Мегатренд глобальной гражданской войны: причины, формы развертывания, альтернативы

В современном публичном дискурсе, равно как и в научных публикациях, всё чаще востребована тема войны. Но в отличие от прежних наработок военологии, сегодня ставятся иные акценты в плане понимания природы современных воин, их формативности и целей.

И этот сюжет не случаен, ведь войны прежней биполярной эпохи остались в прошлом, а нынешние отличаются глобальным структурогенезом и структуродинамикой. В этой связи уместно указать на несколько точек зрения, иллюстрирующих именно такое положение вещей.

Так, известный итальянский публицист и политолог Дж. Кьеза полагает, что «11 сентября было началом Афганской войны, потом началась Иракская война, потом Ливийская война, сейчас - Сирийская. А потом Украина. Все это - одно и то же. Это операция по изменению курса истории...»[1]. И в этом понимании Кьеза не одинок: вспомним хотя бы последние работы и интервью А.А. Зиновьева, в которых выстраивалась цепочка: от «холодной войны» - к «теплой» и к «горячей».

Но и другая фокусировка также работает на фиксацию глобальных военно-политических изменений. Здесь уместно сослаться на недавнюю аналитику и прогностику американских экспертов Дж. Ф. Даннингема и О. Бэя, которые показали, что сегодня мир представляет собой мозаику из горячих точек планеты - Юго-Восточная и Южная Азия, Средний и Ближний Восток, Африка, Европа, Южная Америка и Мексика Нашлось в ней место и России, которая - несмотря на все свои внутренние слабости и привходящие риски (часть которых - из стран ближнего зарубежья, но большая и самая опасная часть - из дальнего), сможет восстановить свою экономическую стабильность, демократию, и при этом проведет небольшие «по размаху военные действия в ближнем зарубежье»[2]. И, похоже, эта позиция верифицируется если не в полной мере, то в весьма значительной степени.

В свою очередь, в указанном интеллектуальном поле своё заметное место занимает последняя прижизненная работа А.С. Панарина- «Стратегическая нестабильность в XXI веке». Причем подготовленную в виде фундаментального текста-альтернативы валу деклараций и нормотворческих инициатив, идущих из Рио-92 и известных под названием sustainable development. Иначе говоря, эта работа не просто идет в разрез принятым в научном и политическом сообществе политико-экологическим клише, но дает новую перспективу в истолковании глобальных реалий.

Ниже я постараюсь остановиться на опорных моментах заявленной темы, являющейся ключом ко всему многообразию поставленных русским мыслителем проблем.

Между тем, приступая к обсуждению заявленной темы, а именно, генезиса глобальной войны как мегатренда из «точки бифуркации» - 11 сентября 2011 года, хотелось бы обратить внимание на ряд методологических тонкостей. Сам А.С. Панарин, рассматривая перспективу начавшейся войны, полагал, что она может быть интерпретирована в терминах кондратьевских циклов, а именно: в повышающей фазе (совпадающей с модерном) в развитии

человеческого сообщества торжествует миф прогресса; а в понижающей фазе (совпадающей с постмодерном) начинает

развертываться миф геополитики[3]. В качестве же своеобразной разграничительной линии здесь присутствуют две катастрофы западного общества: 1) осознание экологических «пределов роста»; 2) заметное снижение (в его культуре) способности к генерированию больших как научных, так и социальных идей, способных привести к системному обновлению. В т.ч., за счет духовной реформации, или внутреннего самоограничения.

И как следствие этих катастроф - начавшаяся глобальная война за ресурсы и против навсегда «отверженного большинства мира».

Конечно, эти хронополитические и геополитические соображения вполне резонны, но здесь хотелось бы внести одно уточнение. Оно касается представления о «столетней войне» как судьбе XXI века, касающейся нескольких поколений. Думается, что в таком историческом масштабе война принимает форму мегатренда, т.е. такого типа социального времени, который растянут на столетие и более[4]. В пользу этого обстоятельства говорит и само название работы А.С. Панарина, и реализованные в ней аналитика / прогностика.

Итак, по мнению философа, начавшаяся война имеет объективную и субъективную стороны. В первом случае нужно говорить о том, что в этой войне решается судьба модерна, в т.ч., принципов Просвещения, в которых было провозглашено единство человечества (без всякого деления на богатых и бедных, избранных и отверженных). Во втором случае нужно говорить о столкновении антагонистических интересов «нового богатого меньшинства» и «нового бедного большинства».

При этом объединенный Запад, что вытекает из его стратегических ориентаций, нацелен на «господство над Евразией». Но в отличие от прежних схем, например, маккиндеровской, А.С. Панарин работает как с парадигмой «Великой шахматной доски» 36. Бжезинского[5], так и с реальным эмпирическим материалом.

Поэтому у него господство обеспечивается на трех уровнях: 1) ресурсном (изъятие дефицитных ресурсов «из рук недостойных», поскольку они не желают распоряжаться ими цивилизованно, т.е. «передать в руки достойных»); 2) геостратегическом (закрепление в пространстве Великого шелкового пути, соединяющего Атлантику с Тихим океаном); 3) военно-стратегическом (получение доступа к «ключевой точке евразийского пространства, откуда можно непосредственно угрожать стратегическим противникам - Китаю и Индии...»)[6].

Сама же эта схема вытекает из идеологических и ментальных аспектов современного атлантизма. Ранее в работе «Искушение глобализмом» А.С. Панарин показал, что американский глобализм - суть идеология сегрегации народов на «избранных» и «изгоев». Последнее вообще означает: идеалы и ценности христианства (перспектива общего спасения этнически и социально дифференцированного человечества), как и идеалы и ценности модерна (демократия, равенство, прогресс) отброшены как препоны к установлению «нового мирового порядка». Но он уже лишен принципа единой общечеловеческой судьбы, единого будущего. Напротив, «избранничество богатых» далее нерушимо, как нерушимо изгойство бедных[7].

Собственно этот пункт становится объектом уничижительной политологической и культурологической критики мыслителя, хотя понятно, что американская геостратегия идет в разрез с базовыми принципами ООН и окончательно торпедирует ялтинско-потсдамскую систему международных отношений.

Таким образом, целесообразно говорить о собственно глобальной, региональной и локальных формах развертывания войны. При этом каждая из форм имеет свою специфику, проявляющуюся прежде всего в сопротивлении / не-сопротивлении политических элит и населения стран попыткам реализовать сценарий «либерального джихада». Иначе говоря, развертывание войны предлагается вести через социально-политическую аналитику и аргументацию.

Продвижение указанного сценария разворачивается в формате «открытого общества», приходящего на смену биполярному миру, как протекционистской мировой системы, страховавшей слабых. Напротив, «глобальное открытое общество - это общество, открытое для беспрепятственного проникновения сильных в те ниши, в которые до сих пор было позволительно отсиживаться слабым»[8]. И поскольку «ментальный код западной цивилизации не знает никаких имманентных пределов»[9], то эта стратегия рано или поздно охватит весь мир, который окажется дифференцированным на два полюса- «серхдержавность богатых» и «сверхдержавность бедных».

Само же «открытое общество» разворачивается в не-западных цивилизациях благодаря торпедированию идеи (и реальности) социального государства. Однако, эта процедура невозможна без методичного предательства элит интересов собственного народа. Причем, предательства, «оправданного» ничем иным, как «круговой порукой с мировым агрессором-гегемоном» (!)[10]. Как это выглядит на деле, иллюстрируют горбачевско-ельцинская эпоха, т.е. времена тотальной сдачи государственного суверенитета, геополитических интересов и деиндустриализации, социал-дарвинстских опытов строительства капитализма в России и на постсоветском пространстве. Отсюда жесткий вывод мыслителя о «перечеркивании» Русской идеи, нашедшей свою объективацию в советском проекте в виде солидарного государства.

Но дело, к сожалению, не очерчивается только постсоветским пространством, оно захватывает практически все национальные государства, вынужденные принимать или отторгать новые правила глобальной экспроприации.

Помимо этого, предательство элит выдает ряд обстоятельств: генезис двойной морали и двойного языка: на эзотерическом языке и языке «морали господ» элиты коммуницируют между собой, в то время как к туземному большинству обращены сладкозвучные песни о либерализации жизни и несомых ею бесконечных благах. В знаменателе, таким образом, значится: если просвещенческая картина мира отстаивала открытость и этнически нейтральные универсалии Прогресса, то талмудическая картина мира продуцирует закрытость и отлученность профанного большинства от Истории.

К сказанному, конечно, присоединяется и сугубо антропологический аргумент. Он зиждется на представлении о реванше «естественного принципа». Точнее, на вытеснении из бытия социокультурного и морального принципов. Сам же «естественный принцип», после расчистки прежней территории смыслов и субъектностей (смерти Бога- смерти автора - смерти героя - смерти читателя), вылился в манифестацию «естественного инстинктивного эгоизма» и запуск механизма «естественного отбора» по этому критериальному основанию. Иначе говоря, прежним формам солидаристской и сострадательной морали, равно как и их носителям, была объявлена война. Разумеется, угнездившимся в пространстве исторической России и других коллективистски спаянных цивилизаций.

В этом ракурсе и появляется сюжет «юноши Эдипа», который в отличие от Ж. Делеза и Ф. Гваттари с их психоанализом и

- ~ 139

политической экономней , трактуется подчеркнуто антропологически и культурологически. Так, рассматривая «юношу Эдипа» как таран СССР, он заключает: он- носитель инфантильного отношения ко всему происходящему в позднесоветский период и ельцинскую эпоху, а именно, воинской службы, гражданского долга, социальной мобилизации. При этом ссылка на трудности перестройки, травму афганской войны, чернобыльский синдром и прочее, не является достаточным основанием его появления и «размножения». Напротив, кризисный этап в существовании советского государства нуждался в сверхмотивированных патриотах-охранителях, для которых высокая культура (её нормы и ценности) не была пустым звуком.

На глобальном же уровне, этот персонаж связан с новейшими стратегиями «управляемого хаоса», в виду того, что он - герой, методично преступающий прежние общеобязательные нормы. Вообще, живущего по формуле: «все позволено в присутствии позволяющих»[11] [12]. Но это ничто иное, как смердяковщина, заручившаяся покровительством глобального гегемона, его анти-христианскими и анти- просвещенческими установками.

В свою очередь, мыслителем очерчены исторические альтернативы. Последние возможны при геополитической, демографической и социокультурной «перегруппировке всей атакуемой мировой периферии...»[13]. Но в отличие от Э. Валлерстайна, заботящегося о левом реванше[14], А.С. Панарин апеллирует к более широкому спектру идей и ценностей, в т.ч. к великим духовным традициям не-западных цивилизаций, содержание которых несет в себе возможные альтернативы.

Остановлюсь на них подробнее, поскольку панаринская альтернативистика предполагает экспликацию микро- и макроуровней социокультурных изменений.

В первом случае, целесообразно говорить об антропологической альтернативе, тем более что индивидуализм можно и нужно интерпретировать как геополитический фактор. Фактор«взрывающий» традиционные общества...

Вместе с тем, в рамках формации модерна, напоминает нам мыслитель, индивидуализм конституировался в двух модусах - мобилизационном и де-мобилизационном. На ранней стадии он обеспечивал рост социокультурного капитала, в то время как на закате модерна за счет «революции досуга» люди превратились в «расслабленных» персонажей, не считающихся ни с какими социальными процессами и культурными нормами. При этом экономоцентризм остается его сущностной чертой, в виду тесной связи с рыночными играми, их редукционизмом.

И здесь правомочен вопрос о востребованности модели «внеэкономического человека» Востока, воспитанного этикоцентрической и космоцентрической традициями. На деле же трансформация западных людей прорисовывается через эту перспективу, а именно, форматирования его в «пост-экономическое» существо.

Во втором случае, на макроуровне Истории, предлагается востребовать идейно-ценностно-мотивационные ресурсы, способные ослабить, а то и снять с повестки дня войну богатых против бедных, «избранных» и «отлученных».

Для Европы здесь уместно генерирование: а) социальной идеи, точнее принципы солидарности и гражданской солидарности; б) идеи постиндустриального общества, которое выступает в своей постэкономической, посткапиталистической ипостаси; в) идеи диалога культур, способную развернуться в полноценный социальный и культурный консенсус.

Для американского континента (вопреки доктрине Монро) предусмотрена новая гражданская война между Севером и Югом, точнее латиноамериканской его части, с одной стороны и США, Канады, Мексики - с другой. В этой войне расизму янки и их сателлитов будет противопоставлена альтернатива в виде христианского и левого универса- лизмов, которые сумеют преодолеть новый сегрегационный механизм.

Для цивилизаций Востока с их великими метафизическими традициями (Китая, Индии, исламской цивилизации) задача «срыва» военной экспансии сводится к: 1) осознанию своей весьма незавидной роли объекта вестернизации; 2) возвращению социальных прерогатив собственным народам; 3) переоткрытию, за счет инверсии к базисным суперэтническим текстам, гармоничных моделей взаимодействия с природным и социальным окружением.

Что же касается России, то её причастность к великой христианской монотеистической традиции, а на её основе выработка ответов на вселенские вопросы- сквозь призму «русских вопросов», позволила создать «великое духовное пространство», глобальное пространство смыслов. В нем, между прочим, сосредоточены социальные и моральные презумпции, соотносимые с судьбами «униженных и оскорбленных». Именно в этом состоит парадоксальная миссия России в мире: «силы, пришедшей в мир затем, чтобы унять сильных и наглых и одобрить слабых, открыв им перспективу спасения»[15]. Причем эта формула, по мнению А.С. Панарина, является архетипической для русской истории: от киевских и московских князей до российских императоров и советских генсеков...

В конце концов, в этой перспективе противостояния двух империй - видимой и воплощаемой американской мировой мощью «империей богатых» и не видимой, катакомбной «империей бедных»[16], будет определяться ход событий и процессов в XXI столетии. Но именно от нравственного усилия последних зависит то, насколько успешной будет эта борьба социал-дарвинизмом в его глобальной форме и утверждение социетального порядка бытия.

  • [1] Напр.: Кьеза Дж. Мир на пороге войны. Размышления европейца. М.: Книжный мир, 2015.С. 259.
  • [2] Даннингем Дж. Ф. Самые горячие точки XXI века. Как будут развиваться события. М.:Эксмо, 2014. С. 412.
  • [3] Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С. 32.
  • [4] Что в свое время показал Ф. Бродель, отделив тренды от событий (длительность до 15 лет)и конъюнктур (до 50 лет). — См.: Бродель Ф. История и общественные науки. Историческаядлительность // Философия и методология истории. Сб. статей. М.: «Прогресс», 1977. С. 115 —142.
  • [5] Характер и направленность игры на «шахматной доске» от Лиссабона до Владивостока вотношении основных евразийских фигур («действующих лиц» — Франции, Германии, России,Китая, Индии; «геополитических центров» - Украины, Турции, Ирана, Южной Кореи) в знаменателе имеет приз - всю Евразию с её 60% мирового ВВП и % известных мировых энергетических запасов. При этом правила игры предельно просты: США самостоятельно «расставляют» фигуры и управляют ими. Более того, в этом подходе обозначено снятие с повесткидня создание «антигегемонистской» коалиции Китая, России и Ирана, китайско-японской«оси», а также перегруппировки сил в Европе. - Бжезинский 3. Великая шахматная доска.Господство Америки и его геостратегические императивы. М.: Междунар. отношения, 1999.
  • [6] Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С.42.
  • [7] Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: Русский национальный фонд, 2000.
  • [8] 1 6 Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С. 283.
  • [9] Здесь уместно вспомнить О. Шпенглера, а именно, его понимание «прасимвола» тойкультуры (цивилизации), которую он назвал «фаустовской». Для неё «бесконечноепространство есть идеал, непрестанно взыскуемый западной душой в окружающем её мире».- Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М.: Мысль, 1993. Т.1.
  • [10] Гештальт и действительность. С. 338. (Курсив - О.Ш.). Далее О. Шпенглер даёт его,прасимвола, философско-историческое толкование: «фаустовская культура была всильнейшей степени направлена на расширение, будь то политического, хозяйственного илидуховного характера; она преодолевала все географически-материальные преграды; онастремилась без какой-либо практической цели, лишь ради самого символа, достичьСеверного и Южного полюсов; наконец, она превратила земную поверхность в однуколониальную область и хозяйственную систему. То, чего от Мейстера Экхарта до Кантавзыскали все мыслители - подчинить мир «как явление» властным притязаниям«познающего Я» — то же от Оттона Великого до Наполеона делали все вожди. Безграничноебыло исконной целью их честолюбия: мировая монархия великих Салических императоров иШтауфенов, планы Григория VII и Иннокентия III, империя испанских Габсбургов, «вкоторой не заходило солнце», и тот самый империализм, из-за которого сегодня (строкинаписаны в мае 1918 года — Д.М.) ведется далеко не законченная мировая война». И далее:«Зрелища, вроде переселения в Америку — каждый сам по себе, на свой страх и риск и сглубокой потребностью остаться одному, - испанских конкистадоров, потокакалифорнийских золотоискателей, неукротимого желания свободы, одиночества, безмернойсамостоятельности, гигантское отрицание так или иначе ограниченного чувства родины - всёэто есть нечто исключительно фаустовское. Такого не знает ни одна культура...». - Там же, с.522, 523. (Курсив - О.Ш.). 138 Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С. 422.
  • [11] Следует напомнить, что французские интеллектуалы показали, что «капиталистическаямашина» методично порождает «ситуацию раскодирования и детерриторизацию потоков».Но делает она это во многом благодаря Эдипу, присвоившему себе «желающее производство». — Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. С. 58,92.
  • [12] Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С. 177.
  • [13] Там же, с. 418.
  • [14] Т.е., преодоления исторической системы капитализма. См.: Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М., 2004. С. 182- 183.
  • [15] Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М.: Алгоритм, 2003. С. 223.
  • [16] Сплочение которых - необходимое условие эффективной борьбы с «гегемоном».
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >