лиц (прообразы современных психиатрических стационаров общего типа в России. Если лицо к моменту постановления судебного определения выздоравливало, то оно несло соответствующее наказание.

В ст. 95 Уложения впервые раскрывались такие критерии невменяемости, как юридический и медицинский. Медицинский представлял собой обобщенный перечень психических расстройств, устраняющих вменяемость. Это должно было, по мнению авторов Уложения, ликвидировать пробелы в определении круга психических расстройств, устраняющих вменяемость. В Уложении прямо указывалось, что преступление, совершенное безумным от рождения, не вменяется ему в вину в том случае, если абсолютно очевидно, что безумный в момент совершения преступления из-за своего состоянию не мог иметь понятия о противозаконности деяния. Уложение о наказаниях, таким образом, закрепляло положение, что невменяемое лицо, совершившее общественно опасное деяние, не является субъектом преступления (ст. 101 - 104). Именно здесь была прописана основная «формула невменяемости», которая содержала как медицинский, так и юридический критерии. Эта формула действовала практически без изменений на протяжении всего XIX столетия. В 1885 году она была также без изменений перенесена в новую редакцию Уложения о наказаниях (ст. 92 - 98). В каждой из статей Уложения обозначены эти критерии, позволяющие сделать вывод о сознательном их включении и применении при рассмотрении дел в отношении душевнобольных: «не имел понятия о противозаконности и о самом свойстве своего деяния» (ст. 101), «потерявших умственные способности и рассудок», «действуют без надлежащего разумения» (ст. 103), «не получили... никакого понятия об обязанностях и законе» (ст. 104). Как мы уж указали, норма о вменяемости-невменяемости существовала в русском праве без изменений довольно длительное время. Это, конечно же, можно считать явным недостатком в регулировании данного института, так как сами условия, устраняющие вменяемость, оставались статичными, несмотря на очевидные достижения в развитии психиатрической науки.

В результате, настал момент, когда уже четко установленные психиатрией новые виды психических расстройств по-прежнему еще не могли быть хоть как-нибудь обозначены в правовом отношении. Статичность соответствующих норм Уложения прямо вела к осуждению несомненно душевнобольных лиц[23]. Кроме того, согласно п. 4 ст. 134 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года, вина уменьшалась, если виновный учинял преступление «по легкомыслию или же слабоумию, глупости или крайнему невежеству, кото-

97

рым воспользовались другие для вовлечения его в сие преступление» .

В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи (1845) были зафиксированы три категории состояний, исключающих способности к вменению: недостаточность умственного развития, болезненное расстройство душевной деятельности и бессознательное состояние. При этом так же учитывалось малолетство и несовершеннолетие. Причем в ст. 141, говорится о компетенции суда, который, учитывая вышеприведенные обстоятельства, решает вопрос о большей или меньшей мере уменьшения наказания.

Таким образом, юридическим критерием невменяемости была невозможность по своему состоянию иметь понятие о противозаконности и самом свойстве своего деяния. Следовательно, выделялся только интеллектуальный элемент невменяемости. Однако ряд авторов уже в то время предлагали выделить и волевой элемент. Однако волевой признак в Уложении 1845 г. отсутствовал. В «Уставе о наказаниях, налагаемых мировыми судьями» (ст. 10) также не было юридического критерия: «Проступки не вменяются вовсе в вину, когда они совершены:.. 3) в безумии, сумасшествии и припадках болезни, приводящих в умоисступление и совершенное беспамятство...» (Н. С. Таганцев, 1913).

Как уже было сказано, юридический критерий невменяемости был представлен лишь интеллектуальным признаком, причем мнения ученых в оценке этого критерия разошлись. Так, например,

В. В. Есипов считал, что Уложение о наказаниях не содержит «определенного критерия, хотя и дает много не всегда согласованных между собой описаний существа невменяемости при разборе отдельных видов последней»[24] [25]. Такую же позицию занимал и П. П. Пусторослев, считавший, что Уложение, хотя и не содержало общего критерия невменяемости, но в ряде статей описывало отдельные состояния невменяемости. Н. Д. Сергиевский же, напротив, придерживался позиции, что в Уложении о наказаниях было обозначено подобие юридического критерия, которое однако нужно было считать неудовлетворительным как по форме, так и по содержанию[26].

Однако, в Уложении о наказаниях уже имелась вполне однозначная концепция вменяемости как необходимого условия и предпосылки уголовной ответственности. Это был, безусловно, важный и значительный шаг вперед в развитии права. «Наказание за преступление или проступок, - говорилось в Уложении, - может быть определено только тогда, когда... содеянное должно быть вменено подсудимому или подсудимым в вину». Нормы Уложения уже связывали вменяемость и с виной, что можно видеть в вводных фразах ст. 101, 102, 103, 104 Уложения в ред. 1845 г. (ст. 95, 96,97, 98 Уложения в ред. 1885 г.), указывающих на невменение в вину деяний, совершенных душевнобольными и к ним приравниваемыми лицами[27] [28] [29]. В то же время, это не значило фактического признания концепции «уменьшенной вменяемости». Признавалась виновная ответственность, которая непосредственно связывалась с вменяемостью, со свободой воли.

Таким образом, все вышеизложенное еще раз подкрепляет тот факт, что в российском уголовном законодательстве на протяжении нескольких веков складывалась концепция признания субъектом преступления только вменяемого лица. Кроме того, именно с Уложения о наказаниях берет начало точка зрения на вменяемость, как на одно из оснований для решения вопроса о виновности лица, совершившего преступное деяние.

Вместе с тем в п. 6 ст. 92 Уложения 1885 сказано: «Крайнее раздражение не относится к числу причин, уничтожающих вменяемость, а может только служить, согласно ст. 135, основанием для снисхождения». Данное положение продолжало идею дифференциации ответственности для лиц в состоянии аффекта или страдавших психическим расстройством, не исключавшим вменяемости. Интересно, что крайнее раздражение, отражающее психическое состояние виновного, уже тогда было отнесено к категории вменяемости, а не невменяемости. Но в тот период времени указанные положения не получили должного правового регулирования.

Рассмотрение психических расстройств и аномалий с точки зрения их тяжести раскрывается в ст. 353 Устава уголовного судопроизводства, которая при освидетельствовании обвиняемого, «не имеющего здравого рассудка или страждущего умственным расстройством», требует «мнения врача о степени безумия или умственного расстройства обвиняемого»10 . В то время в судебной практике «частичное помешательство» еще отвергалось не только юристами, но и психиатрами.

Полноценные работы, посвященные русскому и зарубежному законодательству о правовом положении душевнобольных, появились только с началом становления судебной психиатрии как науки. В 1879 году был принят Устав Петербургского общества психиатров, ставивший одной из своих целей исследовать отношение психиатрии к законодательству, а также стремление «провести в жизнь и осуществить на практике судебно-психиатрическое воззрение, выработанное путем научных наблюдений над о явлениями психического расстройства человека»[30].

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что к рубежу XIX— XX вв. в России уже существовала теоретическая и практическая база для создания пласта законов, которые бы полноценно регламентировали правовое положение душевнобольных людей. И, тем не менее, российское законодательство продолжало оставаться статичным, в то время как развитие психиатрии далеко его опередило, в том числе, в определении критериев недееспособности. Научные исследования в области права не могли быть сравнимы с таковыми в психиатрической науке.

Известнейший русский психиатр В. П. Сербский определил понятие «недееспособность» как неспособность человека понимать совершаемое и руководить своими поступками, на основании чего им был сделан вывод о том, что, находясь в подобном состоянии психики, душевнобольной может быть признан недееспособным и нуждающимся в наложении опеки103. Это положение согласовывалось с юридическим критерием невменяемости. Но законодатель по-прежнему не собирался внедрять достижения психиатрии ни в судебную практику, ни в теорию права, касающуюся вопроса регулирования правоотношений с участием психически больных лиц. Оставался нерешенным вопрос также о проведении предварительной врачебной экспертизы при признании лица душевнобольным.

Во второй половине XIX и начале XX века наметился определенный переход к исследованию вопроса индивидуализации уголовной ответственности, в том числе, в отношении лиц, страдающих психическими расстройствами, что весьма важно в аспекте рассматриваемой в данной работе проблематики104. Изучая вопрос индивидуализации уголовной ответственности, представители классической школы уголовного права отмечают необходимость разъяснения «известных душевных состояний, которые по внешним проявлениям производят впечатление простой безнравственности, в сущности же должны считаться [31]

болезненными, далее - практического применения новейших исследований о наследственности психических недостатков и пороков и о влиянии некоторых скрытных расстройств на происхождение «несвободных» в юридическом смысле состояний»[32].

Представители классической школы уголовного права сосредоточили свое внимание на решении вопроса о том, вводить ли уменьшенную (ограниченную) вменяемость в уголовное законодательство, признавая ее в качестве смягчающего обстоятельства. По мнению И. Я. Козаченко (с соавторами), отрицание уменьшенной (ограниченной) вменяемости представителями классической школы можно объяснить тем, что они предлагали назначать наказание, прежде всего, за преступление, а потому, если преступник вменяем, наказание должно соответствовать тяжести преступления [33]. В. П. Сербский, Н. С. Таганцев, Н. Неклюдов, оценивая отечественные критерии невменяемости, утверждали, что если строго придерживаться текста закона, то пришлось бы наказывать лиц, которых психиатрия относит к неизлечимо помешанным, в случае сомнений в том, что безумный не понимал своего поступка.

Для юридической науки России начала XX века было характерно смешение, или, точнее, взаимопроникновение взглядов различных школ уголовного права. Так, несмотря на устойчивые позиции классической школы, активно распространялись также идеи социологической и антропологической школ.

Так, А. Ф. Кони, будучи приверженцем классической школы уголовного права, активно совершенствовал правовые положения и судебную практику новеллами, касающимися исследования личности обвиняемого, в том числе психических аномалий и отклонений. Он поддерживал использование в правовой науке экспериментальной психологии - «науки новой, в высшей степени интересной» - хотя и не считал психологов вправе самостоятельно решать «труднейшие из вопросов права, науки о воспитании и учения о душевных болезнях». По мнению А. Ф. Кони, именно психология могла помочь праву выработать необходимые поправки для углубленного изучения «самого важного обстоятельства в уголовном деле, то есть самого обвиняемого, душевных свойств и умственного состояния человека»[34].

Знаменитый судебный деятель поддерживал стремление «положительной науки и, главным образом, психиатрии и невропатологии» предотвращать осуждение «больного или недоразвитого человека под видом преступного». И все же ученый относился к необходимости признавать явление уменьшенной (ограниченной) вменяемости применимым в любом случае наличия психических расстройств осторожно, предостерегая о неопределенности понятий неврастении, психопатии и прочих подобных нерных и психических нарушений, и, призывая «урегулировать их разрыв»108. А. Ф. Кони предостерегает от «мечтаний криминальной психологии»: заменить суд смешанной коллегией психиатров, антропологов и психологов, предоставив юристам лишь формулировку мнения этой коллегии[35].

Следующим шагом в совершенствовании Российского уголовного законодательства о вменяемости и невменяемости стало принятие Уголовного Уложения от 22 марта 1903 г. Статья 39 Уложения предусматривала: «Не вменяется в вину преступное деяние, учиненное лицом, которое во время его учинения не могло понимать свойство и значение им совершаемого или руководить своими поступками вследствие болезненного расстройства душевной деятельности или бессознательного состояния, или же умственного неразвитая, происшедшего от телесного недостатка или болезни»[36]. В теории уголовного права наиболее полно понятие вменяемости и невменяемости разработал Н. Д. Сергиевский. Он определил, что вменяемость есть обязательный признак субъекта преступления, выступающий условием уголовной ответственности данного субъекта[37]. Интересно, что в уголовном законодательстве этого периода находят отражение и вопросы психического состояния, не исключающего вменяемости, однако отождествляются они лишь с состоянием сильного душевного волнения.

При составлении нового Уголовного Уложения было устранено значительное количество недостатков предшествующего законодательства, касающихся проблемы вменяемости-невменяемости. В результате постановления Уложения до сих пор считаются «образцовыми» не только учеными-криминалистами начала XX века, но и представителями современной науки[38]. Подытоживая вышеизложенное, можно отметить следующие положительные качества законодательной формулы невменяемости по Уголовному Уложению 1903 г.:

  • 1) Вменяемость представлена как необходимое условие уголовной ответственности и наказуемости («не вменяется в вину преступное деяние...»). «Вменение в вину преступного деяния означает признание лица не только учинившим это деяние, но и виновным в этом деянии, а потому уголовно-ответственным...»[39].
  • 2) Состояние невменяемости учитывается только в том случае, если лицо находилось в нем непосредственно на момент учинения преступного деяния; говорить о невменяемости «вообще» при рассмотрении вопроса преступного поведения нельзя.
  • 3) Закреплена формула невменяемости «смешанного» типа, соединяющая медицинский и психологический критерии.
  • 4) Юридический критерий обозначен в формуле невменяемости в полном объеме, включая и интеллектуальный (лицо «не могло понимать свойство и значение им совершаемого») и волевой («или руководить своими поступками») признаки.
  • 5) Психологические признаки невменяемости поставлены на первое место ст. 39 Уложения, чем признано, что подлинное содержание невменяемости определяется признаками медицинскими.

На основе медицинского устанавливается юридический критерий («...вследствие болезненного расстройства душевной деятельности...» и иных психических расстройств), однако медицинский критерий обладает в данной формуле рестриктивным характером и установ- ливает границу между вменяемостью и невменяемостью. «Формула невменяемости, - писал Н. С. Таганцев, - имеет в виду не медицинскую сторону признаков, характеризующих ненормальные психические состояния человеческого организма, а юридическую; имеет в виду указание таких ненормальных состояний, в силу коих учиненное лицом нарушение закона не вменяется ему в вину и оно не подлежит за него уголовной ответственности»[40], то есть именно психологический критерий «указывает на тот предел, начиная с которого действие каждой отдельной причины должно считаться обстоятельством, устраняющим вменяемость».

Из объяснений редакционной комиссии нового Уложения (Уголовное Уложение, 1910; Н. И. Арефа, 1911) следует, что в интеллектуальном признаке юридического критерия выражение «свойства» относится к физическим условиям совершаемого, а выражение «значения» к его социальному и юридическому характеру; наличие же волевого признака комиссия обосновала тем, что «преступление относится не к области мышления, а к области действительности, и для его вменения в вину необходимо, чтобы виновный, сознавая совершаемое, руководился или мог руководиться сознанным».

Статья 39 Уголовного Уложения наконец-то изложила медицинский критерий невменяемости в соответствии с достижениями судебной психиатрии. Правда это изложение было несколько обобщенным, но все же казуистичность описания патологических состояний была преодолена. Но буквально сразу после этих усовершенствований российского законодательства, право столкнулось с иной проблемой: совершенно нелабильных понятий «вменяемость» и «невменяемость» оказалось мало при решении вопроса о применении тех или иных мер наказания преступника. Дело в том, что среди лиц, совершивших противоправные деяния, естественно, имелось значительное количество вменяемых, но отличающихся психическими расстройствами, оказывающими определенное влияние на их поведение. И расценивать их преступное поведение и возможное наказание только в рамках «вменяемости» и «невменяемости» было невозможно. Так в теории права России возник интерес к проблеме уменьшенной (ограниченно) вменяемости.

Возражая против уменьшенной (ограниченной) вменяемости, профессор В. П. Сербский, указывал на то, что как врач не может понять и принять совмещение наказания и лечения в отношении таких лиц, если категория уменьшенной (ограниченной) вменяемости будет узаконена. Для своей исторической эпохи взгляды В. П. Сербского и

В. X. Кандинского являлись прогрессивными, ибо в то время лечение действительно было не совместимо с наказанием[41]. Конечно, сейчас отрицание уменьшенной (ограниченной) вменяемости с позиции логики выглядит недоразумением. Но этот факт весьма показателен, так как вся история уменьшенной вменяемости, по замечанию С. В. Позныше- ва, представляет собой цепочку различных недоразумений: смешение понятий вменяемости и виновности, вменяемости и ответственности[42].

К счастью, далеко не все исследователи были столь категоричны в своем отрицании и критике концепции уменьшенной (ограниченной) вменяемости в то время. Представители социологической школы, как уже отмечалось, считали, что наказание должно служить защите общества от преступности, бороться с которой можно только воздействуя на факторы, порождающие преступность. Факторы же эти коренятся в среде, окружающей преступника, и в его индивидуальной психологии. Поэтому объектами наказания является не преступление, а сам преступник, его антисоциальные инстинкты и наклонности. Для решения этих целей социологическая школа уголовного права использовала категорию уменьшенной (ограниченной) вменяемости.

Стоит отметить, что в XVIII веке были учреждены Приказы общественного призрения и предусмотрены принудительные меры для алкоголиков. Таким образом, изменение правового режима для лиц, страдающих алкоголизмом, можно наблюдать еще в XVIII в

Выводы:

  • 1. Прежде всего, необходимо отметить, что в древнерусском уголовном законодательстве, а также на протяжении многих столетий развития права аналогов изучаемого нами института не существовало, несмотря на то, что практическая дифференциация уголовной ответственности и индивидуализация наказания в зависимости от свойств личности виновного и его социального положения всегда были. Отсутствовали юридически закрепленные нормы и относительно четкие правила рассмотрения дел, касавшихся невменяемых и лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости. Закрепление правовых основ решения уголовных дел в отношении рассматриваемой категории лиц и определение применяемых к ним мер наказания и призрения проходило однозначно медленнее, чем в европейских государствах. Основной мерой, применявшейся к душевнобольным людям, долгое время оставалось помещение в монастыри под опеку.
  • 2. Концепция непривлечения к уголовной ответственности лиц, имеющих психические расстройства была закреплена лишь в Соборном деянии 1667 г., а уменьшенная (ограниченная) вменяемость была отражена в новой для русского права формулировке «сумасбродных и под видом исцеления бываемых» лишь в 1723 г. Однако закрепление этих норм не привело к формированию закономерной судебной практики в отношении этих лиц: дела решались судом, по- прежнему, исходя из многих обстоятельств, сопровождавших преступление, и характеристик личности преступника. А сам термин «уменьшенная (ограниченная) вменяемость» и «невменяемость» все еще не использовалось русским уголовным законодательством. Качественно новое положение по данному вопросу было законодательно закреплено лишь в начале XIX века, хотя значимость введенного закона относительно «умоповрежденных» была локальной, так как касалась лишь одного вида преступлений - смертоубийства.
  • 3. Критерии невменяемости впервые были обозначены в законодательном акте середины XIX в., в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., где фигурировал критерий медицинский, обозначая симптомы, по которым можно судить о невменяемости лица (или временной его невменяемости), а также критерий юридический с выделением пока только интеллектуального признака. Таким образом, именно Уложение 1845 г. стало краеугольным камнем развития всей концепции о невменяемости и уменьшенной (ограниченной) вменяемости, как одного из оснований для решения вопроса о виновности лица, совершившего преступное деяние.
  • 4. Институт принудительных мер медицинского характера, заменяющих или совмещающихся с наказанием, несмотря на относительно длительный период развития, к сожалению, не получил должного развития до настоящего времени.
  • 5. Одной из основных проблем российского уголовного законодательства, по нашему мнению, является «нечувствительность» к вызревшим в науке идеям развития института уменьшенной (ограниченной) вменяемости. Лишь в начале XX века наметился интерес законодателя к индивидуализации уголовной ответственности, в том числе, в лиц, страдающих психическими расстройствами. До настоящего времени в российском законодательстве не закреплено определение понятия уменьшенной (ограниченной) вменяемости.

  • [1] 7J См., например: Антонян Ю. М, Бородин С. В. Преступное поведение и психические аномалии //Под ред. В.Н. Кудрявцева. М., 1998. С. 140.
  • [2] Павлов В.Г. Субъект преступления в уголовном праве. М.-СПб.: Герда, 1999. С. 40.
  • [3] См.: Люблинский П.И. Международные съезды по вопросам уголовного права. Петроград.1915. С. 73-93, 119-124; Жижиленко А.А. Эволюция понятия уменьшенной вменяемости
  • [4] //Право и жизнь. 1924. Кн. 5-6. С. 42-45.
  • [5] 2 ние с иностранным законодательством. СПб. С. 16.
  • [6] Константиновский К.В. Русское законодательство об умалишенных. Его история и сравнение с иностранным законодательством. СПб.. С. 16-17.
  • [7] Цит. по: Морозов Г.В., ЛунцД.Р., Фелипская Н.И. Основные этапы развития отечественнойсудебной психиатрии. М., 1976. С. 7.
  • [8] сравнение с иностранным законодательством. СПб. С. 45.
  • [9] См.: Хейфиц Ю.Я. О неполной или так называемой уменьшенной вменяемости / Журнал министерства юстиции. 1905. № 2. С. 78.
  • [10] Холодковская М. Дееспособность психически больных в судебно-психиатричсской практике. М. 1967. С. 8.
  • [11] 81 Павлов В.Г. Субъект преступления в уголовном праве. М. СПб. Герда. 1999. С. 34.
  • [12] См.: Полное собрание законов Российской империи. T. 1. СПб., 1830.
  • [13] Там же. T. 15. № 11.647; СЗ. 1899. T. 13. Кн. 11. Ст. 87-139.
  • [14] Михеев Р.И. Уголовное право и психиатрия. Владивосток. 1988. С. 95.
  • [15] Ройтельман А.Г. Из истории отечественной судебной психиатрии (судебно-психиатрическаядеятельность совестных судов конца XYII1 - первой четверти XIX века) //Журнал невропатологии ипсихиатрии им. С.С. Корсакова. 1988. T. 88. Вып. 2. С. 17.
  • [16] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 1915. С. 342.
  • [17] Там же. С. 381.
  • [18] Систематический свод существующих законов Российской Империи, с основаниямиправа из оных извлеченными. Право уголовное. СПб., 1821. Т. 1. С. 97.
  • [19] 52 Морозов Г. В., Лунц Д. Р., Фелинская И. И. Основные этапы развития отечественной судебной психиатрии. М., 1976. С. П.
  • [20] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 1915. С. 373.
  • [21] Морозов Г. В., Лунц Д. Р., Фелинская И. И. Основные этапы развития отечественной судебной психиатрии. М., 1976. С. 19.
  • [22] Курс уголовного права. Общая часть. Т. 2. С. 344.
  • [23] Трахтеров В.С. Вменяемость и невменяемость в уголовном праве: (исторический очерк).Харьков. 1992.С.9
  • [24] Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Часть общая: В 4 т. М., 1994. Т. 1. С. 155.
  • [25] Есипов В.В. Очерки русского уголовного права. Часть Общая. Варшава. 1894. С. 65.
  • [26] Сергиевский Н.Д. Русское уголовное право. Часть Общая. Петроград. 1915. С. 122.
  • [27] См.: Познышев С.В. Основные начала науки уголовного права. Обшая часть уголовногоправа. Изд. 2-е. М„ 1912. С. 250.
  • [28] Баршев С. И. Общие начала теории и законодательства о преступлениях и наказаниях. М.
  • [29] 1841. С. 130.
  • [30] 2 102 Морозов Г.В.,Лунц Д.Р., Фелинская Н.И. Указ. соч. С. 51.
  • [31] См. подробнее: Морозов Г, В., Лунц Д.Р., Фелинская Н.И. Указ. соч. С. 87. 1М Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Часть Общая. Т. I. СПб., 1902. С. 382; Сергиевский Н.Д. Русское уголовное право. Часть Общая. Петроград. 1915. С. 222-223; Немиров-ский Э.Я. Основные начала уголовного права. Одесса. 1917. С. 226.
  • [32] 2 Белогриц-Котляревский Л.С. Учебник русского уголовного права. Общая и особеннаячасти. К. СПб. X., 1904. С. 139-140.
  • [33] Козаченко И.Я., Сухарев Е.А., Гусев Е.А. Проблема уменьшенной вменяемости: Текстлекций. Екатеринбург., 1993. С. 37.
  • [34] Кони А. Ф. Собрание сочинений в восьми томах. T. 4. М.,1967. С. 341.
  • [35] Там же. С. 343.
  • [36] Трахтеров В.С. Вменяемость и невменяемость в уголовном праве: (исторический очерк).Харьков. 1992. С. 14-15.
  • [37] Сергиевский Н.Д. Русское уголовное право. Часть Общая. Петроград. 1915. С. 103-104;
  • [38] Назаренко Г.В. Невменяемость в уголовном праве. Орел, 1994, с. 24-25.
  • [39] 1,3 СУ. 1903. Отд. 1. № 38. Ст. 416. СПб., 1903. С. 8 - 9.
  • [40] Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Часть Общая. T. 1. СПб. 1902. С. 320.
  • [41] Таганцев H.C. Указ. соч. С. 412
  • [42] См.: Спасович В.Д. Учебник уголовного права. СПб., 1863. С. 218.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >