Идея ответственности и её реализация на макро- и микроуровнях всемирной истории

Внимание, уделяемое представителями современных социальногуманитарных наук проблеме ответственности, трудно назвать достаточным. И дело отнюдь не в реальной политической эквилибристике большинства нынешних акторов, своей деятельностью отрицающих идею ответственности. Скажем тех же США, «освободивших себя от действия международного права» (Н. Хомски), а именно: de facto в 1999 году после вторжения в Югославию, a de jure в 2002 году после принятия «Стратегии национальной безопасности». Но тоже касается мировой экономики, основу которой по-прежнему составляют принципы и методы западной экономической мысли, которая не способна дать трезвую оценку разработанным и внедренным ею же моделям16 . В т.ч., выработать рецепты по преодолению затягивающегося глобального экономического кризиса.

Думается, проблема состоит как в объективном «запаздывании» этической рефлексии социально-исторических трансформаций, так и в том, что идея ответственности - в качестве регулятивной - вообще отсутствовала в исторических мегапроектах. В качестве примера приведу два случая отставания рефлексивно-оценочных процедур. Обе из них касаются проработки сбоев в жизнедеятельности современных обществ. При этом, каждая по-разному артикулирует общие причины обструкции акциальных и коммуникативных аспектов социального бытия, равно как и сами процедуры подчинения субъектов с их притязаниями «диктату ответственности».

Так, интересный вариант трактовки причин min ответственности в мировых делах был предложен французской писательницей Симоной

Вейль во время Второй мировой войны. Она, между прочим, показала, что любая концепция прав (в т.ч., отраженная во Всеобщей Декларации прав человека) - онтологически и нравственно неполноценна и должна быть переосмыслена и дополнена укореняющими современного человека пунктами. Её «Декларацию обязанностей по отношению к человеку» включает в себя вечные и неизменные долженствования, соответствующие предназначению человека вообще (потребностям его души), а не только навязанному миру селективному либеральному англосаксонскому «стандарту». Среди них: порядок и ответственность, равенство и иерархия, свобода и подчинение, частная и коллективная собственность, правда и честь, безопасность и наказания[1]. Естественно, что категории «ответственность» здесь отведена из ключевых позиций, поскольку она увязана с принципом сохранения общности, а значит, с реальным, а не только желаемым порядком бытия.

В свою очередь, немецкий политолог и публицист Марион Грефин Дёнхофф в 90-е годы XX столетия подготовила и опубликовала «12 тезисов против вседозволенности». Если попытаться передать главное, то оно кристаллизовано в следующем: «Безудержное стремление ко все новому, прогрессу, ко все большей свободе, удовлетворению постоянно растущих ожиданий разрушает любое общество и ведет в итоге к анархистским порядкам. В таких условиях гармония и стабильность невозможны». Напротив, «именно в современном мире с его многообразными соблазнами и привлекательными предложениями растет потребность в базовой моральной ориентации и системе обязывающих ценностей»[2]. Проще говоря, пути свободы в современном обществе должны быть выверены и обозначены упреждающими и регулирующими знаками.

Как видим, такая фокусировка внимания имеет вполне объективные квоты в историческом процессе, в структуре и динамике которого вообще могли вызреть феномены, подобные «Всеобщей декларации прав человека», и, несмотря на все усилия западных интеллектуалов[3] не были прописаны пункты, органично связанные с ответственностью и её фигурами.

В этой связи ниже я попытаюсь обрисовать макро- и микроисторические источники тотальной безответственности западной цивилизации, сделав ряд важных акцентов на её исторической динамике. Между тем, сама историческая динамика масштабно ставит вопрос о её историческом лидерстве, равно как об издержках этого лидерства, сопряженных с институциональными и ценностными аспектами жизнеустроения (рационализм, ставка на инновации, индивидуализм и правоогороживание, либерализм и демократию). Сами же формулируемые здесь вопросы касаются монологизма внешней политики, прогрессирующей милитаризации, техникотехнологических авантюр, искусственно раскручиваемой спирали потребностей, слабо соотнесенных не только с «хозяйственной емкостью биосферы», но и с историческими гарантиями жизни обществ, находящихся на разных этапах и уровнях социо-исторической эволюции.

В обширной литературе последних лет к проблеме исторического лидерства западной цивилизации, и вытекающим из него издержкам обращались как украинские (В.А. Дергачев, Ф.В. Лазарев, Ю.В. Павленко, С.Л. Удовик, А.М. Черныш, М.А. Шепелев), российские (В.А. Коптюг, Д.С. Львов, Н.Н. Моисеев, В.М. Мотросов, Г.В. Осипов, С.П. Капица, Б.В. Раушенбах, А.Д. Урсул)[4], белорусские (А.И. Зеленков, И.Я. Левяш), так и зарубежные авторы (П.Дж. Бьюкенен, У. Мак-Нил, Ч. Капхен, Э. Саид, Н. Хомски, С. Эйзенштадт). Тем не менее, в общем знаменателе здесь просматриваются два контрадикторных варианта: 1) монологический, т.е., окончательного и безальтернативного первенства Запада; 2) полилогический (синергийный), т.е., вариант коррекции той траектории, которую Запад считает единственно легитимной.

Между прочим, никто иной как У. Мак-Нил стремился узаконить эту точку зрения, хотя в макроистории видел периодическую смену «лидирующих» цивилизаций: средиземноморских эллинистических (500 г. до н.э. - 200 г. н.э.), Индии (200 - 600 гг.), реинтегрированного исламом Среднего Востока (600- 1000 гг.), Китая (1000- 1500 гг.), Запада (1500 - ?)[5]. Но он же пророчил: в ожидаемом будущем «любое всемирное государство будет империей Запада», и даже если «незападному миру каким-то образом удалось получить полный контроль над мировым политико-военным правительством - он должен был бы снова вводить такие западные характерные особенности, как индустриализм, наука и общественное оправдание власти посредством её защиты с помощью той или иной политической веры»[6] [7].

Напротив, философско-историческая концепция А.С. Панарина опирается на идею мегациклизма, развернутую в представление о завершении пятисотлетнего «западного мегацикла» и переходе исторической эстафеты к Востоку. Но современный этап истории имеет подчеркнутую формулу драмы: «ответы» акторов самонадеянному настоящему (Западу, торжествующему в мире после победы в «холодной войне»), будут выглядеть как «тираноборческий бунт будущего» против его монологической цивилизационной миссии. Этот взгляд подкреплен такими аргументами: во-первых, тезис о замене линейной версии истории циклической; во-вторых, тезис, касающийся несимметричной роли эндогенных и экзогенных факторов мирового развития: «если... каждая из земных цивилизаций обладает собственным типом времени и соответствующей исторической программой, то исторический процесс чрезвычайно усложняется: очередная встреча цивилизаций, их напряженный диалог ведут к резкому усложнению траектории

172

развития человечества» .

Разумеется, в этом споре исторического детерминизма и стохастики, линейности и нелинейности, моно- и полилогизма возможна и более определенная позиция, проливающая свет на структурообразующую роль Запада в мировой истории. Отсюда намерение - предметно уяснить генезис и специфику лидерства западной цивилизации, а также акцентировать внимание на проблеме ответственности его, как субъекта истории за сбои и провалы в историческом движении, в которое вовлечены иные субъекты. Но, кроме того, показать микроуровневый масштаб генезиса и развития проблемы, вплоть до её нынешних манифестаций.

Итак, предлагаемая мною версия истоков и формы лидерства западной цивилизации, во-первых, связана со структурным пониманием становления её первого этапа, т.е., строительства «цивилизации модерна». Но ниже будет дано иное, чем у Э. Валлерстайна[8], расчленение этого фундирующего не только для Запада, но и для всех цивилизаций, процесса и его результатов.

Итак, нужно признать, что Запад в первой фазе модерна (1492 - 1640 гг.) осуществил:

  • - разнонаправленную географическую экспансию, завершившуюся объединением (стягиванием) мирового пространства вокруг возникших и стремительно утверждавшихся и спорящих метрополий (Генуи, Венеции, Лиссабона и Амстердама) и их интересов;
  • - во многом спонтанную демографическую экспансию, выразившуюся в переселении неинституционализированных и маргинальных социальных элементов Европы на иные континенты;
  • - поначалу стихийную, затем управляемую экономическую экспансию, повлиявшую на формирование капитализма как «суммы привычек, способов, ухищрений, достижений» (Ф. Бродель), на институциональном уровне представленную не только «рынком», но также накоплением, формированием финансовых олигархий, бирж, различных форм кредита и т.д.[9], вплоть до «безконечного накопления»[10].
  • - геополитическую экспансию, выразившуюся в захвате (аннексии) и освоении новых территорий для обеспечения собственного экономического процветания и политического доминирования «талласо- кратических обществ».

Все эти действия, естественно, имели технологическую поддержку. Так, Ф. Бродель считал, что изобретение артиллерии (1420 г.), книгопечатания (1458- 1459 гг.) и начало океанических плаваний (1430 г.) явились теми тремя техническими революциями, которые предопределили наступившую «асимметрию» мира[11]. В свою очередь

У. Мак-Нил, указавший на то, что порох, книгопечатание и компас - суть заимствованные Западом у Китая артефакты, построил свою аргументацию в этом вопросе на принципе коммерциализации войны. «Коммерциализация организованного применения насилия», т.е. влияние рыночных факторов на производство и сбыт вооружений, формирование и оснащение государственных и наемных армий (флота), стала отличительной чертой наступившей эпохи. Более того, период 1500- 1900 гг., по У. Мак-Нилу, характеризует уникальность Европы в сфере активного взаимодействия европейских государств, квазигосударств и частных предпринимателей, которые породили гибкие формулы реагирования на новые «вызовы», как они несколькими столетиями спустя породили «гонку вооружений» (!)[12].

Общий вывод американского историка ещё более откровенен: «согласившись, хоть скрепя сердце (при противодействии католической церкви ростовщичеству и коммерции внутри Европы - Д.М.), с принципом индивидуальной погони за прибылью, западноевропейские страны обеспечили себе господство над остальным миром»[13] .

Итогом этих социокультурных метаморфоз можно считать принципиально новую, хотя и не устойчивую, конфигурацию мировых цивилизаций, в которой Запад недвусмысленно обозначил свои претензии на лидерство. При этом генерация новых международных отношений никак не рефлексировалась со стороны ответственности за совершаемое, в частности, ликвидации иных версий исторического структу- рогенеза, а значит, и их субъектов.

Следующая, вторая фаза модерна (1640- 1914 гг.) усилила и закрепила ранее достигнутое Западом преимущество в «осевании» (структурировании) истории. Она характеризуется созданием:

  • - разветвленной колониальной системы, смысл которой в жесткой и безальтернативной эксплуатации ранее открытых территорий и туземного населения;
  • - механизма принуждения (формы поддержания внутреннего порядка и государственной интервенции силами армии, полиции, фискальными органами), действующего в унисон с капитализмом, устанавливающим сферу эксплуатации и её границы[14];
  • - определенного экономического порядка (иерархии способов производства, на вершине которой располагается капитализм, стремящийся к господству) и соответствующего такой системе - международного разделения труда;
  • - финансовой инфраструктуры, способной расширяться и контролировать общую торговую конъюнктуру, отдельные национальные продукты и бюджет[15];
  • - специфических «бизнес-циклов», возникших на основе индустриального прорыва (железнодорожные магистрали, океаническое судоходство, телеграф и т.п.)[16];
  • - политико-правовых механизмов, узаконивавших доминирование государств, входящих в западную цивилизацию или её цивилизационную орбиту[17] [18].

Разумеется, осуществление этих мероприятий опиралось на весьма определенные основания и востребовало те ресурсы, которые были в состоянии обеспечить полноценный и долговременный успех западному сообществу. Формально, в рассматриваемый период, происходят научная и промышленная революции18, благодаря которым Запад резко уходит вперед в экономическом, социальном и культурном планах. Конечно, прядильная машина С. Кромптона (1780 г.), паровая машина Дж. Уатта (1785 г.), железная дорога (1814 г.), пароход Фултона (1819 г.), паровой трамвай в Лондоне (1830 г.), электромотор (1834 г.), телеграф (1954 г.), телефон (1860 г.) ит.д., являются фактами, иллюстрирующими радикальный процесс социокультурных изменений. Прежде всего - в сфере производства и экономики, затем в социальной и собственно культурной сфере. Так, по словам Л. Мамфорда, постепенно произошла «механизация Мамоны»[19] [20].

Между тем, «скачок» западной цивилизации из общества аграрного типа к стадии ранней и зрелой индустриализации сопровождался жесткой конкуренцией за право быть лидером (ядром) цивилизационного космоса. Сам этот процесс по большому историческому счету определялся установками протестантской (кальвинистской) этики, либеральными императивами, формализованными в теории общественного договора и конституциях ведущих государств того времени (США, Франция, Великобритания).

На время прерывая изложение материала, хочу сделать одну важную методологическую ремарку. Думается, что стороны философского мировоззрения рассматриваемый процесс перехода может быть представлен идеями знаменитого трактата Г.В.Ф. Гегеля. Немецкий философ, как известно, полагал, что формообразования объективного духа совершаются в государственно-правовой плоскости, и в частности, его объективациях в виде органически целостной свободы (^свободы государственно организованного народа). Кроме этого, в фокусе его внимания находились межгосударственные отношения, конституировавшиеся на фоне весьма

v, „ V, 185

определенной, западноцетристскои схематики всемирной истории .

Но здесь интересен иной ход мысли Гегеля, размещенный в «Философии права», и очерчивающий сущность точек зрения «моральности» и «нравственности». В частности, моральность здесь артикулируется как точка зрения бесконечной (в себе и для себя) воли. Причем, самоопределение в моральности совершается в «чистом беспокойстве и деятельности», т.е. субъективно. Последнее не дает возможность зафиксировать моральное как противоположность неморальному, право - не-праву[21] [22]. Отсюда вопрос о том, каковы последствия (необходимые / случайные) самостоятельно действующей воли и какова вменяемая ею самой вина, а значит, наказание, не может считаться удовлетворительно разрешенным. Хотя бы потому, что он связывается с психологическими категориями «умысел» и «намерение». Но тайной остается то, как в рамках этих категорий осуществляется скачок со ступени единичного- на ступень всеобщего. Например, Французская революция преподносится как необходимое событие с богатыми историческими обстоятельствами, а о вине тех или иных её деятелей нельзя судить внешним образом.

В свою очередь, нравственность - «есть идея свободы», субстанциально питающая индивидов в деле её реализации. На этом фоне ранние формы нравственности («вечная справедливость» или «в себе и для себя сущие Боги»), равные ступени особенного, сопоставляются с деяниями индивидов, которые способны не только к рефлексированию, но и полаганию совершенного государства и народа. Однако, этот процесс, взятый в контексте манифестации свободы вплоть до её отливки в «абсолютную всеобщность» на Западе, а затем и по всему миру, так или иначе, должен подразумевать реакцию других народов. Причем, как позитивную, так и негативную. Но второй случай (с отрицательной обратной связью) куда более интересен для нашей темы, поскольку он выявляет несостоятельность либерально-субъективистски ориентиро-

~ 187

ванной политики западных держав , оказавшихся неготовых к управлению инициированными процессами. Прежде всего, за тот min ответственности, который был проявлен в указанных выше акциях. Несостоятельность такой позиции выдает и следующее: «Самосознание народов состоит существенно в том, чтобы созерцать себя в других народах»[23].

Спрашивается, если эта решающая черта была реализована Западом, то отчего: 1) униженные и жестко эксплуатируемые народы не преподнесли созерцающему их западному разуму урок в виде привлечения к ответственности; 2) вскоре возникла общеевропейская распря (Grand war), захватившая весь остальной мир? Разумеется, эти вопросы не носят риторический характер. Скорее наоборот, ведь дальнейшая история предоставила повод убедиться в их правильности.

Так, внутренняя борьба в западной цивилизации достигла своего апогея при столкновении интересов в 1914 - 1918 гг. Германии и Стран Антанты, - с одной стороны, Германии и России, - с другой. Но России, вставшей на путь частичной модернизации и вестернизации в эпоху Александра II, и пытавшейся реализовать отличный от западного модерна проект. Как мне удалось показать ранее[24], этот проект не мог быть реализован по причине препятствия ему со стороны как противников, так и союзников (наивный блиц-криг, который вытекал из плана А. фон Шлиффена не был реализован, но в то же время «Меморандум» А. Гельфанда-Парвуса и «Программа» В. Вильсона возымели свое синергетическое действие). В конце концов, Россия была унижена и раздавлена «внутренним» и «внешним» «джокерами».

Тем не менее, в первой мировой войне, хотя и были победители и побежденные, всё же интрига вокруг доминирования Запада приобрела новый вид: с появлением на исторической арене СССР и стран социалистического лагеря наступает новая, биполярная фаза в развитии мировой истории (1917 - 1991 гг.). Она распадается на два этапа: до второй мировой войны и послевоенный период, отмеченный конкурентной борьбой двух систем- капиталистической и социалистической. Эту борьбу за глобальное лидерство СССР и соцлагерь проиграл, о чём свидетельствует факт крушения советской цивилизации и распад всей системы социализма.

При этом нужно отметить, что технический, социально- экономический и культурный подъем послевоенного СССР заставил западную цивилизацию значительно консолидироваться. Для этого была выработана: 1) политика сдерживания (Дж. Кеннан) глобальной советской экспансии; 2) наступательная политика, направленная на «разрушение идейно-психологического иммунитета населения» Советского Союза как контр-агента Запада в глобальной игре.

Действительно, последовательная внутренняя и внешняя политика И. Сталина резко сократила «охотничью зону» западной цивилизации (А.А. Зиновьев). Поэтому были предприняты беспрецедентные меры по разрушению всей социалистической системы, на которую сейчас, во многом незаслуженно, возлагается историческая вина за 2-ю мировую войну и другие исторические катаклизмы. В этой связи, думается, полезно вспомнить о Резолюции Конгресса США от 17 июля

1959 года, впоследствие ставшей законом P.L. 86- 90 «О порабощенных нациях». Здесь ставилась недвусмысленная цель: освободить жертвы «империалистической политики коммунистической России, приведшей с помощью прямой и косвенной агрессии, начиная с 1918 года, к созданию огромной империи, представляющей прямую угрозу безопасности Соединенных Штатов и всех народов мира»[25].

Суть слов Резолюции станет понятной, если перейти к нынешней фазе истории человечества и его поводыря - Запада (1991 г. - настоящее время). В основополагающем документе США как ядра западной цивилизации («Стратегия национальной безопасности США в XXI ст.» - 2002 г.), в которой затронуты и внутренние, и мировые дела, говорится о предотвращении появления страны или группы стран, способных противостоять США в глобальном масштабе, а также противников, способных доминировать в ключевых регионах мира. Иначе говоря, после целенаправленного разрушения СССР, США оставляют за собой право (хотя это - прямая компетенция ООН!) определять взаимоотношения между государствами и народами. В терминах философии истории - задавать структуру, внутреннюю интригу и направленность исторического процесса.

При этом сам собой возникает вопрос о том, почему данную функцию должна выполнять западная цивилизация, ведь на её историческом счету практически весь объем глобальных проблем: от тотальной милитаризации мира - до явно выраженного негативного «экологического следа»?

Для понимания контурно намеченной пятисотлетней трансформации истории, т.е. перекомпановкой её структуры вокруг «оси», западной цивилизацией, необходимы содержательные средства. В них действительно нет недостатка, поскольку ранее предлагались различные подходы - социологические (Э. Дюркгейм, Ф. Тёнис, М. Вебер, Н. Элиас, Т. Парсонс), культурологические (Ф. Ницше, X. Ортега-и- Гассет, К. Леви-Стросс), социально-психологические (Г. Лебон, К.-Г. Юнг, С. Московичи, Э. Фромм), экономические (К. Маркс, В. Зомбарт, Л. фон Мизес, К. Поланьи) и философские (К. Леонтьев, Н. Бердяев, М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ю. Хабермас). В большинстве своём они весьма ценны, но вопрос о порождающей и генерирующей именно такое положение дел в «матрице», остается открытым.

Дело в том, что именно в этот период западная цивилизация меняет базисный для себя текст (христианский - на гуманистический, затем протестантский, затем просвещенческий, сциентистский, наконец, постмодернистский), тем самым «взрывая» собственный социокультурный код; она несколько раз меняет своего лидера (М. Лютер, Ж. Кальвин, Людовик XIV, император Наполеон, королева Виктория, император Бисмарк, Гитлер, президенты США от В. Вильсона- до Б. Обамы); переформатирует и изменят форму и содержание своих базисных цивилизационных институтов - церкви, семьи, школы, науки, искусства; возводит на иной, не свойственный им уровень функционирования экономические и политические институты; наконец, создаёт принципиально новый тип человека- «западоида» (А.А. Зиновьев), с нетрадиционным образом мышления и действия.

К объяснению столь резкого исторического рывка Запада целесообразно привлечь общую гипотезу социальной психологии, которая даёт ключ к пониманию моделей поведения «западоида», проясняет структуру его потребностей и ценностных ориентаций. Речь идёт о теории социальных институтов А. Гелена- X. Шельски, и теории архетипов К.Г. Юнга, приоткрывающей особенности институциональной деятельности и ментальных пластов сознания представителей различных народов и культур. Архетип, как известно, выступает тем базисным сценарием социального поведения, который скрыто мотивирует и направляет энергию человеческих коллективов в определенное смысловое русло. Архетип, как правило, неподотчетен разуму, и, несмотря на свою смысловую парадоксальность, может образовывать устойчивый альянс с инстинктами и сознанием людей. Согласно Юнгу, в архетипическую структуру могут входить разнообразные имперсональные символы, такие как «тело», «тень», «Дао», «пещера», «учитель» и т.д. Но это положение нуждается в корректировке, прежде всего в направлении выявления в коллективном бессознательном скрытых персональных архетипических сюжетов. По большому счету оба типа символов организуют массовое сознание, создавая для него не только координатно-смысловое поле деятельности, но задавая некоторые инвариантные сценарии или схемы поведения.

Здесь следует указать на то, что определенному этапу исторического развития всякого общества, в т.ч., западного, соответствует превалирующие архетипы. Так, периоду модерна коррелятивен персонифицированный архетип Фауста; периоду постмодерна - архетипы Эдипа и Нарцисса[26].

В этой связи обращусь к идеям О. Шпенглера, а именно, к его пониманию «прасимвола» той культуры (цивилизации), которую он назвал «фаустовской». Для неё «бесконечное пространство есть идеал,

- .. 192

непрестанно взыскуемыи западной душой в окружающем ее мире» (курсив - О.Ш.). Далее О. Шпенглер даёт его, прасимвола, философско-историческое толкование: «Фаустовская культура была в сильнейшей степени направлена на расширение, будь то политического, хозяйственного или духовного характера; она преодолевала все географиче- ски-материальные преграды; она стремилась без какой-либо практической цели, лишь ради самого символа, достичь Северного и Южного полюсов; наконец, она превратила земную поверхность в одну колониальную область и хозяйственную систему. То, чего от Мейстера Экхар- та до Канта взыскали все мыслители - подчинить мир, «как явление», властным притязаниям познающего Я, - то же от Оттона Великого до Наполеона делали все вожди. Безграничное было исконной целью их честолюбия: мировая монархия великих Салических императоров и Штауфенов, планы Григория VII и Иннокентия III, империя испанских Габсбургов, «в которой не заходило солнце», и тот самый империализм, из-за которого сегодня (строки написаны в мае 1918 года - Д.М.) ведется далеко не законченная мировая война». И далее: «Зрелища, вроде переселения в Америку - каждый сам по себе, на свой страх и риск и с глубокой потребностью остаться одному, - испанских конкистадоров, потока калифорнийских золотоискателей, неукротимого желания свободы, одиночества, безмерной самостоятельности, гигантское отрицание так или иначе ограниченного чувства родины - всё это есть нечто исключительно фаустовское. Такого не знает ни одна культура...»[27] [28] (Курсив - О.Ш.).

Другими словами, в архетипе «фаустовской души» присутствует и фиксируется интенция на глобальное господство, на покорение мира с последующим заполнением всего мирового пространства западными институтами и ценностями (военные контингенты, биржи, банки, капиталы, артефакты культуры и образ жизни и т.д.).

Тем самым, нужно признать, что отмеченный аспект дает ключ к пониманию лидерства Запада как в плане претензий на глобальное лидерство вообще, включая реализацию властных отношений в созданной произвольно иерархической системе, так и того обстоятельства, что это лидерство не имеет универсальной этической санкции. В том числе, постольку, поскольку «ответственности нельзя быть умозрительной, она приходит только с опытом»[29]. Но этот опыт для западной цивилизации (её саморефлексии) остался непроницаемым.

Конечно, можно не соглашаться с приведенной аргументацией немецкого философа О. Шпенглера, но приходится признать очевидное: «Во время европейской экспансии андская и мезоамериканская цивилизации были полностью уничтожены, индийская, исламская и африканская цивилизации покорены, а Китай, куда проникло европейское влияние, оказался в зависимости от него. Лишь русская, японская и эфиопская цивилизации смогли противостоять бешеной атаке Запада и поддержать самостоятельное независимое существование»[30]. Но самое главное заключается в том, что прогрессирующая милитаризация мира; навязывание экономической модели, основанной на максимальной эксплуатации земли и человека; колониализм и связанная с ней депопуляция зависимых регионов планеты; подчеркнутый индивидуализм и культ наживы; отчуждение человека, вызванное бурным развитием и эксплуатацией технических средств; расизм, национализм и нативизм; принципиальная экологическая близорукость и безответственность за совершаемые в мире дела - те факторы, которые характеризуют поступь западной цивилизации модерна, а вместе с ней, мировые проблемные ситуации.

Замечу, что пятисотлетние «телодвижения» западной цивилизации порождают массу внутренних издержек: экологических, социально-демографических и гуманитарных. И они действительно впечатляют: французский культуролог М. Фуко показал, что становление западной цивилизации модерна сопровождается формированием ранее неизвестных тоталитарных институтов - тюрьмы-паноптикума, работного дома и клиники. По большому счету они призваны утилизировать негодный для исторического метаморфоза материал, т.е., людей, не вписывающихся в формы и жизненный ритм «цивилизации капитализма» (Й.А. Шумпетер). Однако, сама эта жизненная социальная форма - есть порождение интеллекта и воли западного человека, структурное проявление его исторических мечтаний и надежд. Разумеется, не всегда адекватных действующим в мироздании физическим и нравственным законам. Но как быть с другими народами, которые по историческим, мировоззренческим и аскиологическим причинам не вписываются в эту, провозглашенную наиболее легитимной, форму?

В качестве общей конвенции для дальнейших рассуждений сошлюсь на теорию «общества риска», которая позволяет увидеть системные результаты эволюции западной цивилизации на этапе позднего (рефлексивного) модерна. Согласно немецкому социологу У. Беку современные риски не видимы, не локализуемы (ни по происхождению, ни по последствиям), они непредсказуемы, а значит, говорить об их предотвращении просто не приходится. Происходящая на наших глазах «глобализация риска» осуществляется из-за стирания границ и легком проникновении риска в сердцевину любого современного государства и общества[31] [32]. Но первым «обществом катастроф», тем не менее, стал именно Запад, регулярно и системно самовоспроизводящий риски и рефлексивно не поспевающий за ними, а, кроме того, тиражируя их по всему миру.

Тем не менее, все риски можно разбить на три группы:

  • 1) техно-индустриальные, обусловленные стремлением к обогащению (поскольку новые витки экономического роста отменить в принципе не возможно);
  • 2) технико-индустриальные, обусловленные бедностью некоторых государств;
  • 3) риски, связанные с угрозой применения оружия массового поражения, в т.ч., террористами.

При этом понятно, что риски распределены между обществами не равномерно. Но общность страха перед глобальной катастрофой, считает У. Бек, должна породить совершенно новую межгосударственную конфигурацию с разработкой и проведением соответствующей субполитики 97. Только такой шаг, по его мнению, даст шанс выбраться человечеству из нынешней глобальной рискогенной ситуации.

Последняя, думается, связана с микроуровневнывыми (низовыми) структурами истории. Этот уровень риска как-то не принято тематизировать и обсуждать, однако именно здесь происходят самые потрясающие метаморфозы исторического процесса.

Обращаясь к сюжету «западоида» в данном контексте необходимо внести уточнение. Следует отдать должное А.А. Зиновьеву в том, что он эмпирически зафиксировал антропокод «западоида». Основными чертами «западоидности», по Зиновьеву, являются: практицизм, деловитость, расчетливость, способность к конкурентной борьбе, изобретательность, способность к риску, холодность, эмоциональная черствость, склонность к индивидуализму, повышенное чувство собственного достоинства, стремление к независимости и успеху в деле, склонность к добросовестности в деле, склонность к публичности и театральности, чувство превосходства над другими народами, склонность управлять другими, способность к самодисциплине и самоорганизации[33]. Как видим, часть его черт - привлекательны, а часть - отталкивающи. Однако, вторые явно перекрывают первые. И это не случайно!

Ведь смысл жизни «западоидов» в конечном счете сводится к двум пунктам: 1) добиваться максимально высокого жизненного уровня или хотя бы удержатся на достигнутом; 2) добиваться максимальной личной свободы, независимости от окружающих и личной защищенности[34]. Но эти пункты внутренней организации, тем не менее, имеют и внешнюю проекцию. Западное общество в ходе своей эволюции выработало три суммарных мотива своего жизневоспроизводства и развития: 1) принудительно высокий жизненный стандарт большинства населения, для которого этот стандарт зависит от личных усилий; 2) стремление к фактической (а не только юридической) личной свободе, к независимости от окружающих граждан и к защищенности от жизненных невзгод; 3) стремление к покорению планеты как средству первых двух мотивов[35]. Естественно, что такой разворот проблемы дает шанс связать внешний и внутренний активизм западной цивилизации, её притязания, компетентность в решении мировых и собственных проблем, а также ответственность.

Но привлекаемый аргумент к риску лишь подтверждает общую догадку о том, что смена западной цивилизации моделей легитимности, некогда описанных М. Вебером, а именно, с традиционной на харизматическую и особенно легальную (защита прав человека), сегодня проходит стадию глобализации. Она может быть охарактеризована как идеологически-диффузная и структурно-порождающая, поскольку пост-ялтинско-потсдамский мировой порядок выстраивается при помощи неолиберализма и предполагает американоцетричную структурную компоновку. Однако вопрос о том, опирается ли это лидерство (после недавних силовых акций - в Югославии, Афганистане, Ираке,

Северной Африке, Ближнем Востоке, в частности, Сирии[36]) на доверие и признание мировым сообществом? В том числе, в плоскости моральных качеств и связанных с ними решений.

Тем не менее, без трезвого понимания того обстоятельства, что коррекция ситуации (если она и возможна), должна идти по пути перестройки всей акциальной матрицы западной цивилизации, а именно, деятельности её элит, институтов и «инертного большинства». Спрашивается: как это возможно? Ответ на этот вопрос нуждается в подсказке П. Рикёра и историческом прецеденте. В первом случае нужно признать необходимость структурной изоморфности «радиуса ответственности»[37] любым видам деятельности. Причем, на этом радиусе должны располагаться не только предосторожность, социализация рисков и наказание за поступок, но и признание исторической вины (!).

И здесь, как мне кажется, возможен путь реабилитации западной цивилизации по примеру послевоенной Германии, которая в лице своего интеллектуала артикулировала проблему виновности в макроисторическом контексте[38]. Говоря о политической и моральной ответственности Германии в деле причинения мировой войны, Карл Ясперс указал на то, что вопрос о виновности - суть вопрос, обращенный немецкой нацией к самой себе[39]. При этом Ясперс настаивает на разграничении виновности на четыре типа:

  • 1) уголовную,
  • 2) политическую',
  • 3) моральную',
  • 4) метафизическую[40].

Естественно, что метафизическая виновность - корень всех остальных, хотя наиболее тесно она связана с моральной виновностью.

Но коль скоро речь заходит об ответственности одного из субъектов недавней и нынешней истории, то что мешает поставить вопрос следующим образом: сумеет ли Запад признать и материально компенсировать издержки своей внутренней и внешней политики, такие как колониализм и неоколониализм; методичное развязывание войн (в т.ч., двух мировых и «холодной»); экоцид; глобальное разделение труда и размежевание на богатый Север и бедный Юг; научно-технические эксперименты, не имеющие правового и морального оправдания; высокий уровень жизни на фоне мировой нехватки продовольствия, отсутствия нормального образования и здравоохранения, а также общего социального неблагополучия в иных регионах мира?

Однако эти вопросы остаются риторическими, поскольку метафизическая виновность Западом мало осознана и оценена, а символы её жизни - Фауст, Эдип и Нарцисс по-прежнему легитимны и вызывают массовую поддержку не только на самом Западе, но и за его пределами. Тем не менее, эти литературные образы несут в себе однозначный ответ на вопрос о причастности злу (знание конечных причин бытия и «управление» ими, бого- и отцеубийство, эгоцентризм), который не кажется таким наивным в свете материальных и моральных издержек, порожденных более чем пятисотлетним лидерством западной цивилизации.

  • [1] Вейль С. Укоренение // Вейль С. Укоренение. Письмо к клирику. К.: Дух и литера, 2000.С. 35-60.
  • [2] Дёнхофф М. Двенадцать тезисов против вседозволенности // Дёнкхофф М. Границы свободы: пер. с нем. М.: Междунар. отношения, 2001. С. 225,227
  • [3] В данном случае приходиться только упомянуть представителя восточной цивилизации -М.К. Ганди, который вполне справедливо указал на «семь социальных грехов человека»,способных затормозить или разрушить позитивную социальную динамику. Речь идет о: Политике без принципов,
  • [4] Конечно, российский опыт рефлексии трансформаций социокультурной системы Россиипод шаблон западной техно-потребительской цивилизации весьма ценен. - См.: Глобальныйкризис западной цивилизации и Россия / Отв. ред. Г.В. Осипов. Изд. 2-е, доп. - М.: Книжныйдом «Либроком», 2009. Но думается написание текстов «Глобальный кризис западной цивилизации и Украина», а главное, — «Глобальный кризис западной цивилизации и судьба «русского мира» только ожидается в будущем. По крайней мере, системное восприятие кризиса ипутей выхода из него нашей цивилизацией требует такового.
  • [5] Мак-Нил У. Восхождение Запада: История человеческого сообщества / У. Мак-Нил. - К.:Ника-Центр; М.: Скарлайт, 2004.
  • [6] Там же, с. 1031.
  • [7] Панарин А.С. Россия в циклах мировой истории. М.: Изд-во МГУ, 1999. С. 14 - 15, 30.
  • [8] Валлерстайн И. Рождение и будущая кончина миросистемы: концептуальная основа сравнительного анализа // Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современноммире. СПб.: Изд-во «Университетская книга», 2001.
  • [9] Арриги Дж. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени / Дж. Аррги-ги. - М.: Изд. дом «Территория будущего», 2006. С. 146 - 160, 161 - 188, 189 - 217, 218 - 340,343.
  • [10] Там же, с. 218-219.
  • [11] Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV - XVIII вв. М.: Прогресс, 1986. Том 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. С. 410 - 457.
  • [12] Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в IX - XXвеках. М.: Изд. дом «Территория будущего», 2008. С. 87 - 101, 101 - 124.
  • [13] Там же, с. 139.
  • [14] Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990 - 1992 гг. М.: Изд. дом«Территория будущего», 2009. С. 43 -46.
  • [15] Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV - XVIII вв. М.: Прогресс, 1988. Том 2. Игры обмена. С. 531 - 535.
  • [16] Хобсбаум Э. Век капитала. 1848 - 1875 гг. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. С. 69 - 97.
  • [17] Согласно К. Шмитту, этот процесс начался в 1492 году и продлился вплоть до XXстолетия. На первом этапе были выделены «глобальные линии»: 1) для миссионерскойдеятельности сильнейших христианских государств в Новом свете; 2) т.н. «линии дружбы»между католическо-протестантскими странами; 3) западного полушария. Затем происходитструктурирование самой западной цивилизации с выделением в ней имперских тел «великихдержав» - Великобритании, Франции, Германии, США, Японии. Наконец, в XX векепространственный порядок земли начинает регулироваться международным правом (ЛигаНаций, ООН), который методично нарушают в 1-й и 2-й мировых войнах народы -представители западной цивилизации и её союзники. - Шмитт К. Номос земли в правенародов jus publicum europaeum. - СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 73 - 164, 165 - 286, 287 -476.
  • [18] По мнению британского историка науки Дж. Бернала, научная революция осуществляласьв три этапа: 1) возрожденческий (1440 - 1540); 2) этап первой буржуазной революции (1540 -1650); 3) период стабилизации и зрелости (1650 - 1690). - Бернал Дж. Наука в истории общества. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956. С. 203 - 269; в свою очередь, промышленнаяреволюция вначале заявила о себе в период с 1760 по 1830 г.г., а именно в виде энергетической, аграрной, текстильной и революции материалов; затем в период с 1830 по 1870 г.г.пришло время железных дорог, пароходов и телеграфа. Там же, с. 288 - 309.
  • [19] Мамфорд Л. Миф машины. Техника и развитие человечества. М.: Логос, 2001. С. 357 -366.
  • [20] Всемирная история как процесс в сознании свободы, хотя и представляет собой историюсуверенных государств — в рамках восточного, греческого, римского и германского миров, —но выглядит как мировоззренческая «натяжка», поскольку «законы разумности» — «свободасобственности» и «свобода личности» первым делом стали достоянием Запада. Точнее говоря, «абстракция либерализма» из Франции обошла кругом весь романский мир», и это несмотря на «религиозное рабство» некоторых народов. Из протестантских наций - Англия,реализуя партикулярные интересы своих граждан (в чем ей заметно помогла Реформация),тем не менее, взяла на себя смелость быть «миссионерами цивилизации во всем мире». - См.:Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб.: «Наука», 1993. С. 447 - 454.
  • [21] Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 154 - 156.
  • [22] Гегель вообще указывает на государственные народы, как на субъекты историческогопроцесса.
  • [23] Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 200 - 208,480.
  • [24] Муза Д.Е. Россия в Первой мировой войне: попытка синергетической интерпретации //Россия и Великая война: Опыт и перспективы осмысления роли Первой мировой войны вРоссии и за рубежом: Материалы Международной научной конференции. Москва, 8 декабря2010 г. М.: Издательство Московского университета, 2011. С. 118 - 124.
  • [25] Нарочницкая Н.А. Великие войны XX столетия. За что и с кем мы воевали. М.: «АЙРИС-пресс», 2007. С. 195.
  • [26] Даже апелляция Г. Йонаса к архетипам Отца и ребенка здесь не могла ничего исправить. -См.: Муза Д.Е. К вопросу об онтологических основаниях этики в эпоху «пост-» // Академия
  • [27] Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М.: Мысль, 1993. Т.1.Гештальт и действительность. С. 338.
  • [28] Там же, с. 522, 523.
  • [29] Фрейре П. Формування критичней' евщомоетт К.: Юшверс, 2003. С. 32.
  • [30] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: ООО «Изд-во АСТ», 2003. С. 173.
  • [31] Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 42 - 53.
  • [32] Beck U. Vynalezani politiky. К teorii reflexivni modemizace. Praha: Sociologicke nakladatelstvi,2007.
  • [33] Зиновьев А.А. Запад. Феномен западнизма. М.: Центрполиграф, 1995. С. 47.
  • [34] Там же, с. 356.
  • [35] Там же, с. 313.
  • [36] Как указывает российский социолог А.К. Мамедов, «... события в Сирии, и в богатой нефтью Ливии имеют ряд существенных отличий, и объединить их удается не всегда... Главное,на наш взгляд, понять, что это не только срабатывание «принципа домино» и действие внешних сил (управляемый хаос). Налицо проявление синергетического эффекта, резонанса множества кризисов, совпадающих во времени и пространстве, т.е. в некой хронотопе, когдасошлись геополитические, макроэкономические, социальные и иные факторы. В первуюочередь, это общемировой кризис породил своеобразную и ещё неосознанную «кризис-матрешку», когда решив один уровень кризиса, мы наталкиваемся на второй и т.д., пока непоймем, что кризис - это, к сожалению, неотъемлемый элемент развития современной цивилизации, основанной на воспроизводстве «одностороннего человека» (Г. Маркузе)...». В конце концов, «Гедонистическая цивилизация, ставящая во главу угла удовольствие, комфорт инаслаждение, не может не породить фундаментализм, экстремизм, радикализм и т.д., которыевозникают, в первую очередь, как реакции на «усталую цивилизацию». - Мамедов А.К. Новая цивилизационная драма: поиск альтернатив // Геополитика. Информационноаналитические издание. М.: Изд-во МГУ, 2012. Выпуск XV. С. 13 - 14.
  • [37] Ршер П. Концепт вщповщальносп // Pixep П. Право i справедливють. К.: Дух i лггера,2002. С. 67.
  • [38] 3 Хочу обратить внимание читателя на тот факт, что К. Ясперс, ранее, чем группа, возглавляемая Теодором Адорно (Адорно Т.В. Исследование авторитарной личности. М.: Астрель,2012), выразил суть проблемы виновности немецкого народа. Причем, не прибегая к гетерономным ходам мысли.
  • [39] Ясперс К. Вопрос о виновности. М.: Изд. группа «Прогресс», 1999. С. 13.
  • [40] Там же, с. 18 - 20.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >