Восток: за пределами геополитики?

Метафизика versus геополитика: к транскрипции причинно-следственных связей в бытии китайской цивилизации

Недавно известный отечественный китаевед В.В. Малявин предложил любопытную версию соотношения оснований цивилизационного бытия и вытекающих из них форм субъектного присутствия и действия в пространственно-временном континууме.

Немного-немало он очертил ситуацию следующим образом: «Если цивилизация определяется способом объективации внутреннего самообраза человека или даже, говоря шире, человеческого присутствия в мире, то мы действительно можем выделить две логические, или, по-другому, метаисторические возможности этого действия. Первая состоит в отождествлении сознания с его предметным содержанием, сведении сознания к сознаванию чего-то. Вторая предполагает сведение сознания к его пределу, к акту (само) превращения»[1]. И, хотя, оба указанных модуса человеческого самопознания в полной мере не совпадают с классической оппозицией Запада и Востока, автор склонен полагать, что в первом случае наблюдается соответствие с западным образцом сознательной активности, а во втором - с восточными практиками самообнаружения.

Сама по себе такая постановка вопроса очень важна в свете глобальных изменений, тем более- в прицеле выявления структурноорганизационных и алгоритмических сюжетов, присущих современным геоцивилизациям. Однако в свете высказанного А.С. Панариным предположения о наметившемся переходе духовно-творческой инициативы к Востоку, т.е., смене фазы Большого цикла с западной - на восточную[2], а значит нового подъема цивилизаций Востока, эта проблема приобретает особую фактуру и остроту.

Но её рассмотрение возможно, как представляется, сквозь призму разработнных Дж. Нейсбитом концепции метагрендов. Последние явяляются долгосрочными кластерами социальных изменений, причем, атрибутируемых современным обществам на макро- и микроуровнях.

Но этот фокус важен нам для проверки тезиса В.В. Малявина о восточных цивилизациях как носителях активности в плане бесконечного са- мопревращения . В т.ч. с опорой на две ведущие школы китайской философии - даосизма и конфуцианства, давших разные версии бытия: энергетика рубежных пространств (природных, горных, равнинных), контакты китайцев и варваров ассоциируются и Природой, и с Великим Шелковым путем, - у даосов; а «равнинная родина» Конфуция ассоциируется с традицией (методичным обращением к ней), с этикосоциальными нормами, связывающих все поколения в единое целое, тем более - с Великой китайской стеной[3] [4].

Между тем, китайские «самопревращения», сегодня вышедшие на уровнь администрирования трансрегиональных и глобальных процессов, становятся более понятными на фоне весьма и весьма контрастных самоизменений западной цивилизации. Причем, с методологической точки зрения важно не только принять различия в культурных (цивилизационных) кодах: в Китае таковой образуют ценности «государства», «мира» - «порядка» - «традиции», затем, «иерархии» - «ритуала» - «прошлого» - «конфуцианского знания», и результирующая в виде алгоритма «стабильности»; на Западе структуру кода образуют «личность», «свобода» - «равенство» - «солидарность», затем, «труд» - «эквивалентный обмен» - «частная собственность» - «закон (право)», и результирующая в виде алгоритмов «развития»[5]. Принципиально уяснить характер аттрактивности цивилизационной динамики, которая не замыкается на региональную геоструктурную нишу, а может иметь трансрегиональную и глобальную смысловую валентность.

И здесь, на первом этапе понимания жизни двух мощнейших цивилизационных полюсов мира - Китая и США, нам помогут несколько «внутренних» и «внешних» наблюдателей этой динамики.

Вначале целесообразно вспомнить о достаточно резонансной работе Дж. Нейсбита- «Мегатренды» (1982), а затем не менее эвристичной его же работе - «Китайские мегатренды» (2010) В них, между прочим, были представлены соответствующие «критические направления перестройки» США и Китая соответственно.

В первом тексте обозначены десять мегатрендов как «направлений, в которых движется страна»:

  • 1) мы перешли от индустриального общества к обществу, в основе которого лежит производство и распределение информации',
  • 2) мы движемся в сторону дуализма «технический прогресс» (high tech) - «душевный комфорт» (high touch)», когда каждая новая технология сопровождается компенсаторной гуманитарной реакцией;
  • 3) нам более не доступна роскошь работы в пределах изолированной, самодостаточной национальной экономической системы; необходимо признать, что мы являемся составной частью мировой экономики. Мы начали освобождаться от мысли, что Соединенные Штаты являются и должны остаться индустриальным лидером мира, и перейти к другим задачам;
  • 4) мы из общества, управляемого сиюминутными соображениями и стимулами, превращаемся в общество, ориентированное на гораздо более долгосрочные перспективы',
  • 5) в городах и штатах, в небольших организациях и подразделениях, мы снова открыли способность действовать новаторски и получать результаты - снизу вверх',
  • 6) во всех аспектах нашей жизни мы переходим от надежд на помощь учреждений и организаций к надеждам на собственные силы,
  • 7) мы обнаруживаем, что формы представительной демократии в эпоху мгновенно распространяющейся информации устарели;
  • 8) мы перестаем зависеть от иерархических структур и делаем выбор в пользу неформальных сетей. Это особенно важно для предпринимательской среды;
  • 9) увеличивается число американцев, живущих на Юге и на Западе, покинувших для этого старые промышленные центры Севера',
  • 10) из общества, скованного жесткими рамками выбора «или - или», мы быстро превращаемся в свободное общество с многовариантным поведением26 (курсив мой - Д.М.).

Конечно, приведенный американским политологом список мегатрендов соотносился с реалиями американского общества конца XX века, но часть из них без всякого сомнения входит в структуру мировой динамики в качестве важнейших маркеров социальной онтологии, [6]

политики и сферы занятости, антропологического сдвига. Иначе, новых горизонтов мирового развития, а именно: перехода от индустриализма - к постиндустриализму с подчеркнутой ролью лидера в процессе маршрутизации этого перехода.

И на фоне этого списка китайские мегатренды выглядят несколько непривычно, хотя их фактура лишний раз заставляет ставить вопрос и соотношении метафизического и реально-политического (реально-экономического) компонентов в актуальной жизни цивилизации. Т.е., лишний раз связывать метафизику с георгафией, политикой, экономикой и технологиями.

Отталкиваясь от так называмой «кошки Дэна» (метафора, приписываемая Ден Сяопину), Нейсбит сразу же делает акцент на том, что великий китайский реформатор полагал, что ответ Китая - Западу состоит «не в идеологии, а в жизнеспособности»[7]. Иными словами, это ключ к современному самоизменяющемуся Китаю.

Любопытно, что Дж. Нейсбит фиксирует в современном Китае следующий набор «столпов» нового общества:

  • 1) «освобождение разума», выражающееся в изменении политической доктрины путем освобождения от тотальной идеологической зависимости (маоизма) и формирование новой матрицы смыслов, «целого» на основе, казалось бы несовместимых традиций и проектов - даосизма, конфуцианства, буддизма, марксизма-ленинизма, западных теорий рыночной экономики и теорий управления;
  • 2) обретение баланса векторов «сверху вниз» и «снизу вверх», т.е., выстраивание модели «вертикальной демократии», в которой социальные и иные инициативы исходят не только от КПК, но и от «низов» китайского общества;
  • 3) технологию «высаживания деревьев», при которой на «просеках» Мао появляются «новые саженцы» Дэна, что влечет создание сети свободных экономических зон - Шаньгоу, Чжухай, Самынь, остров Хайнань;
  • 4) шествие вброд через реку, шащупывая камни, или отказ от жестких, предписывающих директив в пользу метода «проб и ошибок», но с доминантой глобального, перспективного целеполагания с нечеткими деталями перехода на уровень глобального присутствия;
  • 5) мощную интеллектуальную и художественную подпитки, состоящие в том, что процесс трансформации китайского социума должны стать художники и дизайнеры, также отликающиеся на призыв «освободить разум»;
  • 6) присоединение к миру, заключающееся во встраивании Китая в мировые тренды с новым определением и фиксацией своего места в мировых экономических, политических и культурных процессах;
  • 7) акцент на свободе и справедливости, нацеленный на поиск сочетания экономически возможного и социально желательного (здравоохранение, медицинское обслуживание);
  • 8) шествие от олимпийского золота к нобелевским премиям, которое выражается в уходе от имитаций (западных) товаров и генениро- вание инноваций в сфере высоких технологий[8] (выделено мной-

Д.м.).

Тем самым эксплицированные формы социальных изменений касаются как внутристрановых, так и международных аспектов.

Однако, эти изменения, тем не менее, построены на апелляции к человеческой личности! И здесь вполне уместно впомнить наблюдение того же В.В. Малявина, в соответствии с которым человек в китайской традиции - «не мера, а глубина всех вещей» (курсив - В. Малявина)[9]. Понятно, что такая диспозиция кординально отличается от протагоров- ской (софистической) презумпции, на которой построено западное сообщество и его законы.

Но к этому антропологическому аргументу нужно присоединить и аргумент от самое метафизики: единое неизменно раздваивается, но перемены следуют через сочетание не двух, а трех сил. Более детально: Дао («благая высшая сила», сущность бытия), реализуясь в «Ци» (энергия, явленная в природе), воплощается в «Дэ» (в двоичной «Инь» / «Ян» форме)[10]. Тем не менее, эта схема работает и в плоскости политики, посольку и Мао, и идущие за ним политики-реформаторы придерживались принципа третичного устройства политической системы мира (напр. США, СССР и КНР), несмотря на членение мира на «чжун» (центр) и «вай» (периферию).

Формально она сохраняется в китайской географии, а значит и внутренней политике. «Ядром» всей имперской конструкции выступает земледельческая «центральная равнина» (чжунюань), «внутренний Китай», а периферией - «скотоводческие «приграничные земли, рубежи» (бяньцзян), или «внешний Китай»[11]. При этом, сегодня дело не ограничивается самой внутренней экспозицией «Чжун го», оно (геополитическое давление) традиционно распространяется на «страну восходящего солнца» (жи бен - Япония), «страну утренней свежести» (чао сян - Корею), «страну крайнего Юга» (юэ нань - Вьетнам) и «цветущее государство» (тай го - Тайланд), плюс замыкается на «дальние владения» (мянь дянь - Бирма), «государство небесной веры» (тяньчжоу го - Индия), «западный кладязь» (си цзан - Тибет). Кроме того, на севере и северо-западе Китай стремится «нависать» над «западной границей» (сиюй - Туркестан) или «новой границей» (Сыньцзян), «древней страной заходящей предрассветной луны» или «темной стариной» (мен гу - Монголия).

За этой структурой расположена «дальняя окраина», населенная чуеродными Китаю народами, частично маркированными как государства (Го), частично безымянными. В число Го занесены Великобритания, Франция, Германия, Россия и США[12].

Естественно, глядя на эту структуру возникает вопрос, связанный с китайской геостратегией, направленной на эти государства, равно как и на «дальнюю окраину» (Южную и Восточную части Европы, Африку, Латинскую Америку). И тут существует мнение, что Китай ощущает себя «асимметричной державой»[13], если брать в расчет весь спектр взаимодействий с внешним миром.

Но это мнение на самом деле опровергается той группой фактов, которые говорят, во-первых, об активном участии Китая не только в ВТО и самостоятельно генерируемых экономических и транспортных проектах современности[14] [15]; во-вторых, в активном региональном и трансрегиональном военном строительстве, реализуемых в рамках

275

стратегии «нити жемчуга» , сегодня, между прочим, достигшей восточного побережья Африки; в-третьих, в планомерной демографической экспансии практически по всему миру[16]; в-четвертых, в стремительном технологическом рывке, переводящем КНР из статуса «фабрики мира» в статус драйвера глобальных изменений[17].

Иначе говоря, то можно допустить несомненную геополитическую и геоэкономическую трансформации, которые рано или поздно затронут общемировые процессы, как и другие полюсы силы.

В этой связи нелишне вспомнить доводы Г. Киссинджера, специально изучавшего растущую мощь Китая. Так, он, по сути, указал на то обстоятельство, что вскоре США и Китай «переступят границы дозволенного в соперничестве великих держав или в их каих-то идейных разногласиях»[18]. Правда, как подлинный амриканский геостратег, он не смог обойтись без изрядной доли «наступательного реализма», выражающегося в следующих словах: «Соединенные Штаты обязаны оказать максимаьное воздействие (в вежливой форме) или оказать давление, с тем чтобы внедрить институты плюрализма там, где их не существовало, особенно в странах, способных угрожать американской безопасности»[19]. Насколько правдоподобно это высказывание, сдеданное мэтром американской дипломатии в 2011 году, говорит нынешняя эпоха правления Д. Трампа. В частности, речь идет об экономической войне США против Китая, приобретающей гротексные формы.

Но возникающие мета-вопросы, однако, заключаются в следующем: способен ли Китай стать мирвым лидером, сохраняя свою уникальную (по меркам мировой истории) идентичность, коренящуююся в традиции и сохраненную в современности? Само это лидерство, если брать его фазу его явной формы, не приведет ли к начертанному С. Хантингтоном[20] «столкновению цивилизаций»? Наконец, китайские метафизика и культура обеспечивают ли санкцию на решительный рывок в будущее, с тем, чтобы оно стало будущим равноправных цивилизаций?

Понятно, что соотнесенность принципов китайской метафизики и искомой глобальной политической формы, неотъемлемой чертой которой является стабильность, должна просматриваться всегда. Но здесь, как мне думается, таится некоторый риск, связанный с недоуч- тенностью критических факторов глобальной динамики. Точнее, общей конфигурацией мировых сил, как это имеет место в случае с Сирией, как Flash point.

Не отсюда ли несколько неточная прогностика Stratfor-a по отношению к Китаю? Следует напомнить, что у Дж. Фридмана первым сценарием тут выступает его развитие «астрономическими темпами неопределенное количество времени»; Вторым - «возврат к централизации власти, когда противоборствующие интересы после спада в экономике, будут под контролем сильной центральной власти...». И третьим станет распад страны на отдельные регионы, «границы которых хорошо известны»[21]. При этом, Фридману Китай рисуется в виде «бумажного тигра»...

Естественно, дело в когнитивной фокусировке, которая у американского аналитика не метафизическая или культурологическая, а сугубо экономоцентрическая или политико-прагматическая. Именнно она позволяет увидеть факт роста разногласий (конфронтаций) между Китаем, США и Японией. Между тем, именно Япония и Турция станут, по его мнению, важнейшими действующими лицами в глобальной войне середины XXI века, победителем в которой выйдет Америка[22].

В свою очередь, суждение ценностей отсылает к принципу реализации стабильности как внутри страны, так и на международной арене, с тем, «чтобы наверстать упущенное и склеить осколки своей древней цивилизации, которая долгое время напоминала разбитую вазу времен династии Мин»[23] [24].

Сказанное, тем не менее, подводит нас к ещё одному наблюдению, в полной мере дающему ключ к пониманию экстерриториальности и векторности цивилизационно-геополитической динамики Китая. Не так давно американская исследовательница Э. Экономи обратила внимание на программную речь Си Цзиньпина, произнесенную на 19-м партийном съезде в октябре 2017 года. В ней лидер КНР по-сути рекомендовал другим странам использовать «китайскую мудрость» и следовать «китайскому подходу к решению проблем, стоящих перед чело-

284

вечеством» .

Собственно этот тезис может трактоваться как «новая китайская революция», причем, революция носящая системно-глобальный характер и направленность. Сама же мудрость, похоже, «укоренена» и особым образом распределена в динамическом циклизме китайской цивилизации, в алгоритмах осовремениваемой на наших глазах традиции. Более того, нужно признать, что перед нами фигуры соотношения «глубины всех вещей» с китайскими мегатрендами, узор которых скорее всего свидетельсвует о реальном начале «восточного мегацикла всемирной истории».

  • [1] Малявин В.В. Евразия и всемирность. М.: РИПОЛ классик, 2015. С. 96.
  • [2] Панарин А.С. Современные проблемы философии истории // Философия истории: Учеб,пособие / под ред. проф. А.С. Панарина. М.: Гардарики, 1999. С. 46 - 56.
  • [3] Здесь хотелось бы обратить внимание на то обстоятельство, что в реализации фундаментальной социально-онтологической идеи - «Поднебесная для всех» (тянь-ся вэй гун) связанас институциональным (семейным) аспектом и в таком виде, т.е. будучи детерминированаэтически и скреплена каждодневным ритуалом, все же предполагала выход к форме «универсальной империи». Это достаточно четко зафиксировано еще советскими китаеведами, причем, на материале таких государственных образований как Чжоу, Цинь и Хань. — См.: Этикаи ритуал в традиционном Китае. Сборник статей. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1988.
  • [4] Дергачев В.А. Цивилизационная геополитика (геофилософия). Учебник для вузов. Киев:ВИРА-Р, 2004. С. 171.
  • [5] Кульпин Э.С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. Изд. 2-е. М.:Издательство ЛКИ, 2008. С. 14 - 22.
  • [6] Нейсбит Дж. Мегатренды. М.: ООО «Издательство АСТ»; ЗАО НЛП «Ермак», 2003. С. 8 - 9.
  • [7] См.: Нейсбит Дж. Китайские мегатренды. 8 столпов нового общества. М.: Астрель, 2012.С. 17.
  • [8] См.: Нейсбит Дж. Китайские мегатренды. 8 столпов нового общества. М.: Астрель, 2012.
  • [9] Малявин В.В. Китайская цивилизация. М.: ИПЦ «Дизайн. Информация. Катрография;ООО «Издательство Астрель»; ООО «Издательство АСТ», 2001. С. 539.
  • [10] Девятов А., Мартиросян М. Китайский прорыв и уроки для России. М.: Вече, 2002. С. 18 - 20.
  • [11] Каплан Р. Месть географии. Что могут рассказать географические карты о грядущих конфликтах и битвах против неизбежного. М.: КоЛибри, Азбука-Атгикус, 2015. С. 205.
  • [12] Девятов А., Мартиросян М. Указ, соч., с. 41 - 44.
  • [13] Леонард М. О чем думают в Китае? М.: ACT: ACT МОСКВА, 2010. С. 170.
  • [14] Так, А.А. Акаев отмечает: если динамика ШОС как региональной организации обусловлена «необходимостью и неотвратимостью центростремительных тенденций», «преодолениемсоциально-экономических трудностей в борьбе с возникновением в регионе новых вызовов иугроз», то «предлагаемый Китаем проект возрождения ВШП — это активный поиск новоймодели международного сотрудничества для XXI века». - Акаев А.А. Расширение и укрепление ШОС наряду с возрождением Великого шелкового пути - путь к созиданию прочнойсистемы безопасности и плодотворного сотрудничества в Евразии / Научный доклад. М.:Издательство «Проспект», 2016. С. 4, 13.
  • [15] Каплан Р. Муссон: Индийский океан и будущее американской политики. М.: КоЛибри,Азбука-Аттикус, 2015. С. 25.
  • [16] Сегодня Китай, как считает Р.А. Медведев, обладает самым большой в мире дисциплинированной, трудолюбивой и дешевой рабочей силой, составляющей более 750 млн. человек. -Медведев Р.А. Подъем Китая. М.: Астрель, 2012. С. 22.
  • [17] Китайская экономика продолжает рост: в 2017 году ВВП страны вырос на 6,9 процента, атемпы роста выросли в 7 раз (!). Эти показатели, наряду с затратами на НИОКР (около 70млрд $) являются лидерскими показателями.
  • [18] Киссинджер Г. О Китае. М.: Астрель, 2013. С. 586. Но данный сюжет подводит нас к весьма и весьма дискретным когнитивным и социальным практиками в мире. В «мягкой» версииони представлены полевыми исследованиями и обобщениями американского психолога Р.Нейсбита. Речь идет о фиксации когнитивных стилей и социокультурных различий и следующем отсюда сомнении в общности и универсальности знания (опыта) людей Востока и Запада. Они, различия, касаются не только восприятия объектов («вырезаном» и контекстуальномвиде — соответственно), но и процедур их постижения, (систематизация и нелинейное межфакторное взаимодействие). При это само сознание американцев (референтная группа) икитайцев (референтная группа) по-разному артикулирует эволюционную процессуальность игомеостазис (линейно и циклически). На Востоке она выражается в самодовлеющей схеме:экология > экономика >общий строй > внимание > метафизика > эпистемология > когнитивные процессы > экология... Нейсбит Р. География мысли. М.: Астрель, 2012. С. 60 - 62.На Западе то же, но системы и элементы процесса выстроены в линию, а сознание конституируется на поздних этапах эволюции (вспомним Вольтера, Гегеля, Конта, Парсонса и т.д.),как правило, не имея или в весьма минималистском виде номологической связи с ранними исредними этапами. Отсюда, между прочим, сомнения Р. Нейсбита в возможности преодолениякогнитивных, ценностных, социально-политических и культурных диссонансов. В частности,это просматривается на уровне трех возможных сценариев: а) вестернизации Востока; б)конвергенции Востока и Запада; в) расхождения, включая ментальные и культурныепротивостояния.
  • [19] Киссинджер Г. О Китае. М.: Астрель, 2013. С. 554.
  • [20] Следует вспомнить, что хантингтоновский сценарий глобальной войны в 2010 году предполагал не просто конфликт Китая и США, но втягивания Европы, России, Индии и Японии втаковую. - Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003.С. 516 и сл.
  • [21] Фридман Дж. Следующие 100 лет: прогноз событий XXI века. М.: Эксмо, 2010. С. 135 -136.
  • [22] Там же, с. 233 - 278.
  • [23] Никонов В.А. Код цивилизации. Что ждет Россию в мире будущего? М.: Издательство«Э», 2016. С. 415.
  • [24] Elizabet С. Economy. China's New Revolution // Foreign affairs. 2018. Режим доступа:https://www.foreignaffairs.com/articles/china/2018-04-17/chinas-new-revolution (дата обращения:28.04.2018).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >