ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ В РОССИИ XVIII-XX ВВ.

Древнерусская книжная традиция прервалась социально-экономическими и политическими реформами Петра I. Петр Великий (1672-1725), по классификации А.В. Соколова, - это интеллектуал-деспот[1]. Он не нуждался в гуманистах, он нуждался в профессионалах-практиках. Литературе царь-реформатор отводил вспомогательную роль служанки практических наук[2]. «Петр брал с Запада, что находил пригодным для России в самой его жизни, брал готовое, бытовое, практически испробованное - парики, кафтаны, машины, мастерства, учебники, государственные коллегии» (В.О. Ключевский)[3].

Крупнейший специалист по истории отечественной книги профессор Иосиф Евсеевич Баренбаум (1921-2006) приводит такие данные: с 1708 по 1724 г. в России было выпущено восемь книг французских авторов: пять - по военному и морскому делу, одна - по архитектуре, одна - по гидравлике, одна - религиозного содержания[4].

В начале XVIII в. в России открывались морские, навигацкие, инженерные, аптекарские школы. Светское образование проникло даже в церковную среду. В школе архиепископа Феофана Прокоповича (1681-1736) обучали, кроме Закона Божия, риторике, грамматике, латинскому и греческому языкам, рисованию и даже музыке.

В 1703 году вышла в свет первая печатная арифметика в России - «Арифметика» Леонтия Магницкого. В 1723 году издана академическая «Словенская грамматика» Мелетия Смотрицкого. По ней учились в Москве, Вильно, Львове, Кишиневе. Сам термин «словенский» подчеркивал интегрирующую функцию книжно-славянского языка[5].

В 1705 году была создана Гражданская типография - первое в России специализированное предприятие по выпуску светских книг и гравюр. О характере издаваемой в ней литературы говорят названия книг:

«Новый способ арифметики...», «Таблицы логарифмов, синусов, тангенсов и секансов», «Таблицы склонений неба» (карты звездного неба) и др.[6]

Первой русской книгой, напечатанной гражданским шрифтом, была «Геометриа, словенски землемерие», вышедшая из печати в марте 1708 г.[7]

Историк Павел Николаевич Милюков (1859-1943) приводит такую статистику: в 1698-1710 гг. в России печаталось в среднем по 12 книг в год, в 1711-1720 гг. - 25 книг, в 1721-1725 гг. - по 36 книг в год[8]. «Книгоиздательство оказывается очень чувствительным барометром общественных настроений и культурных веяний», - отмечает П.Н. Милюков. Как мы уже говорили, в эти годы происходило расширение сети учебных заведений в стране. А это требовало изданий учебных книг, осведомляющих изданий. Не стоит забывать об огромном количестве указов, манифестов, реляций, издававшихся царем-реформатором.

Как литература в петровскую эпоху выполняла вспомогательную роль служанки практических наук, так и книга служила утилитарным целям. Основная масса книжных изданий петровского времени - это законодательные материалы. Вторая группа изданий - материалы информационного характера[9].

Но не они вызвали страстную тягу к знаниям у ставшего впоследствии знаменитым сына архангельского помора. Просветитель Н.И. Новиков писал о юности М.В. Ломоносова: «Будучи обучен российской грамоте и писать, прилежал он более всегда по врожденной склонности к чтению книг. И как по случаю попалась ему Псалтир, преложенная в стихи Симеоном Полоцким, то, читав оную многократно, так пристрастился к стихам, что получил желание обучаться стихотворству»[10]. Древнерусская книжность сформировала мировоззрение сына северного помора Михайло Ломоносова. Первыми книгами будущего гения русского просвещения стали «Грамматика» Мелетия Смотрицкого, «Арифметика» Леонтия Магницкого, «Псалтырь рифмованная» Симеона Полоцкого. Юный Михаил буквально «заболел» интересом к ним, приложил немало усилий, чтобы получить данные богатства (а книги в то время представляли собой значительную материальную ценность) в свои руки. Они были выучены наизусть. Позднее, уже будучи маститым ученым, Ломоносов называл их «вратами своей учености»[11]. Анализ трудов М.В. Ломоносова показывает, что им были внимательно изучены «слова» Иоанна Златоуста, Василия Великого, Иоанна Дамаскина и др. Ему были известны древнерусские жития княгини Ольги, Бориса и Глеба, Владимира Святославича, Александра Невского, Сергия Радонежского[12]. Откуда эти произведения мог знать Ломоносов? По дороге из Холмогор в Москву он исполнял должность псаломщика в Антониево-Синайском монастыре. Там он мог познакомиться с богатствами книжной православной культуры. Тут уместно вспомнить об образе тишины в одах Ломоносова. Он также неслучаен. «Жить мирно» - ценностная доминанта для книжника Древней Руси.

Псалтырь и Часослов по-прежнему остаются главными книгами для обучения чтению в петровской России. Михаил Васильевич Данилов (1722 - после 1790) вспоминал, что в 30-е гг. XVIII в. в Тульской губернии «окончил словесное учение, которое состояло только из двух книг, Часослова и Псалтыри»[13].

Неслучайно маститый ученый М.В. Ломоносов, разрабатывая Проект регламента московских гимназий (1755), настаивал: «Читать славянские книги церковного круга и держаться их как великого сокровища, из которого знатную часть великолепия, красоты и изобилия великороссийский язык заимствует»[14].

Даже в 60-е гг. XVIII в. Псалтырь и Часослов оставались главными книгами для обучения чтению. Денис Иванович Фонвизин (1744-1792) вспоминал, что отец заставлял его в вслух читать церковные книги во время домашнего обучения. Но будущий классик русской литературы об этом нисколько не сожалел: «Ибо, читая, церковные книги, ознакомился я с славянским языком, без чего российского языка и знать невозможно»[15].

В 1756 году состоялось официальное открытие типографии и литературной лавки при Московском университете на Моховой улице[16]. Впоследствии здесь были изданы первый литературный журнал в Москве «Полезное увеселение» (1760), первое издание поэмы Н.В. Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» (1842), сочинения великих ученых В.И. Вернадского, В.О. Ключевского и др.

В России XVIII в. возникли первые частные и общественные библиотеки. Исследователь А.И. Рейтблат уверен, что библиотека - важная часть социальной структуры общества. Если частные библиотеки удовлетворяли духовные потребности хозяина, то общественные библиотеки - это учреждения, собиравшие и хранившие произведения печати и письменности для общественного пользования, а также осуществлявшие справочно-библиографическую работу. Библиотека - социализирующая структура, она возникла при определенных условиях, когда общество для поддержания своей идентичности в пространстве и времени начало создавать собрания письменных текстов[17]. Граф Александр Романович Воронцов (1741-1805) вспоминал: «Мой отец выписал для нас из Голландии довольно хорошо составленную библиотеку, в которой находились лучшие французские авторы и поэты, а также книги исторического содержания, так что, когда мне было 12 лет, я уже был хорошо знаком с произведениями Вольтера, Расина, Корнеля, Буало и других французских писателей»[18].

С.П. Луппов, проанализировав частные библиотечные фонды видных людей XVIII столетия, отмечал: основные книги из библиотеки Петра I - это литература по военному делу, морскому делу и кораблестроению, географии, архитектуре, истории[19]. Большая половина книг царевны Натальи Алексеевны (1673-1716) составляла богослужебная и богословская литература, что роднит ее библиотеку с книжными собраниями XVII в.[20] Наиболее интересна частная библиотека лидера дворянской аристократической оппозиции князя Дмитрия Михайловича Голицына (1665-1737): на первом месте здесь историческая литература (летописи, хроники, исторические повести, грамоты, биографии отдельных деятелей), на втором - географическая литература (описания отдельных государств, отдельных городов, путешествий). В библиотеке Д.М. Голицына довольно большое число книг по философии (сочинения Аристотеля, Сенеки), политике и дипломатии[21]. Библиотеки высокопоставленных особ составлялись из соображений престижа. Такова библиотека в Летнем доме императрицы Елизаветы Петровны. Здесь были книги по истории, географии, дипломатии, военному делу и т.д.[22]

Одним из нововведений культурной политики Петра I стало учреждение в 1714 г. в Санкт-Петербурге первой государственной научной библиотеки в России, которая была основана одновременно с Кунсткамерой.

Оба эти учреждения были переданы в ведение Академии наук, основанной в 1724 г.

Во второй половине XVIII в. в Москве возникли платные (коммерческие) библиотеки, тогда их называли «библиотеки для чтения». По данным

B. О. Ключевского, их было около 20.

3 июля 1756 г. была открыта общедоступная библиотека Московского университета[23]. В ее основу был положен «Проект об учреждении Московского университета», составленный на основе письма М.В. Ломоносова. Ломоносов акцентировал внимание на необходимости расширения контингента читателей библиотеки за счет представителей различных сословий: детей дворян, разночинцев и даже вольноотпущенных крестьян[24].

Книжные лавки - это также примета времени. Они открывались в Москве и Санкт-Петербурге. О том, что продавалось в книжной лавке при Петербургской академии наук времен императрицы Елизаветы Петровны (1741-1761), популярно рассказывает современный историк К. А. Писаренко. «Тиражи невелики - от трехсот до полутора тысяч экземпляров, которые расходятся годами, иногда десятилетиями»[25]. На видном месте лежали азбуки: латинская, немецкая, французская (каждая по цене 10 копеек). Рядом масса календарей - это самый ходовой товар (также по цене 10 копеек). Отдельно от книг выставлены гравюры: изображения Петра Великого, сцены петровских баталий (Полтавская битва, битва при Лесной и др.). Сочинения Вольтера стоят 25 копеек, сочинения Ньютона - 30 копеек. Продавались либретто популярных опер на русском и французском языках. Сочинения А.П. Сумарокова стоили 20 копеек, сочинения М.В. Ломоносова - 25 копеек и 45 копеек (собрание сочинений Ломоносова). Исследователь книги XVIII в. С.П. Луппов уточняет: «Из светских книг наиболее многотиражными были календари. Первое академическое издание календаря (на 1726 г.) имеет тираж 1250 экз, календарь на 1727 г. - уже 1500 экз... На 1730 год тираж увеличивается до 4100 экз, на 1735 г. - 4200 экз, тот же и на 1736 и 1739 гг.»[26].

Самыми дорогими были издания самой Академии наук. Например, книга о жизни Марка Аврелия стоила 6 рублей (видимо, из-за стоимости переплета). Научные труды академиков продавались по цене около 2рублей. Относительно дешево стоили «Комментарии Академии наук» (около 2 рублей)[27]. Были книги, которые из-за дороговизны не могли продать в течение нескольких лет. Например, единственный экземпляр «Истории Англии» Рапина де Туара не могли продать в течение 5 лет (с 1749 по 1753 г.) в книжной лавке Академии наук в Москве[28].

«Отдельно от книг выставлены гравюры», - пишет К.А. Писаренко. Популярностью пользовались изображения баталий Петра Великого (Полтавская битва, Гангутское сражение), сцена коронационных торжеств.

Из переводных книг наиболее раскупаемыми были произведения французских авторов. «В 1749-1750 годах книжная лавка Академии наук распродала 94% французских изданий (для сравнения - 41% немецких и 13% на латыни)»[29].

О смене приоритетов и читательских установок в XVIII в. говорят такие названия книг: «Наука учтивым быть», «Правила учтивости», «Искусство быть забавным в беседах», «Для молодых модных господ...». Впоследствии В.Г. Белинский сказал: «Русская литература тем отличается от всех других литератур, что она не возникла самобытно и непосредственно из почвы народной жизни, но была результатом крупной общественной реформы, плодом искусственной пересадки»[30].

К середине XVIII в. все большую популярность в России получала переводная французская книга. Например, «Приключения Телемака» - роман французского писателя Франсуа Фенелона (1651-1715), во многом навеянный «Одиссеей» Гомера. «В России «Телемак» Финелонабыл одной из наиболее читаемых переводных книг»[31].

Андрей Тимофеевич Болотов (1738-1833) вспоминал об этой книге Ф. Фенелона: «Не могу довольно изобразить, сколь великую произвела она мне пользу! ...Сладкий пиитический слог пленил мое сердце и мысли, влил в меня вкус к сочинениям сего рода и вперил любопытство к чтению дальнейшего. Я получил чрез нее понятие о мифологии, о древних войнах и обыкновениях, о Троянской войне, и мне она так полюбилась, что у меня старинные брони, латы, шлемы, щиты и прочее мечтались беспрерывно в голове, чему много помогали и картинки, в книге находившиеся. Словом, книга сия служила первым камнем, положенным в фундамент всей моей будущей учености, и куда жаль, что у нас в России было тогда еще так мало русских книг, что в домах нигде не было не только библиотек, но ни малейших собраний»[32]. Заметим, что слова «книжник» и «книжный» сохраняли свою положительную оценку, а их антиподы - отрицательную и в культуре петровской эпохи. «Словарь Академии Российской» поясняет: «книжникъ» - «ученый человек <...>, грамотник», «книженъ» - «ученый, знающий силу писания», а «некниженъ» - «неучен, безграмотен»[33].

Поэт и государственный деятель Иван Иванович Дмитриев (1760-1837) в своих воспоминаниях признался в юношеской влюбленности во французские романы Антуана Франсуа Прево, известного как аббат Прево (1697-1763). Дмитриев читал их в русских переводах: «Чтение романов не имело вредного влияния на мою нравственность. Смею даже сказать, что они были для меня антиподом противу низкого и порочного. «Похождение Клевеланда» и «Приключения маркиза Г***» возвышали душу мою. Я всегда пленялся добрыми примерами и охотно желал им следовать»[34].

В1730 году издан роман Василия Кирилловича Тредиаковского (1703— 1769) «Езда на остров любви» - перевод французского автора П. Тальмана. У спех этого романа у русских читателей был огромен. В1754 году на русский язык переведен роман французского писателя Алена Рене Лесажа (1668- 1747) «История жизни Жиль Блаза из Сантильяны» (1735). Жиль Блаз стал нарицательным героем, символом авантюриста: судьба забросила его от низов до самых верхов общества. К теме «русского Жилблаза» в XIX в. обратятся В.Т. Нарежный и Ф.В. Булгарин. Автор «Российского Жилблаза» отдаст должное своего предшественнику: «Превосходное творение Лесажа, известное под названием «Похождения Жилблаза де-Сантиланы», принесло и продолжает приносить сколько удивления и пользы читателям, сколько чести и удивления дарованиям издателя»[35].

В 60-е годы XVIII в. имели успех произведения писателя Федора Александровича Эмина (1735-1770), автора авантюрного романа «Непостоянная фортуна, или Похождения Мирамонда» (1763). В 1766 го ду появились его «Письма Эрнеста и Доравры», подражание «Новой Элоизы» Руссо.

Интересно отметить, что на книгах Эмина воспитывался Н.М. Карамзин. В романе «Рыцарь нашего времени» (1802) он говорил от лица героя произведения: «Сие чтение не только не повредило его юной душе, но было еще весьма полезно для образования в нем нравственного чувства»[36].

Мещанство читало авантюрные романы[37]. Самые популярные из них - это романы Матвея Комарова. Биографических сведений об этом лубочном писателе не сохранилось. Он печатался под псевдонимом «житель города Москвы». Массовым спросом пользовались его романы «Повесть о приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фридерики Луизы» (1782) и «Обстоятельные и верные истории двух мошенников: первого российского славного вора Ваньки Каина...; второго французского мошенника Картуша...» (1779-1794)[38]. М. Комаров вполне сознательно ориентировался на «низкого» читателя. «Ныне любезные наши граждане, - говорил он в преуведомлении к «Ваньке-Каину», - не только благородные, но средней и низкой степени люди, а особливо купечество весьма охотно в чтении всякого рода книг упражняется».

М.Ю. Лотман писал: «Еще в 1770-е гг. на чтение книг, в особенности романов, часто смотрели как на занятие опасное и для женщин не совсем приличное. А.С. Лабзину - уже замужнюю женщину (ей, правда, было неполных 15 лет!), отправляя жить в чужую семью, наставляли: «Ежели тебе будут предлагать книги какие-нибудь для прочтения, то не читай, пока не посмотрит мать твоя (свекровь. - Прим. авт.). И когда она тебе посоветует, тогда безопасно можешь пользоваться»[39].

В 80-90-е годы XVIII в. на русский язык переведен роман «Юлия, или Новая Элоиза» Жан Жака Руссо (1712-1778), а также романы «Помела, или Вознагражденная добродетель», «Кларисса Гарлоу», «Грандисон» Самуила Ричардсона (1689-1761). Именно их читала в начале XIX в. провинциальная русская барышня Татьяна Ларина.

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все;

Она влюблялася в обманы И Ричардсона, и Руссо.

О романе «Эмиль, или О воспитании» русский историк Николай Тимофеевич Грановский (1813-1855) сказал: «Эмиль» сделался настольною книгою матерей семейств и воспитателей»[40].

Русские читатели надолго запомнили центральный женский персонаж С. Ричардсона - это Кларисса, «добропорядочная, нежная, благородная и несчастная» (Н.М. Карамзин)[41].

Нарицательными стали образы литературных героев С. Ричардсона Грандисона (воплощенная добродетель) и Ловласа (олицетворение обаятельного зла).

Кларисса и Ловлас, писал Н.М. Карамзин, «сии два характера, говорю я, будут удивлением всех читателей и всех времен и останутся вечными памятниками творческой силы».

«Сделав в середине века свое дело в столице, роман продолжал создавать нового читателя в провинции» (П.Н. Милюков)[42].

Что же читал среднестатистический русский дворянин середины - второй половины XVIII в.? Например, «Придворный календарь». Точно неизвестно, когда он впервые вышел. Сохранился «Придворный календарь на 1735 г.», а с 1745 г. он регулярно выходил как ежегодное издание[43]. В нем печатались списки придворных служащих и лиц, награжденных орденами. Так что в повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка» отражена реальная ситуация с чтением книг в русской провинции 70-х гг. XVIII столетия: «Батюшка у окна читал «Придворный календарь», ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи».

Куда более серьезную литературу читал граф Алексей Романович Воронцов (1841-1805): книги Расина, Корнеля, Буало, Вольтера[44]. От него не отставала 17-летняя Екатерина Алексеевна, бывшая немецкая принцесса София Фредерика Августа, жена наследника Петра Федоровича. Она в 1744 г. приехала в Россию. Впоследствии Екатерина писала Вольтеру (1694-1778): «Могу вас уверить, что с 1746 г., когда я стала располагать временем, я чрезвычайно многим вам обязана. До этого я читала одни романы, но случайно мне попались ваши сочинения; с тех пор я не переставала их читать и не хотела никаких книг, писанных не так хорошо и из которых нельзя извлечь столь же пользы... Конечно, если у меня есть какие-нибудь сведения, то ими я обязана вам»[45]. Самообразованием будущая Екатерина II (1762-1796) занималась по книгам французского философа, ставшего символом европейского просвещения. Она неоднократно называла себя «ученицей Вольтера», обязанной ему «образованием ума и головы». Сравним это с чтением ее супруга, будущего императора Петра III (1761-1762): «Он накупил себе немецких книг, но что это были за книги! Часть их состояла из любовных романов, другую составляли юридические процессы и рассказы о разбойниках, грабивших по большим дорогам, повешенных или колесованных»[46].

Чтение французских мыслителей (Вольтера, Монтескье, Руссо) стало одним из пунктов плана честолюбивой немецкой принцессы: «Больше чем когда-либо я старалась снискать расположение всех вообще, больших и малых». Одной из них стала Екатерина Романовна Дашкова (1744-1810). Подруга и сподвижница будущей императрицы Екатерины II, она «просиживала за чтением целые ночи напролет»[47]. Дашкова вспоминала: «В этом году (1759. - Прим, авт.) я купила Энциклопедию и словарь Мюрери. Никогда драгоценное ожерелье не доставляло мне больше наслаждения, чем эти книги; все мои карманные деньги уходили на покупку книг»[48]. В первом случае речь идет о культовой книге для XVIII в.: «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», начавшая издаваться во Франции в 1751 г., она стала рупором идей просвещения и философских воззрений Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо... В то же время энциклопедия подвела итоги научным поискам и материалистическим воззрениям эпохи Просвещения. Во втором случае речь идет о «Большом историческом словаре, или Занимательной смеси священной и светской истории» французского автора Луи Морери (1643-1680).

Впоследствии недруги часто обвиняли в невежестве Григория Александровича Потемкина (1739-1791), всесильного фаворита императрицы Екатерины II. Однако известно, что он много читал, в том числе серьезную литературу. Например, «Естественную историю»[49]. Ее автор - Жорж Луи Леклерк Бюффон (1707-1788). Достаточно сказать, что в свое время эту книгу читал русский философ П.Я. Чаадаев[50].

Екатерина II и княгиня Е.Р. Дашкова - типичные читатели эпохи Просвещения, когда полезная книга получила статус «наставницы человечества». Екатерина II читала Монтескье, Цицерона, Вольтера, «Письма» мадам де Севинье[51]. «Его книга — этой мой молитвенник», - говорила Екатерина II о труде «Дух законов» французского философа Шарля Луи Монтескье (1689-1755). Императрица переписывалась с французскими просветителями. Благодарный Вольтер говорил: «Все писатели Европы должны пасть к стопам ее величества»[52]. Впоследствии Н.М. Карамзин напишет: «Европа с удивлением читает ее переписку с философами, и не им, а ей удивляется. Какое богатство мыслей и знаний, какое проницание, какая тонкость разума, чувств и выражений»[53]. Творчество русских писателей стало средством пропаганды. Малоизвестный факт: в 1769 г. в Париже на французском языке вышла в свет «История России» М.В. Ломоносова[54].

В 1760-е годы в России заявлено о необходимости руководства чтением. Журнал с говорящим названием «Полезное увеселение» опубликовал статью «О чтении книг». Ее автором, скорее всего, был поэт и общественн- ный деятель Михаил Матвеевич Херасков (1733-1807). В ней разграничивались понятия «читать» и «быть читателем»[55]. Читать можно и не обдумывая прочитанное: «Несмысленный подьячий с охотой читает книги, которые писаны без мыслей, купец удивляется, по их наречию, виршам, сочиненным таким же невежею, каков сам он; однако они не читатели»[56]. Быть читателем - значит получать пользу от прочитанного. Для этого надо читать не торопясь, вникая в текст, делая выписки: «Читая книги, много наблюдать надлежит; первое - испытывать себя: на что я хочу читать? Что я хочу читать? И как я буду читать? Что за книгу я читать берусь?»[57].

Поэтому неслучайно, что сторонница «просвещенного абсолютизма» Екатерина II выбрала меры морального воздействия, в том числе и через руководство чтением. Именно в годы правления Екатерины II (1762-1796) и зародился русский литературоцентризм, который стал основой отечественной культуры XIX в. (золотой век русской литературы). Историк П.Н. Милюков писал: «Тотчас после вступления Екатерины на престол цифра (книгоиздания. - Прим, авт.) делает резкий скачок вверх»[42]. Он приводит такую статистику: в 1761-1770 гг. в России печаталось в среднем 105 книг в год, в 1771-1775 гг. - 126 книг в год, а к концу царствования Екатерины - уже 366 книг в год!

С помощью словесности российская императрица думала оздоровить общество. По классификации А.В. Соколова, перед нами интеллигент-сноб и одновременно интеллигент-книжник[59]. В.О. Ключевский писал: «У нее были две страсти, с летами превратившиеся в привычки или ежедневные потребности, - читать и писать. В свою жизнь она прочла необъятное количество книг... Обойтись без книги и пера ей было так же трудно, как Петру I без топора и токарного станка»[60]. В 1795 году Екатерина II с целью общественного просвещения россиян учредила Императорскую публичную (общедоступную) библиотеку. Ее торжественное открытие состоялось лишь в 1814 г.

В России вошло в моду публичное чтение известных произведений. Публичное чтение комедии «Бригадир» (1769) принесло известность Д.И. Фонвизину. Без ложной скромности он вспоминал, что «читал мастерски»[61]. Чтением заинтересовались влиятельные особы в Санкт- Петербурге. Слух о чтеце дошел до императрицы. Она благосклонно слушала «Бригадира» в исполнении автора.

В годы правления Екатерины II в России «впервые появляется среда, могущая служить объектом культурного воздействия: читатель, более или менее интеллигентная публика в сколько-нибудь значительном количестве» (П.Н. Милюков).[62] Тогда же появились такие интеллигенты-книжники (по классификации А.В. Соколова), как Н.И. Новиков, А.Н. Радищев, Н.М. Карамзин.

С 1769 года под негласным руководством императрицы выходил журнал «Всякая всячина». Известный специалист по истории России XVIII в. Н.И. Павленко пишет: «Изданием журнала «Всякая всячина» императрица положила основание отечественной журналистике»[63]. Добродушная веселая сатира, «человеколюбие и кротость» - вот главные принципы первого сатирического журнала в России.

Ответом императрице стало издание другого сатирического журнала - «Трутень». Его выпускал человек под псевдонимом «Правдулюбов» («Правдолюбов»). «Уже само название журнала (а под словом «трутень» подразумевался помещик, живущий чужим трудом) свидетельствовало о социально-политической направленности журнала. Именно крепостник-помещик становится главной мишенью, в которую были направлены сатирические стрелы «Трутня» (Н.И. Павленко)[64].

«Улыбчивой сатире» Екатерины II «Трутень» противопоставил обличение социальных пороков и язв. Для русского просветителя Николая Ивановича Новикова (1744-1818), скрывавшегося под псевдонимом «Правдулюбов», невежество - причина всех человеческих бедствий и заблуждений.

Новиков был человеком, который, по словам современника (С.Н. Глинка), двинул вперед «умственный ход своего века»[65]. В 1773-1775 годах Н.И. Новиков издал «Древнюю Российскую Вивлиофику» - сборник письменных источников по истории России. Сюда он включил ярлыки ханов Золотой Орды, договорные грамоты, древнерусские правовые акты, родословные боярских родов и др.

В 1775 году Н.И. Новиков стал членом масонской ложи розенкрейцеров, или, как их называли в России, «ордена Злато-розового креста»[66]. С 1777 года он издавал журнал с мистическим оттенком «Утренний свет».

Н.И. Новиков издавал первый русский журнал для детей и юношества «Детское чтение для сердца и разума» (1785-1789). Каждый номер журнала - это энциклопедия знаний, морально-нравственных понятий. Многое здесь сообщалось в форме разговора между детьми и взрослыми. «Детское чтение для сердца и разума» воспитывало в читателях самостоятельность, отстаивало их право иметь собственное мнение[67]. Современник вспоминал: «Детское чтение» было едва ли не лучшею книгою из всех, изданных для детей в России. Я помню, с каким наслаждением его читали даже и взрослые дети»[68]. В работе издания принимал участие начинающий литератор Н.М. Карамзин.

На 1779-1789 годы пришлось «новиковское десятилетие» (В.О. Ключевский). «Типографщик, издатель, школьный попечитель, филантроп, Новиков на всех этих поприщах оставался одним и тем же - сеятелем просвещения» [69]. Всего Новиковым было издано 448 сочинений[70].

Совместно с Иваном Владимировичем Лопухиным (1756-1816) Новиков создал благотворительно-просветительное общество в Москве - «Дружеское ученое общество». Лопухин писал: «Цель сего общества была издавать книги духовные и наставляющие в нравственности истинно Евангельской, переводя глубочайших о сем писателей на иностранных языках, и содействовать хорошему воспитанию, помогая особливо готовящимся на проповедь Слова Божия...»[71].

К началу 1783 г. в России было не более 15-16 типографий. Большая их часть находилась в Петербурге. В Москве было только две типографии: Московского университета и Сенатская[72]. Правительственный указ 1783 г. вошел в историю как указ о вольных типографиях. Согласно этому документу любое частное лицо могло открыть типографию и заняться издательской деятельностью. Этой возможностью незамедлительно воспользовались участники «Дружеского ученого общества». В 1784 году из этого общества образовалась «Типографская компания». Среди прочего, здесь издавались книги для бедных по самой низкой цене[73]. «Типографской компанией» были опубликованы «История религии вообще», «Древняя и новая история от начала мира до настоящего времени», «Сокращенная история философии от начала мира до настоящего времени», «Драгоценная книжка о внутренней духовной гордости»[74].

Современник событий И.И. Дмитриев писал: «От общества же типо- графического выходили сочинения более богословские, церковных учителей, мистические, театральные и посредственные романы, разумеется, почти все переведенные. Но мы обязаны хранить к Новикову большую признательность за то, что он распространил книжную торговлю заведением в губернских городах книжных лавок; поощрял университетских студентов, семинаристов, и даже церковнослужителей к упражнению в переводах, печатая их своим иждивением и платя переводчикам с каждого печатного листа условленную цену. Такие выгоды освобождали их от уничижительного притеснения необразованных и корыстолюбивых книготорговцев»[75]. Новиков добился открытия в России свыше 40 книжных лавок! «Силой чтения ему удалось сблизить различные сословия»[76].

Г.П. Макогоненко приводит такие данные: за десятилетие (1781-1790) в России было издано 28 685 книг, из них на долю Новикова пришлось 748, или 28%[77].

Вокруг Новикова сформировался интеллектуальный кружок. Иван Герасимович Рахманинов (1753-1807) был лично знаком с Н.И. Новиковым. Служа в конной гвардии, он издавал журнал «Утренние часы» (1788— 1789) и основал типографию в Петербурге. Выйдя в 1791 г. в отставку, И. Г. Рахманинов перевез типографию в свое имение Казинку Козловского уезда Тамбовской губернии. Там он печатал книги без дозволения цензуры. В 1795 году типография была арестована, а сам Рахманинов отдан под суд[78]. Иван Андреевич Крылов (1769-1744) в типографии И.Г. Рахманинова издавал журнал «Почта духов». В нем он анализировал современную мораль, политику, литературу. Неслучайно есть мнение, что «Почта духов» - это не журнал, а просветительский роман, дающий широкую картину общества в целом[79]. С «Почтой духов» сотрудничал А.Н. Радищев.

В 1780-1790-е годы наблюдался подъем издательской деятельности в России. С открытием вольных типографий происходил рост книжной торговли. Журнал Новикова «Утренний свет» распространялся в 58 городах России. Он доходил до 800 читателей. А.Т. Болотов так отзывался о Новикове: «Стараниями оного оставлены вдруг не только наилегшайшие способы к чтению, но весьма многим одаренным склонностью к наукам и способностью к писанию и сочинениям отворен путь...»[80]. Русским людям был открыт путь к сочинительству.

По словам современника С.Н. Глинки, Новиков «двигал вслед за собой общество и приучал мыслить»[77]. О Н.И. Новикове и его сподвижниках В. Г. Белинский говорил впоследствии, что «эти трудолюбивые русские люди своего времени» «размножили на Руси книги, а через книги читателей, распространили в обществе охоту и страсть к благородным умственным наслаждениям литературою и театром, - а таким образом, мало-помалу приготовили для Карамзина возможность образовать в обществе публику для русской литературы»[82]. Ключевский отмечал: «Новиков, создавший в Москве настоящий центр русского просвещения, способствовал этому важному историческому процессу (формированию в России общественности. - Прим, авт.), как способствовал росту самосознания широких кругов людей, никогда до того не державших книги в руках, которым он привил любовь к наукам, к знанию, к политике, страсть к настоящему систематическому чтению»[77].

Писатель Александр Николаевич Радищев (1749-1802) был родоначальником революционной мысли в России. Его главным сочинением стала книга «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790). В июле 1789 г. Радищев получил разрешение от председателя благочиния петербургского обер-полицмейстера Никиты Рылеева печатать свою книгу под названием «Путешествие из Петербурга в Москву». В январе 1790 г. ее начали печатать, а закончили в начале мая. Первые 25 экземпляров были переданы для продажи купцу Зотову, торговавшему в Гостином дворе по Суконной линии в лавках № 15 и 16. «Путешествие...» шло хорошо. Через несколько дней данные экземпляры были распроданы[84].

Самым внимательным читателем книги оказалась российская императрица Екатерина II. «Ученица Вольтера» сразу же обнаружила «второй план» в этом на первый взгляд безобидном путевом дневнике: «Тут рассевание заразы французской: отвращение от начальства»[85]. Заметки Екатерины II на полях книги - блестящий пример комментированного чтения, диалога читателя с автором текста.

Например, сон путешественника в главе «Спасская пол есть» читатель Екатерина II восприняла как сатиру на существующий порядок дел в ее государстве: «Довольно доказывает намерение, для чего вся книга написана»[86]. Далее она комментировала: «Клонится к возмущению крестьян противу помещиков, войск противу начальства»[86].

Екатерина II показала себя по-настоящему прозорливым читателем: она смогла разгадать даже первоисточники, из-за которых у Радищева «желчь нетерпения разлилась на все установленное и произвела особое умствование, взятое, однако, из разных полумудрецов сего века, как то Руссо и аббат Рейналь и тому гипохондрику подобные»[88]. В последнем случае императрица имела в виду французского писателя Гийома Рейналя (1713-1796), автора «Истории обеих Индий», где резко критиковал духовенство, произвол властей, рабство.

По поводу слов «Корабли мои, назначенные да прейдут дальнейшие моря, видел я плавающими при устье пристанища» Екатерина отметила: «Не о Чичагове по крайней мере говорит»[89]. Речь шла о В.Я. Чичагове, русском флотоводце екатерининской эпохи.

Разочарованная к концу своего царствования в просветительских идеях «полумудрецов сего века» проницательный читатель Екатерина II определила главного врага: «Он себя определил быть начальником, книгою ли или инако исторгнуть скипетры из рук царей»[90].

Стоит ли говорит, что дознание по делу Радищева было строгим и пристрастным. В приговоре суда говорилось, что книга Радищева «наполнена самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общий, умаляющими данное к властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальства, и, наконец, оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской»[91].

За «Путешествие...» Радищев был осужден на смертную казнь (ее заменили ссылкой в Сибирь).

Как могла цензура допустить выпуск столь опасной книги? Современник событий свидетельствовал: «В ту пору книга была нечто пустое, не важное, и еще не думали, что она может быть вредна»[92]. Осознание опасности, идущей от книжного знания, лучше всего выражено в ставших крылатыми словах Фамусова:

Уж если зло пресечь,

Собрать все книги бы да сжечь.

(Комедия А.С. Грибоедова «Горе от ума»)

В 1792 году арестовали Н.И. Новикова и заточили в Шлиссель- бургскую крепость. Типография Новикова была закрыта. В документах по делу Новикова говорилось, что он обвиняется в участии в масонском обществе («они делали тайные сборища, имели в оных храмы, престолы, жертвенники; ужасные совершались там клятвы с целованием креста и Евангелия»), а также в том, что «издавали печатные у себя непозво- ленные, развращенные и противные закону православному книги и после двух сделанных запрещений осмелились еще продавать новые, для чего завели тайную типографию»[93]. Н.И. Новиков сидел в том же каземате Шлиссельбургской крепости, в котором были заключены делатели фальшивых ассигнаций[94].

В конце XVIII в. в России наступила эпоха сентиментальной литературы. Сентиментальность, по словам В.Г. Белинского, - это «первый момент пробуждения духовной жизни» в России. «Как бы то ни было, эти слезы были великим шагом вперед для общества: ибо кто может плакать не только о чужих страданиях, но и вообще о страданиях вымышленных, тот, конечно, больше человек, нежели тот, кто плачет только тогда, когда его больно бьют»[95].

Еще Д.И. Фонвизин в комедии «Недоросль» главной задачей объявил «образование сердца». Стародум, лицо, близкое автору, говорил: «Имей сердце, имей душу, и будешь человеком во всякое время».

Ключевой фигурой русской книжной культуры стал Н.М. Карамзин. Ю.М. Лотман был убежден в его величайшей заслуге: «К 10-м годам XIX в. в России появляется читатель, человек, для которого книга - непременный атрибут быта, часть жизни. И это прямая заслуга Карамзина. Карамзин переделал психологию поколения. Он работал над книгами и над русским обществом»[96]. Иначе говоря, в России начала XIX в. появился тип профессионального читателя.

В «Московском журнале» (1791-1792) Карамзин заявил о себе как о писателе-сентименталисте, задача которого - «трогать сердце» читателя. Он писал в частном письме: «Надобно образовать сердце и просветить ум»[97].

Неслучайно Белинский считал, что «Карамзин первый дал русской публике истинное журнальное чтение» и «через него ожила наша литература»[98]. В «Московском журнале» публиковались «Письма русского путешественника» Карамзина. «Какие романы более всех нравятся? Обыкновенно чувствительные: слезы, проливаемые читателями, текут от любви к добру и питают ее»[99]. В 1792 году вышла повесть «Бедная Лиза», принесшая славу Карамзину. Он искренне радовался, что «и в России охота к чтению распространяется и что люди узнали эту потребность души, прежде неизвестную»[100]. Ключевский был уверен, что Карамзин «оставался сентиментальным моралистом и приверженцем просвещения, как лучшего пути к доброй нравственности, которая - основание государственного развития и благоустройства»[101]. Сам автор «Бедной Лизы» писал: «Всякое приятное чтение имеет влияние на разум, без которого ни сердце не чувствует, ни воображение не представляет»[102].

В 1802-1803 годах Карамзин основал журнал «Вестник Европы». Современник отмечал: «Журнал его «Вестник Европы» по всей справедливости может назваться лучшим нашим журналом. Он удовлетворяет читателям обоих полов, молодым и престарелым, степенным и веселым. Строгий вкус присутствовал при выборе почти каждой статьи его»[103]. Карамзин пропагандировал творчество западноевропейских сентиментальных писателей. Например, ранние повести французской писательницы Фелисите Жанлис (1746-1830).

Критик конца XIX в. А.И. Кирпичников говорил о французской писательнице: «Жанлис писала живо и довольно умно, но с напускной чувствительностью, которая в то время была в моде»[104]. Но это упрек человека другой литературной эпохи. Для Н.М. Карамзина в творчестве западноевропейских писателей-сентименталистов была важна показанная ими «жизнь сердца». Вызывающий нежные чувства, легко проявляющий любовь - вот необходимый герой для современного читателя, по мнению Карамзина. «Тон ее (Ф. Жанлис. - Прим, авт.) сочинений несколько слащавый; содержание их интересно и разнообразно, иногда довольно фантастично» (А.И. Кирпичников).

Сергей Николаевич Глинка (1776-1847) с 1808 г. издает журнал «Русский вестник», «хочет в России говорить о России».[105]

С.Н. Глинка, человек эпохи Просвещения, как и Новиков, Радищев, Карамзин, был убежден в высоком предназначении книги: «Книга только тогда книга, когда, став на ряду с отверстою книгой природы, указывает человечеству животворные его пути»[106].

Сам Карамзин считал, что «труд его (писателя. - Прим, авт.) не бесполезен для общества; что автор помогает согражданам лучше мыслить и чувствовать»[107]. И.И. Дмитриев призвал современников последовать примеру Н.М. Карамзина: «Будьте ходатаем за несчастных, разбуждайте чувствительность граждан»[108].

Современный исследователь А.А. Карпов пишет: «В прозе русского сентиментализма складывается целостная система представлений о роли чтения в жизни, возникает ряд связанных с ней типовых ситуаций, повторяющихся подробностей, приемов характеристики персонажей, с некоторыми из них мы позднее сталкиваемся и в пушкинском творчестве. Это обязательное упоминание о круге чтения главного героя, эпизоды совместного чтения или обсуждения прочитанного и т.д. Литературные впечатления определяют строй мыслей и чувств героя сентименталистов, сам характер их выражения. Подготовленный к жизни чтением, он ищет и находит в реальности знакомые по книгам фигуры, пейзажи, ситуации»[109].

На основе повести «Бедная Лиза» Н.М. Карамзина возникнут сюжеты других книг: «Бедная Маша» А.Е. Измайлова (1801), анонимная «Несчастная Маргарита» (1803), «История бедной Марьи» Н. Брусилова (1805) и повесть «Барышня-крестьянка» А.С. Пушкина (1830).

В. Г. Белинский писал: «До Карамзина у нас, на Руси, думали, что книги пишутся и печатаются для одних «ученых» и что неученому почти так же не пристало брать в руки книгу, как профессору танцевать»[110]. М.Ю. Лотман отмечал: «В последней трети XVIII в. Россия переживала подъем книжной деятельности. Книги распространялись быстро и впервые в России начали приносить доход»[111]. В 1798 году современник пишет: «Все от великого до малого стараются заводить библиотеки и учебные кабинеты, или, по крайней мере, определяют для оных место»[112].

В 1810 году император Александр I утверждает штат и Положение об Императорской Публичной библиотеке, а в 1814 г. состоялось ее торжественное открытие[113]. Сюда в 1810 г. поступает помощником библиотекаря И.А. Крылов. Он прослужил на этой должности до 1841 г.

В 1807 году выходит первый русский художественный журнал - «Журнал изящных искусств» (вышло три номера)[114].

Развитию интереса к чтению способствуют книжные лавки. Например, с 1810 г. работает сеть магазинов книготорговцев Базуновых: Василия Ивановича и Ивана Васильевича (умер в 1866 г.)[113]. Книжные лавки - показатель дифференциации читателей в России. Во-первых, появились читатели развлекательной литературы. Для таких работали книжные лавки на Никольской улице. Современник вспоминал: «Отсюда преимущественно и составилось выражение об известного рода литературе: «литература Никольского рынка», что сразу характеризовало низший сорт литературы, в огромном количестве расходившейся и расходящейся по Руси»[116]. Здесь продают лубочную литературу («Анекдоты о Балакиреве»), романы Комарова: «Похождения Ваньки Каина», «Похождения Георга, англицкого милорда». Вся эта литература удостоится сурового приговора В.Г. Белинского, заключенного в одном слове: «пошлости»[117]. Во-вторых, сформировались профессинальные читатели. Для таких работали книжные лавки на Моховой улице, где располагался Московский университет.

В начале XIX в. вопросы книжности рассматриваются в контексте особой миссии писателя. Задача словесности - преобразовать внутренний мир человека, способствовать развитию национального самосознания.

Любомудры - члены кружка «Общество любомудрия» (1823-1825) - выделяли «нравственную цель сочинения», достижение которой обусловлено тем, насколько «художник заставит... завидовать угнетенной добродетели и презирать торжествующий порок»[118]. Миссия художника - провозглашать высшие идеи и цели, «к которым должно стремиться человечество».

Большое внимание обучению словесности уделялось в Царскосельском лицее, открывшемся в 1811 г. Поэтическим лидером лицея первые годы был Алексей Демьянович Илличевский (1798-1837). Он писал в 1814 г.: «Чтение питает душу, образует, развивает способности; по сей причине мы стараемся иметь все журналы и впрямь получаем их: «Пантеон», «Вестник Европы», «Русский Вестник» и пр. Так, мой друг, и мы также хотим наслаждаться светлым днем нашей литературы, удивляться цветущим гениям Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Но не худо иногда подымать завесу протекших времен, заглядывать в книги отцов отечественной поэзии, Ломоносова, Хераскова, Державина, Дмитриева: там лежат сокровища, из коих каждому почерпать должно»[119].

Сам Н.М. Карамзин свидетельствовал: «Мы начинаем только любить чтение; имя хорошего автора еще не имеет у нас такой цены, как в других землях»[107]. Об успехах российской словесности свидетельствует программа по литературе 1819 г. В ней мы читаем: «Словесность есть наука, которая и более других полезна, и более других сродна, и более других приятна человеку. Словесность может почесться совокуплением всех познаний, слиятием всех способностей, излиянием ума, или лучше: она-то есть самый ум, исходящий из уст и воплощающийся в словах наших»[121].

Современник вспоминал: «Сочинения Карамзина были приняты с необыкновенным восторгом. Красота языка и чувствительность - вот что очаровало современников. Молодые люди и женщины всегда восприимчивее и к чувствительному и к прекрасному: по крайней мере, так было в то время. Их-то любимцем сделался Карамзин как автор. Его слог чрезвычайно быстро проник в молодое поколение писателей, но тем более возбудил он против себя закоснелость стариков и старых писателей, которым переучиваться было уже поздно. Между ними восстал на него Шишков в своей книге «Рассуждение о старом и новом слоге» (1802)»[122].

Александр Семенович Шишков (1754-1841) стал символом консервативного направления в книжной культуре первой половины XIX в. Исследователь философии книжности в России М.М. Панфилов пишет: «А.С. Шишков ратовал за литературно-светскую русификацию российского общества, за нравственность цензуры, которая была бы способна просеивать мистические, псевдоцерковные произведения. Он планировал установить деятельный контроль за изданием учебной литературы для университетов, гимназий, народных училищ и пансионов»[123]. Свою позицию сам А.С. Шишков объяснял следующим образом: «Французский язык слагается под пером писателей светских, а наш славянский процветает под пером лиц духовных»[124]. «Новый стиль» Н.М. Карамзина, по мнению Шишкова, разрушает традиции русской культуры. А.С. Шишкова, «грозного, восторженного воителя против вторжения иностранных языков в область русского слова» (Н.А. Некрасов)[125], на борьбу с новой литературой вдохновлял церковнославянский язык. В нем он видел «меч и защиту» от тлетворного и пагубного влияния Западной Европы.

Свою задачу Шишков ощущал в борьбе с иностранизацией русского языка, его опасения вызывали «книги, сеющие безверие и разврат». Вот типичный пример такой книги по А.С. Шишкову: «В 1822 году издана в Петербурге книга под названием «Краткий и легчайший способ молиться»

(французской пророчицы Гион. - Прим. авт.). Может ли быть что страннее и неприличнее этого? Обыкновенно говорится: краткий и легчайший способ красить сукна или мочить пеньку. Можно ли молитву уподоблять ремеслу, к обучению которого предлагается краткий и легчайший способ? И еще не сказано, кому молиться, Богу ли, диаволу; ибо и сему последнему можно молиться»[126].

По настоянию Шишкова было закрыто Библейское общество в России. Оно было организовано в 1813 г. с целью распространения книг Священного Писания «безо всяких на оное примечаний и пояснений», как это было принято в Британском библейском обществе[127]. Шишков с возмущением писал: «Рассеиваемые повсюду в великом множестве библии и отдельные книги Святого Писания без толкователей и проповедников какое могут произвести действие? ...Всякий сделается сам себе толкователем Библии и, образовав веру свою по собственным понятия и страстям, отторгнется от союза с церковью»[128].

Вера, воспитание, язык - эта триада, которую утверждал Шишков, напрямую связана с главной задачей современных писателей - создание книги, воспитывающей «отечестволюбие».

Отечественная война 1812-1814 гг. стала для А.С. Шишкова звездным часом. В манифестах, воззваниях, приказах, рескриптах, сочиненных им во время Отечественной войны, выражены главные идеи патриотической концепции Шишкова. Грозный враг идет на наше Отечество: «Съ лукавствомъ въ сердце и лестию въ устахъ несеть онъ вечныя для ней цепи и оковы»[129]. Войско неприятеля - это сборище «изверговъ, грабителей, зажигателей, убийц невиности, оскорбителей человечества, поругателей и осквернителей самой святыни».

Обращаясь к национальным святыням, Шишков призывает россиян к активному сопротивлению врагу: «Да встретить онъ въ каждомъ Дворянине Пажарскаго, в каждомъ духовномъ Палицына, въ каждомъ гражданине Минина». В воззваниях А.С. Шишкова ключевым является чувство любви к Отечеству. Шишков противопоставляет положительные качества русских отрицательным у французов: «Чувство рабства незнаемо сердцу россиянина. Никогда не преклонял онъ главы предъ властию чуждою».

Пожалуй, лучше всего значение этой личности для русской книжной культуры сформулировал Н.А. Некрасов: «Шишков часто заблуждался, слишком был пристрастен к своим мнениям, но он истинно желал добра русской литературе и ревностно делал все, что, по его мнению, могло принести ей пользу»[130].

Московский генерал-губернатор Федор Васильевич Ростопчин (1763-1826) прославился во время Отечественной войны антифранцузски- ми листовками. Они назывались «Дружеские послания главнокомандующего в Москве к жителям ее». Издавались ежедневно с 1 июля по 31 августа 1812 г. Иногда выходили даже по нескольку раз в день[131].

«Дружеские послания» Ф.В. Ростопчина имели форму прокламаций. Их целью было поднять патриотическое настроение москвичей. Они затем расклеивались на людных улицах и разносились по домам наподобие театральных афиш. За ними вскоре утвердилось прозвище «Ростопчинских афишек», и под этим именем эти воззвания вошли в историю. Часть из них была написана от лица самого генерал-губернатора, часть - от лица некоего московского мещанина Карнюшки Чихирина.

Вот первая из них: «Московский мещанин, бывший в ратниках, Карнюшка Чихирин, выпив лишний крючок на тычке, услышал будто Бонапарт хочет идти на Москву, разсердился и разругав скверными словами всех французов, вышед из питейного дома, заговорил под орлом так: «Как! К нам? Милости просим, хоть на святки, хоть на масляницу: да и тут жгутами девки так припопонят, что спина вздуется горой. Полно демоном- то наряжаться: молитву сотворим, так до петухов сгинешь!»[132].

После сдачи Москвы тон посланий Ф.В. Ростопчина изменился: «Крестьяне, жители Московской губернии! Враг рода человеческого, наказание Божие за грехи наши, дьявольское наваждение, злой француз вошел в Москву: предал ее мечу, пламени; ограбил храмы Божии; осквернил алтари непотребствами, посмешищем; ...разграбил домы, имущества; надругался над женами, дочерьми, детьми малолетними»[133].

Этот же текст от 20 сентября 1812 г. заканчивается словами: «А кто из вас злодея послушается и к французу приклонится, тот недостойный сын отеческой, отступник закона Божия, преступник государя своего, отдает себя на суд и поругание; а душе его быть в аду с злодеями и гореть в огне, как горела наша мать Москва».

Как реагировали на «ростопчинские афишки» те, к кому в одной из них Ф.В. Ростопчин фамильярно обращался «Братцы!», мещане, крестьяне? Достоверных сведений, к сожалению, нет. Сам Ростопчин писал: «Магомет был менее любим, нежели я в течение августа месяца, и все достигалось словом, отчасти шарлатанством»[134]. Современники из дворянского сословия отзывались об афишах и их авторе критически. «Складом ума, остроумием, - писал о нем П.А. Вяземский, - ни дать ни взять настоящий француз. Он французов ненавидел и ругал на чисто французском языке»[132].

Говорили, что писаны послания Ростопчина «наречием деревенских баб»[136]. Обвиняли (С.Д. Полторацкий) в фальшивой риторике: «Жаль потомство, если оно будет читать эти прокламации! Что в них достойного уважения? Как назвать слог, испещренный выражениями грубыми и площадными? Неужели жители Москвы не заслужили красноречия более благородного, более достойного людей мыслящих и чувствующих»[137].

Историк литературы Степан Петрович Шевырев (1806-1864) говорил, что в России «при Ломоносове чтение было напряженным занятием; при Екатерине стало роскошью образованности, привилегией избранных; при Карамзине необходимым признаком просвещения; при Жуковском и Пушкине потребностью общества» (конечно - дворянского)[138].

Василий Андреевич Жуковский (1783-1852) вслед за Карамзиным становится пропагандистом чтения в России. В 1808 году он писал: «Что покупают охотнее посетители Никольской улицы в Москве? Романы»[139]. При этом романы «самые нелепые», вся их притягательность «почти в одном великолепном названии». Для самого Жуковского «читать... — есть совершенствоваться». Развитие чтения - залог Просвещения. В процессе общения с книгой «сердце приобретет свободу, благородство и смелость». Жуковский был убежден в положительном влиянии чтения на человека: «Читать не есть забываться..., но в тишине и на свободе пользоваться благороднейшею частию существа своего - мыслию».

Мещане в начале XIX в. по-прежнему читают авантюрные романы Матвея Комарова, написанные в конце XVIII в. и многократно переиздаваемые в XIX и даже XX столетиях. Стремление передать специфику русской жизни выразилось в романе Василия Трофимовича Нарежного (1780-1825) «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (1814). Свою задачу Нарежный видит в том, чтобы вывести «на показ русским людям русского же человека»[140]. Цензура отнесла роман Нарежного к числу книг, содержащих «предосудительные и соблазнительные места»[141]. Речь шла о тех эпизодах, где автор описывал произвол помещиков, масонство, обличал церковные нравы. В итоге Министерство полиции запретило продавать вышедшие три части романа.

Впоследствии В.Г. Белинский скажет о значении Нарежного для русской культуры: «Романистов было много, а романов мало, и между романистами совершенно забыт их родоначальник - Нарежный»[142].

Книга Нарежного предвосхитит по-настоящему великую книгу русской литературы - поэму Н.В. Гоголя «Мертвые души»

Фаддей Венедиктович Булгарин (1789-1859) также пишет авантюрный роман «Иван Выжигин, или Русский Жиль Блаз» (1825-1827) «В России 30-х гг. XIX в. не было читающего человека, который не знал бы об «Иване Выжигине». Любовь, похождения, измены, загадочные незнакомцы, низвергаемый на дно общества аристократ, возмездие, раскаяния, торжество добродетели - все сюжетные изгибы «Выжигина» дышат первозданной чистотой романного жанра»[143].

«Знаковыми» книгами для россиян начала XIX в. становятся календари, сонники и письмовники. Они обозначают особый тип «читателя одной книги», персонажа, постоянно мелькающего на страницах русской литературы[144]. Дядя Евгения Онегина читает «Адрес-календарь» - «Месяцеслов с росписью чиновных особ, или Общий штат Российской империи на 1808 год» - справочник для подачи прошений, обращений в государственные учреждения. Он позволял следить за продвижением по службе. Павел Афанасьевич Фамусов (комедия А.С. Грибоедова «Горе от ума») читает «Адрес-календарь» - ежемесячно издаваемый справочник чинов, чиновников. В нем также имелись чистые листы для пометок.

Провинциальная девушка Татьяна Ларина тоже увлечена важной для нее книгой:

В постеле с книгою лежит,

За листом лист перебирая,

И ничего не говорит.

Хоть не являла книга эта Ни сладких вымыслов поэта,

Ни мудрых истин, ни картин;

Но ни Виргилий, ни Расин,

Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,

Ни даже Дамских Мод Журнал Так никого не занимал:

То был, друзья, Мартын Задека,

Глава халдейских мудрецов,

Гадатель, толкователь снов.

Читая Руссо и Стерна, Татьяна вместе с тем нередко заглядывала в книгу толкования снов: «Древний и новый всегдашний гадательный оракул ... старца Мартина Задека, по которому узнавал он судьбу каждого чрез круги счастия и несчастия человеческого».

Не менее распространенный тип читателя - это русские люди, влюбленные в зарубежных второстепенных писателей Поль де Кока, Анну Радклиф, Августа Коцебу...

Романы французского писателя Шарля Поль де Кока (1793-1871), по словам Н.А. Некрасова, «пользуются повсеместной известностью и читаются с жадностью» (статья написана в 1842 г.)[145]. Его романы критика объявила «безнравственными, тривиальными, грязными». И читатели стали бояться «обвинения в дурном тоне». «И вот мы начали припрятывать романы Поль де Кока с своих кабинетных столов или закрывать их под спуд, под романы Дюма, Сю, Сулье, Жорж Занд и тому подобных господ и госпож»[146]. Между тем В.Г. Белинский в рецензии на роман «Парижская красавица» П. де Кока (1842) говорил о таких положительных сторонах произведения: «знание людей и общества, добродушие, веселость, верность истине, местами душа и чувство, шаловливость легкой французской фантазии»[147].

Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864) вспоминал, что его любимым детским чтением были мистические романы Анны Радклиф (1764-1823) («Таинства Удольфского замка» и др.)[148].

Анна-Луиза Жермена де Сталь (1766-1817) была знаменитой французской писательницей. В черновом варианте романа «Евгений Онегин» о Владимире Ленском читаем: «Он знал немецкую словесность по книге госпожи де Сталь». М.Ю. Лотман считает, что это книга Ж. де Сталь «О Германии» (1810)[149]. Эту же книгу мадам де Сталь читает реальный современник Владимира Ленского П.Я. Чаадаев[150]. Мадам де Сталь пользовалась репутацией интеллектуального автора.

Передовые люди своего времени озабочены организацией самообразовательного чтения для своих родных, братьев, сестер. Например, философ и публицист Николай Владимирович Станкевич (1813-1840) посылает своим близким книги, статьи по эстетике, философии, истории. Брату он советует познакомиться с трудами Ф. Шиллера[151]. Но общим кумиром русской интеллигенции остается немецкий философ И. Кант. «Я благоговею перед Кантом, несмотря на то, что от него болит у меня голова по временам», - признается Станкевич. В романе «Евгений Онегин» Пушкин с иронией пишет о своем восторженном романтическом герое:

По имени Владимир Ленский,

С душою прямо геттингенской,

Красавец, в полном цвете лет,

Поклонник Канта и поэт.

Затем умами овладевает философия Г. Гегеля. «Как я обрадовался! Теперь будет над чем ломать голову!» - пишет в письме к М.А. Бакунину Н.В. Станкевич.

Военный публицист Федор Николаевич Глинка (1786-1880) пишет «Рассуждения о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтении книг...» (1818). В нем он, в частности, говорит: «Книги военные нужны только воину: книги, внушающие добродетели, необходимы всем и каждому»[152].

Язык русской поэзии второй половины XVIII - начала XIX вв. был перегружен так называемыми классицизмами: названиями мифических существ, именами героев, богов Древней Греции и Рима, а также словами, выражающими экзотические понятия: Марс, Беллона олицетворяли войну; Феб, Аониды, Пиэриды - поэзию; Хариты, богини красоты, радости, - женскую красоту; условно поэтическое имя Эльвины было связано с представлениями об эротических наслаждениях. Эта лексика употреблялась в свободных и устойчивых описательных оборотах (перифразах): поэт - сын Феба, наперсник муз; Александр Македонский - сын Беллоны; грек - сын Эллады; музы - сестры Феба, парнасские сестры[153].

Сентиментально-элегический язык вызывает иронию и даже резкое неприятие у поэтов гражданской ориентации. Речевое поведение декабриста исследовал Ю.М. Лотман[154]. Один из них русский поэт Михаил Васильевич Милонов (1792-1821) писал послания, элегии, героико-патриотические стихи. Наибольшей известностью пользовались сатиры, в которых он выступал как предшественник гражданской поэзии декабристов. Обращаясь к В.А. Жуковскому, он говорил:

...Останемся мы каждый при своем - С галиматьею ты, аяс парнасским жаром;

Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом;

Потомство судит нас, а не твои друзья...

Галиматьей здесь называется романтизм и мечтательность, «пленительная сладость» (А.С. Пушкин) поэзии Жуковского. Ей противопоставлен парнасский жар - высокая гражданственность, сатирическая направленность творчества поэтов декабристского круга. Показателен круг чтения и литературных идеалов героев: Шиллер, автор лирических баллад, у Жуковского и Ювенал, автор сатирических романов и эпиграмм, у гражданского поэта. Декабристы считали, что поэзия, чтение «нежных» элегий отвлекает молодежь от важнейших политических занятий.

Неслучайно, что Евгений Онегин, человек, близкий декабристским кругам, может «потолковать о Ювенале», процитировать «из Энеиды два стиха», читает экономические труды передового ученого Адама Смита[155].

Именно книга, любовь к чтению помогли выжить декабристам в тяжелых условиях каторги и ссылки. Они пользовались любой возможностью, чтобы получить книжные новинки, прививали любовь к чтению своим ученикам и сибирским друзьям, из книги они черпали научные знания, которые старались внедрить на практике. Книги для декабристов являлись мудрейшими наставниками, просветителями, учителями и верными друзьями в самые трудные моменты их жизни на каторге. Усилиями декабристов в глуши Забайкалья и Сибири стала жить русская книжная культура[156].

Сам юный Пушкин «любил читать Плутарха» (воспоминание сестры Ольги Сергеевны), зачитывался «Илиадой» и «Одиссеей» (во французском переводе)[157]. Неслучайно советский литературовед Арнольд Ильич Гессен (1878-1976) одну из своих книг назовет «Пушкин среди книг и друзей». В стихотворении «Городок» (1815) Пушкин описывает мир книг, в котором он живет, не скучая, «часто целый свет с восторгом» забывая. Среди любимых авторов он называет Гомера, Вергилия, Лафонтена, Мольера, Вольтера, Руссо, Державина, Карамзина, Дмитриева, Крылова... Привязанность к книге Пушкин сохранит до конца. По свидетельству В.А. Жуковского, умирая, он обратился к книгам со словами: «Прощайте, друзья!».

Распространявшаяся в Царскосельском лицее «Ручная книга древней классической словесности» пропагандировала республиканские идеи. Под их влиянием Пушкин напишет свое юношеское стихотворение «Ли- цинию» (1815), заканчивающееся говорящими за себя словами:

Свободой Рим возрос, а рабством погублен.

Советский писатель Леонид Максимович Леонов (1899-1994) говорил: «Есть книги, которые читаются; есть книги, которые изучаются терпеливыми людьми; есть книги, что хранятся в сердце нации»[158]. К числу книг, «что хранятся в сердце нации», он относил комедию А.С. Грибоедова «Горе от ума».

Последние исправления в «Горе от ума» Грибоедов внес в 1825 г. Комедия Грибоедова была публикована с купюрами в 1833 г., а в полной варианте - в 1833 г. «Первый тираж «Горя...» был размножен не на типографских станках, но руками патриотов, и можно представить, как обжигали сердце эти рукописные листки, как взрывалось впоследствии на сцене это глубоко поэтическое и, словесно, даже сдержанное произведение» (А.М. Леонов)[159].

Современники говорили: «Дайте нам пищу в отечественной литературе, и мы откажемся от иностранной»[160]. В поэме «Руслан и Людмила» А.С. Пушкин удачно выполнил «общественный заказ» - решил поставленную еще в XVIII в. задачу создания «русской поэмы».

Именно к своим давним поклонникам («друзья Людмилы и Руслана!») Пушкин обращается в своем главном произведении - романе в стихах «Евгений Онегин».

Само заглавие книги Пушкина новаторское. После него названия такого типа станут традиционными («Обломов» И.А. Гончаров, «Рудин» И.С. Тургенев, «Анна Каренина» Л.Н. Толстой). Но в допушкинскую эпоху традициоными были иные заглавия: «Два Ивана, или Страсть к тяжбам», «Странные приключения Дмитрия Магушкина, российского дворянина» и т.п.[161]

В.Г. Белинский, говоря о реализме Пушкина, отмечает: «Он вывел из моды чудовищ порока и героев добродетели, рисуя вместо их просто людей». Это проявляется и в том, как круг чтения, мир книги характеризует пушкинских героев. Например, Ольга Ларина лишена индивидуальности, ее образ банален и зауряден:

..любой роман Возьмите и найдете верно Ее портрет: он очень мил,

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне безмерно.

Внешность Ольги повторяет распространенный в литературе XVIII столетия стереотип: «белокурые волосы» (Ж.Ж. Руссо, роман «Юлия, или Новая Элоиза»), «светлые Лизины волосы» (Н.М. Карамзин, повесть «Бедная Лиза).

Татьяна Ларина воображает себя Клариссой, героиней романов Самуила Ричардсона. Она, как и персонаж его романа, сама пишет письмо своему возлюбленному. Самым интеллектуальным героем романа является, конечно, его заглавный герой. Мы уже вспоминали, что Евгений Онегин «читал Адама Смита и был глубокой эконом».

Переживая душевный кризис, Онегин пытается выйти из него путем чтения, но из этого ничего не выходит.

И снова, преданный безделью,

Томясь душевной пустотой,

Уселся он - с похвальной целью Себе присвоить ум чужой;

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а все без толку:

Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

На всех различные вериги;

И устарела старина,

И старым бредит новизна.

Как женщин, он оставил книги,

И полку, с пыльной их семьей,

Задернул траурной тафтой.

Позже Пушкин о нем скажет:

...Мы знаем, что Евгений Издавна чтенье разлюбил...

Только впоследствии, уже после смерти Ленского и отъезда Онегина, посещая покинутый дом и читая в его кабинете оставленные им книги, Татьяна ближе и полнее познакомилась с его личностью, с его взглядами

и симпатиями:

...Чтенью предалася Татьяна жадною душою;

И ей открылся мир иной.

В первоначальном варианте в библиотеке Онегина были такие авторы: английский философ и историк Дэвид Юм (1711-1776), английский историк Уильям Робертсон (1721-1793), французский философ Габриэль Бонно де Мабли (1709-1785), философ-материалист Поль Гольбах (1723— 1789) и др. Этот читательский список ориентировал пушкинского героя на «философскую, историческую и публицистическую литературу с почти полным отсутствием художественных произведений»[162]. Получалось, что в первоначальном варианте Онегин — любитель скептической и атеистической литературы.

В окончательном варианте уже самый выбор книг свидетельствовал о преобладающих интересах и вкусах Онегина. Среди любимых его писателей и произведений Татьяна Ларина нашла:

Певца Гяура и Жуана

Да с ним еще два-три романа,

В которых отразился век И современный человек Изображен довольно верно С его безнравственной душой,

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленным умом,

Кипящим в действии пустом.

Итак, в окончательном варианте остается Байрон и «два-три романа» из библиотеки Онегина, которые читает Татьяна Ларина. Анна Андреевна Ахматова (1889-1966) считала, что это следующие романы: «Мельмот» английского писателя Чарлза Роберта Метыорина (1780-1824), «Рене» французского писателя Франсуа Рене де Шатобриана (1768-1848) и «Адольф» французского писателя Анри-Бенжамена Констана де Ребека (1767-1830)[163]. М.Ю. Лотман также высказывает предположение, что это романы «Рене» Шатобриана и «Адольф» Констана («Мельмот» Метьюрина он не рассматривает).

Такое «книжное знакомство» (В.Г. Белинский) с настоящим Онегиным открывает глаза Татьяне на героя ее романа. Сначала этот подбор книг показался ей «странен», потому что не соответствовал ее представлению о наклонностях и симпатиях Онегина. Но затем, по отметкам на страницах, Татьяна смогла себе составить более верное понятие о его взглядах и характерных чертах. Она увидела, как много в нем холодности, эгоизма, высокомерия. Таким образом, это чтение открыло Татьяне глаза на настоящего Онегина и она увидела, что он вовсе не похож на тот идеальный образ, который создался в ее воображении под влиянием романов. «Посещение дома Онегина и чтение книг приготовили Татьяну к перерождению из деревенской девочки в светскую даму, которое так удивило и поразило Онегина» («Сочинения Александра Пушкина. Статья девятая»). Эта книга «была актом сознания для русского общества, почти первым, но зато каким великим шагом вперед для него!» (В.Г. Белинский)[164].

В 30-е гг. XVIII в. чтение входит в моду. Вспомним сцену из повести Пушкина «Метель»: «Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою и в белом платье, настоящей героинею романа». Однако женское чтение по-прежнему отличается от мужского. А.С. Пушкин в романе «Рославлев» повествует: «Полина чрезвычайно много читала, и без всякого разбора. Ключ от библиотеки отца ее был у ней. Библиотека большею частию состояла из сочинений писателей XVIII в. Французская словесность, от Монтескье до романов Кребильона, была ей знакома. Руссо знала она наизусть. В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала. Она сказывала мне, что с трудом разбирала русскую печать, и, вероятно, ничего по-русски не читала, не исключая и стишков, поднесенных ей московскими стихотворцами».

Возможность для писателя жить литературным трудом - важный показатель развития книжной культуры. «Первым писателем, который получил возможность жить на литературные гонорары, стал Александр Сергеевич Пушкин. Являясь весьма популярным в светском обществе, он получал значительный доход от продажи своих произведений, пользуясь поддержкой и благосклонностью правительства. Таким образом, на печатание «Истории Пугачева» А.С. Пушкину было выдано 20 000 рублей ассигнациями»[165].

В пушкинскую эпоху литературными салонами стали книжные лавки. В Москве были три государственные книжные лавки и тридцать частных. Их них четырнадцать помещались на Никольской улице и у Китайской стены. При лавке Базунова была библиотека для чтения. Слово «книгопродавец» часто встречается в переписке Пушкина. Так в XIX в. называли владельца книжной лавки, часто одновременно и книгоиздателя[166].

Шесть лавок торговали иностранными книгами, из них Готье - на Большой Дмитровке, Бува - в Столешниковом переулке, Урбен и Рисе - на Петровке. Два брата Глазуновы, Иван и Матвей, торговали на Никольской улице.

К концу 30-х гг. XVIII в. книжные лавки перекочевали на Кузнецкий мост. Они находились недалеко друг от друга, их нетрудно было обойти в один день[167].

Особенной популярностью у покупателей и литераторов пользовалась книжная лавка книгопродавца Александра Филипповича Смирдина (1795-1857). В конце 1831 г. он открыл крупнейший книжный магазин на Невском проспекте, в новом здании, принадлежавшем лютеранской церкви святого Петра. Книжная лавка и библиотека Смирдина стали настоящим литературным клубом. Здесь собирались писатели и любители литературы, обсуждались литературные новости, велись жаркие споры.

В то же время Пушкин и его единомышленники понимают, что «у нас литература не есть потребность народная», «класс читателей ограничен».

В 1830 году выходит «Литературная газета». Ее издает Дельвиг при активном участии А.С. Пушкина. Полное название издания звучит так: «Литературная газета, составленная из повестей, анекдотов, библиографических и театральных статей и других произведений изящной словесности в стихах и прозе». «Цель сей газеты, - объявлял издатель в первом номере, - знакомить публику с новейшими произведениями литературы европейской, и в особенности российской». Газета начала выходить 1 января 1830 г., выходила один раз в пять дней и просуществовала до середины 1831 г.[168]

В 1836 году Пушкин издает журнал «Современник». Он выходил в Санкт-Петербурге 4 раза в год. В журнале печатались первые произведения Н.В. Гоголя, Ф.И. Тютчева, А.В. Кольцова.

«Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!» - эти слова сказаны Пушкиным 27 января 1837 г., за несколько часов до дуэли. Они обращены к Александре Иосифовне Ишимовой (1805-1881), автору «Истории России в рассказах для детей» (1839-1841). Критик Петр Александрович Плетнев (1791- 1866) назвал эту книгу «прекрасным и общеполезным трудом, прекрасным подвигом, важным для детской литературы»[169].

Говоря о значении Пушкина для русской культуры, В. О. Ключевский отмечал: «Русский читатель более прежнего стал любить свой язык, ценить свою словесность, чтить своего писателя, наконец, уважать самого себя и свое отечество; за многое привычное в русской жизни ему теперь стало стыдно, иное стало казаться нетерпимым, другое обязательным»[170].

А.С. Пушкин писал, что в 20-30-е гг. XVIII в. «альманахи сделались представителями нашей словесности»[171]. Альманах - переходная форма от домашней, салонной литературы к литературе открытой, журнальной[172]. Есть данные, что в период с 1800 по 1840 г. вышло около ста альманахов (данные Н.П. Смирнова-Сокольского)[173]. Среди них «Полярная звезда» (1823-1825), «Мнемозина» (1824-1825), «Северные цветы» (1825-1832) и др. «Каждая новая строка Пушкина жадно ловилась в бесчисленных альманахах той наивной эпохи», - писал впоследствии А. Григорьев[174]. Публикации в альманахах были литературными по форме, а по содержанию самыми разнообразными: фольклор, археология, краеведение, военное дело, история Отечества, филология, философия...

Вехой в истории русской литературы стал выход альманаха, издававшегося Н.А. Некрасовым, «Физиология Петербурга» (1845). В нем были опубликованы очерки Н.А. Некрасова, Д.В. Григоровича, И.И. Панаева, В.И. Даля, Е.П. Гребенки и др. В рецензии на сборник «Физиология Петербурга» Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877) писал, что эта «книга умная, предпринятая с умною и полезною целью»[175]. Благодаря ей можно «узнать Петербург вдоль и поперек»[176].

Альманах «Физиология Петербурга» сыграл большую роль в формировании реалистического направления русской литературы, став декларацией русской «натуральной школы».

С 1834 по 1865 г. издается «Библиотека для чтения» - первый в России «толстый» журнал. «Библиотека для чтения», журнал «словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и моды», издававшийся А.Ф. Смирдиным, «имела около пяти тысяч подписчиков», о чем писал Н.В.

Гоголь в 1836 г.[177] Смирдин впервые в русской печати ввел твердый авторский гонорар, полистную оплату авторского труда. Журнал был рассчитан на провинциального читателя и имел успех в среде мелкопоместного дворянства, чиновничества, купечества, младших офицеров. В издании были постоянные разделы: «Русская словесность», «Иностранная словесность», «Наука и художества», «Промышленность и сельское хозяйство», «Смесь», «Литературная летопись», «Критика». Номер заканчивался описанием мод[178]. В «Библиотеке для чтения» выходят в русском переводе романы В. Скотта. О них критик Венгеров скажет: «типичным выразителем романтизма, с его страстным исканием неосуществимой в будничной действительности красоты»[179].

Н.В. Гоголь писал в середине 1840-х гг.: «В это время была заметна всеобщая потребность умственной пищи и значительно возросло число читающих»[180]. В то же время в первой половине XIX в. «книга еще не вошла в обиход жизни» русского человека (М.Н. Куфаев)[181]. Филолог Федор Иванович Буслаев (1818-1897) рассказывал о социокультурной ситуации с чтением книг в России: «Книги были тогда редкостью; они были наперечет; книжной лавки в Пензе не находилось, а когда достанешь какую-нибудь желаемую книгу, дорожишь ею как диковинкою и перед тем, как воротить ее назад, непременно для себя сделаешь из нее несколько выписок»[182]. Отсюда и возникает страсть к распространению рукописных стихов, сборников. Гимназисты, кадеты, студенты имеют настоящие кипы тетрадей с переписанными от руки произведениями. Прежде всего, конечно, «недозволенными». Например, вольнолюбивыми «думами» К.Ф.Рылеева, одой «Вольность» А.С. Пушкина. Другой современник вспоминал, что в гимназии «класс выписывал в складчину несколько журналов и приобретал лучшие книги. Каждый ученик вносил ежемесячно сколько мог в общую кассу, потом большинством голосом решали, что следует купить, и когда книга была всеми прочитана, ее разыгрывали в лотерею. Сбор этот шел на новые покупки, а выигранными книгами мы обыкновенно менялись, и всякий подбирал библиотеку по своему вкусу. У меня таким образом накопилось больше двадцати томов»[183].

В Казани профессор Николай Иванович Лобачевский (1792-1856) выдвигает идеи превращения университетской библиотеки в публичную. На основании его предложений попечитель Казанского учебного округа составляет для министра просвещения «Записку о создании публичной библиотеки в Казани» (1831). В ней говорится: «Посетители, знакомясь постепенно через чтение с науками, с новыми открытиями, получат вкус к просвещению, будут стараться распространить познания свои не только одним чтением, но даже посещением тех лекций, которые свойственны кругу избранных ими занятий... Ежедневные сношения публики в комнате чтения с профессорами университета ...сблизят публику с университетом... соединят университет и город в одно целое для блага государства и пользы просвещения»[184].

С ростом русского самосознания приходит и понимание значения книги в жизни общества. Александр Иванович Герцен (1812-1870) вспоминал, что духовной пищей для него были вольнолюбивые стихи Пушкина, Рылеева, Шиллера[185]. Сам Герцен говорил о значении книги в жизни общества: «Книга - это духовное завещание одного поколения другому, совет умирающего старца юноше, начинающему жить; приказ, передаваемый часовым, отправляющимся на отдых, часовому, заступающему на его место. Вся жизнь человечества последовательно оседала в книге: племена, люди, государства исчезали, а книга оставалась. Она росла вместе с человечеством, в нее кристаллизовались все учения, потрясавшие сердца; в нее записана та огромная исповедь бурной жизни человечества, та огромная аутография, которая называется всемирной историей. Но в книге не одно прошедшее; она составляет документ, по которому мы вводимся во владение настоящего, во владение всей суммы истин и усилий, найденных страданиями, облитых иногда кровавым потом; она - программа будущего»[186].

«Русская идея созидания книжной культуры как основы духовнонравственного, общественного преобразования России вступает в пору яркого расцвета на рубеже 40-50-х гг. XIX столетия»[187]. Ее выразителями стали славянофилы. В книге они видели средство воссоединения «образованного сословия» и «простого народа», отделившихся друг от друга вследствие реформ Петра I. Одну из главных причин «нестроений» в современном России они видели в том, что на смену древнерусской книжности, символизировавшей соборность, то есть нравственную общность всех русских людей, пришла европейская литературность, показатель оторванности русской интеллигенции от народа. Видный славянофил Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) говорил о двух типах образованности: внутренней и внешней[188]. Первую олицетворяет древнерусская книжность, вторую - европейская просвещенность. «Наш народ нуждается в здоровой умственной пище», - писал И.В. Киреевский. Ему нужна такая книга, что принесет не распри, раздоры, а дух отечестволюбия, единения, воссоединения[189]. Константин Сергеевич Аксаков (1817-1860), идеолог славянофильства, увидел пример такой книги в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души» с ее эпическим содержанием. В статье «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или Мертвые души» произведение Гоголя он сравнивает с «Илиадой» Гомера и трагедиями Шекспира: «Только Гомера и Шекспира ставим мы рядом с Гоголем»[190].

К кругу славянофилов принадлежал и Владимир Иванович Даль (1801-1872), автор классического «Толкового словаря живого великорусского языка» в четырех томах.

Чтобы привлечь в свой круг новых сторонников, И.В. Киреевский организует у себя дома литературные чтения. Историк Н.Т. Грановский писал в 1840 г.: «У Ив. Киреевского по середам хозяин и гости читают что-нибудь свое; каждому достается раз в два месяца. Предметы статей берутся из разговоров, из общих нам интересов»[191]. В собрании участвуют Н.В. Гоголь, П.Я. Чаадаев.

Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) становится идеологом западничества, отразившего стремление к европеизации России. В 1836 году выходят его «Философические письма». Это, пожалуй, второй пример в русской культуре после А.Н Радищева, когда автор сурово поплатился за свои убеждения: П.Я. Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим. Французский историк Жюль Мишле (1798-1874) писал: «В один прекрасный день в московском журнале «Телескоп», обычно осторожном и невыразительном, появилась ускользнувшая от внимания цензора статья, которая потрясла всю Россию. Статья эта, подписанная именем Чаадаева, была эпитафией империи, но в то же время и самого автора; он знал, что, написав эти строки, обрекает себя на смерть, более того, на неведомые муки и заключение. По крайней мере, душу свою он облегчил. С зловещим красноречием, с убийственным спокойствием он как бы обращает к своей стране свое предсмертное завещание»[192]. Чаадаев - интеллигент-скептик пушкинского поколения[193].

В «Философических письмах» Чаадаев крайне пессимистически высказался о прошлом, настоящем и будущем России. Критическое отношение к этому произведению «басманного философа» высказали самые разные представители общества. Вот отзыв одного из первых читателей (Ф.Ф. Вигеля): «Чтение... возбудило во мне негодование, которое, постепенно умножаясь, довело меня до отчаяния»[194]. Современный исследователь отмечает: «Чаадаев сознательно шел на умопомрачительное преувеличение пороков России. Он намеренно унижал свою страну, определенно понимая, что литературным приемом гиперболы тут и заменяет истину»[195].

В.Г. Белинский писал в 1840 г.: «Книга есть жизнь нашего времени. В ней все нуждаются - и старые, и молодые, и деловые, и ничего не делающие; дети - также. Все дело в выборе книг для них, и мы первые согласны, что читать дурно выбранные книги для них и хуже, и вреднее, чем ничего не читать: первое зло - положительное, второе - только отрицательное»[196]. Вся дальнейшая статья Белинского посвящена разбору современной детской книги в России. К середине XIX в. литература «стала серьезным, ответственным делом, убежищем и органом мыслящих людей» (В.О. Ключевский)[170].

Белинский обращался к своему современнику: «Умножай свою библиотеку, но не для того, чтобы иметь много книг, но чтобы просвещать свой разум, образовывать сердце, чтобы творческими произведениями великих гениев возвышать свою душу»[198]. Великий критик приветствовал издание книгопродавцем А.Ф. Смирдиным многотомного сборника книг «Сто великих литераторов» (первый том издания вышел в 1839 г.): «Важное и торжественное событие для русской литературы»[199]. В 1846 году появилось первое массовое издание книги в России - «Полное собрание сочинений русских авторов» от Тредиаковского и Ломоносова до современных писателей. Всего за 10 лет вышло 70 томов, были изданы 35 русских литераторов. Инициатором издания выступил А.Ф. Смирдин[200].

Что читал молодой человек в середине XIX в.? Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1921) вспоминал: «Евгений Онегин» произвел на меня лишь слабое впечатление. И до сих пор я больше восхищаюсь удивительной простотой и красотой формы романа, чем его содержанием. Зато Гоголь, которого я читал, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, произвел на меня громадное впечатление»[201]. С братом Александром П. Кропоткин читает запрещенную цензурой литературу: «Полярную звезду» и «Колокол». Поскольку все это издается за границей А.И. Герценом, «общественно вредные издания» достают Кропоткиным их родственники. «С раннего детства Некрасов был моим любимым поэтом. Многие его стихотворения я знал наизусть» (П.П. Кропоткин).

Чернышевский вспоминал, что в детстве зачитывался Д. Диккенсом[202]. Романом «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим» этого великого английского писателя увлекался и юный Л.Н. Толстой. Он же называл среди любимых книг зарубежных писателей «Исповедь» Ж.Ж. Руссо, «Разбойников» Ф. Шиллера, из отечественных - роман «Евгений Онегин» А.С. Пушкина, повесть «Вий» и поэму «Мертвые ду ши» Н.В. Гоголя, повесть «Тамань» М.Ю. Лермонтова, «Записки охотника» И.С. Тургенева[203]. Достоевский советовал читать детям кроме русских классиков (Пушкин, Жуковский, Тургенев, Островский, Толстой) также обязательно зарубежных авторов: Гете, Шекспир, Шиллер, Вальтер Скотт, Диккенс, Сервантес[204].

Цикл рассказов Ивана Сергеевича Тургенева (1818-1883) «Записки охотника» (1847-1852) перевернул сознание современников. Впервые писатель изобразил героями произведения крестьян, показал их быт, привел народную речь. Николай Семенович Лесков (1831-1895) вспоминал: «Когда впервые привелось мне прочесть «Записки охотника» И.С. Тургенева, я весь задрожал от правды представлений и сразу понял, что называется искусством»[205].

При этом наряду с выдающимися произведениями, что составляют и сейчас «золотой фонд» русской литературы, продолжают издавать литературный мусор. По поводу одного из них - авантюрного романа «Пан Ягожинский, отступник и мститель» - Н.А. Некрасов с горечью пишет: «...больше, гораздо больше людей полуграмотных, способных восхищаться доступною им нелепостью, чем людей с истинным образованием и тонким чувством изящного, способных понимать произведения гения»[206].

Некрасов уверен, что литература должна «возвысить общество до своего идеала - идеала добра, света и истины!»[207]. Писатель-интеллигент - это «совестливый труженик мысли»[208]. Неслучайно огромное место в журнале «Отечественные записки», издаваемом Н.А. Некрасовым, занимала публикация произведений художественной литературы. Ни один «толстый» журнал не публиковал поэтических произведений в таком количестве, как «Отечественные записки»[209].

В 1854 году в «Библиотеке для чтения» печатается библиографический обзор «Старые книги. Путешествие по старой русской библиотеке». Его автор - Михаил Илларионович Михайлов (1829-1865), поэт, писатель, революционный деятель. В этом обзоре М.И. Михайлов разграничивает два понятия: «библиофил» и «библиоман». «Библиоман не соображается со своими потребностями и собирает книги в большем количестве, нежели сколько нужно ему их для собственного употребления. В этом случае он совершенно сходен с собирателями медалей, раковин, насекомых и даже картин; предметы, которыми он наполняет свою коллекцию, дороги ему не потому, что он ими пользуется, а потому, что они - его собственность, хотя и бесполезная»[210]. М.Н. Михайлов стал родоначальником жанра «рассказ о книгах». Затем появятся «Заметки старого книгоеда» (1928-1939) М.А. Осоргина, роман «Книжники» (1933) М.В. Чернокова, «Библиотекарь» (2007) М.Ю. Елизарова, «КОГИз. Зписки на полях эпохи» (2011) О.А. Рябова.

Во второй половине XIX в. происходит смена культурных парадигм. «Великие реформы» Александра II (1856-1881) сопровождаются изменением картины мира и культурных смыслов. Критик Александр Михайлович Скабичевский (1838-1910) с досадой отмечал: «В 60-е гг.

Вольтера заменяли Фейербах и Бюхнер, а энциклопедистов - Бокль, Льюис, Фохт, Мелешотт и пр., ...масса барских сынков, заявляя себя новыми людьми, все новаторство свое высказывала в цитатах из любимых авторов, эффектом отрицании так называемых авторитетов, пренебрежении к светским обычаям и приличиям и в полной разнузданности каких бы то ни было похотей и прихотей»[211]. Что же привнесла эта литература в жизнь общества? Почему на эти имена следовала столь бурная реакция у современников? В современной «Истории психологии» читаем: «В середине столетия в Германии вспыхнула дискуссия о природе души между естествоиспытателями, пытавшимися защитить ее бессмертие (Руд, Вагнер, Либих и др.), и сторонниками материализма. Энергично отстаивал понимание психики как функции мозга Фохт (1817—1895), поддержанный Молешоттом (1822-1893), Бюхнером (1824-1899) и одно время Чольбе (1819-1873). Сочинения этих авторов способствовали распространению материалистических воззрений»[212].

Конечно, здесь нельзя не вспомнить роман И.С. Тургенева «Отцы и дети» (1862). Разрыв между поколениями обнаруживается сразу же на уровне книг: Павел Петрович и Николай Петрович Кирсановы («отцы») читают Шиллера, Гете, Пушкина, а Евгений Базаров и Аркадий Кирсанов («дети») - «пресловутую брошюру Бюхнера».

Вот показательный пример.

Николай Петрович Кирсанов: Сегодня я сижу да читаю Пушкина... Помнится, «Цыганы» мне попались... Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча... отнял у меня книгу и положил передо мной другую, немецкую...

Павел Петрович Кирсанов: Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

Николай Петрович Кирсанов: Вот эту.

И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, девятого издания.

Павел Петрович Кирсанов: Что ж, ты пробовал читать?

Николай Петрович Кирсанов: Пробовал.

Павел Петрович Кирсанов: Ну и что же?

Николай Петрович Кирсанов: Либо я глуп, либо все это - вздор...

Потребность в книге для народного чтения обсуждается русскими писателями. Федор Михайлович Достоевский (1821-1881) в цикле статей под названием «Книжность и грамотность» (1861) пишет: «Русское общество должно соединиться с народною почвою и принять в себя народный элемент»[213]. Здесь он формулирует свою философию «почвенничества», призывает интеллигенцию вернуться к «своей почве», к народным, национальным началам.

К 1861 году относится начало деятельности Петербургского комитета грамотности. Программа общества была разработана И.С. Тургеневым[214]. Аналогичный комитет возникает и в Москве. Комитеты грамотности организуют устройство изб-читален, обучение крестьян грамоте. В 1861 году в Москве учреждено «Общество распространения полезных книг»[215].

В 1861 году поднимается проблема чтения в солдатской среде: «необходимость грамоты для солдат», «грамотность необходима для развития нашего солдата и для того, чтобы он, выйдя даже в отставку, мог явиться на свою родину не дармоедом, а полезным на гражданском поприще человеком»[216]. «Для легкого и поучительного чтения нижних чинов» рекомендуются басни М.В. Ломоносова, И.А. Крылова, сказки А.С. Пушкина, стихотворения А.В. Кольцова. В 1876 году в «Военном сборнике» отмечается: «Если же солдаты выучатся читать, то с жадностью разбирают книги духовно-нравственного содержания и хорошо помнят прочитанное»[217].

Русский издатель Александр Фомич Погосский (1816-1874) издавал журналы «Солдатская беседа», «Чтение для солдат»[218], пропагандировал «литературу для народа». «Одно из могущественных средств умственного и нравственного, то есть духовного развития, есть литература и орудие ее - грамотность»[219]. Словесность в деле воспитания солдата «признается необходимым фактором», способом «дисциплинарного развития и образования солдата».

Л.Н. Толстой в 70-х гг. пишет: «Не вышло ни одной книжки... которую бы можно было дать в руки малышу»[220]. И сам берется за написание «Азбуки» и «Книги для чтения». В 1872 году вышло первое издание «Азбуки» Л.Н. Толстого. В 1874 году вышел ее переработанный вариант - «Новая азбука». Она была рекомендована для школ Учебным комитетом Министерства народного просвещения. Всего при жизни Толстого

«Азбуку» издавали 28 раз! В 1876 году вышли его «Русские книги для чтения». Сборник состоял из четырех книг. В эти издания Толстой включил жития святых, выбранные места из Псалтыри, летописи.

«Азбука» и «Книги для чтения» Толстого - это также и энциклопедия народной мудрости, она повествует о долге перед родителями («Старый дед и внучек»), о том, что цена человека определяется добром, которое он творит для других («Старик и яблоня»), об уважении к человеку, взаимопомощи («Отец и сыновья», «Осел и лошадь» и др.)[221].

Л.Н. Толстой в своей педагогической концепции исходил из того, что научить читать - это значит научить сопереживать. Он отстаивал идеи развития творческого читателя путем чтения художественных рассказов.

Со временем Толстой формулирует принципы народной книги:

«1) язык должен быть понятный, народный и умышленно не испещренный словами местного наречия;

  • 2) содержание должно быть достоверно, неотвлеченно;
  • 3) не должно слишком стараться быть поучительным, а дидактика должна скрываться под занимательностью формы»[222].

Помимо книжных лавок книги в городах и особенно в сельской местности продавали различные мелкие торговцы - офени-книгоноши, коробейники. Их товаром была литература, рассчитанная на широкое массовое потребление. «Лубочная книга героически сопротивляется» (М.Н. Куфаев)[223].

Именно через офеней Иван Дмитриевич Сытин (1851-1934) вел книжную торговлю. В 1874 году он открыл в Москве литографию, поставлявшую лубочные картины и книги на Никольский рынок. С 1884 года Сытин взял на себя издание книг, доступных для народа. Эти издания оформлялись рисунками И.Е. Репина, Н.Н. Ге, В.И. Сурикова и др. Просветительская деятельность Сытина состояла также в издании школьных учебников, книг по педагогике, истории, философии, сочинений А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Л.Н. Толстого.

Художник-передвижник Яков Данилович Минченков (1871-1938) вспоминал: «На Никольской улице была у Сытина небольшая лавчонка. Постом сюда собирались со всех концов офени. Им на год давался в кредит товар: лубочные книжки и картинки. Все отпускалось без векселей и расписок, под простую запись, на слово. Через год офени возвращались и аккуратно расплачивались с Сытиным по тогдашнему времени крупными суммами - триста-пятьсот рублей и больше. Сытин поил их чаем «до седьмого поту», получал с каждого сотни рублей и дарил плательщикам по пятнадцати копеек на баню. Одна удачная книжка или картинка давала прибыли тысячи рублей»[224].

В 1880-е гг. Сытин стал крупнейшим в России издателем лубочной народной книги. Впоследствии он вспоминал о начале своей книгоиздательской деятельности: «Книга была редкостью и продавалась только в столицах. Целые области России ни книжных магазинов, ни типографий не имели совсем»[225]. Постепенно «мрак бескнижия» (И.Д. Сытин) начинает рассеиваться.

Писатель Н.А. Дмитриев говорит в 1869 г. о чтении в помещичьих усадьбах: «По деревням, кто любит чтение и кто только мог, заводился читательской библиотекой. Были некоторые книги, которые как будто почитались необходимыми для этих библиотек и находились в каждой. Они перечитывались по нескольку раз, всею семьею»[226]. Какие же книги хранились в этих библиотеках? Ломоносов, Херасков, Сумароков, Руссо, Гете, Руссо, Коцебу, Радклиф, Поль де Кок...

В 1875 году начинающий поэт Семен Яковлевич Над сон (1862-1887) характеризует своих одноклассников по гимназии при помощи чтения: «Д... ужасно любит болтать, корчит из себя второго Дон-Кихота, начитался разных рыцарских романов Вальтер Скотта, обожает Густава Эмара. Трубецкой любит читать, бегло говорит по-французски»[227].

Дочь профессора С.М. Соловьева Поликсена Сергеевна Соловьева (1867-1924) вспоминала: «Читать я выучилась в пять лет и тогда же стала писать самоучкой, печатными буквами. Первыми моими книгами были: жития святых, стихи Пушкина и Фета и сочинения Гоголя. Когда я заболевала какой-нибудь детской болезнью, моя мать целыми часами читала мне «Руслана и Людмилу» или «Вечера на хуторе близ Диканьки»[228].

Конечно, философию книги второй половины XIX в. надо рассматривать в контексте политической ситуации в стане. Общественная мысль распределяется по трем направлениям:

  • 1) революционное: книга - средство борьбы за свобождение народа;
  • 2) охранительное: простых читателей необходимо защищать от «опасной» книги;
  • 3) либеральное (или культурническое): книга - самоценность, способствующая развитию духовного потенциала личности.

Революционное направление находит выражение в распространении подпольной литературы. «Чтение подпольной литературы формировало особый тип молодежи, оппозиционно настроенной ко всему. Молодой человек, читающий подпольную книгу, ощущал себя избранным, не таким, как все. Книга получала значение символа, знака. Ее передавали скрытно, с элементами мистификации, читали книгу сообща, коллективно, но в узком кругу, выставляя дозорных, чтобы никто не помешал чтению... Главная задача чтения - будить мысль, звать на борьбу»[229]. Радиальные настроения в демократической среде нашли выражение в «период прокламаций». Наибольшую известность прибрели революционные воззвания «К молодому поколению» Николая Васильевича Шелгунова (1824-1891), «Молодая Россия» Петра Григорьевича Заичневского (1842-1896). Автором одной из них был Д.И. Писарев. «Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть, — писал Писарев, - их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные Шедо-Ферроти»[230]. Шедо-Ферроти - псевдоним публициста Федора Ивановича Фиркса (1812-1872), предлагавшего освободить крестьян без земли, полемизировавшего с А.И. Герценом. С пропагандистской целью революционерами использовались сборники сказок о С. Разине и Е. Пугачеве, «разбойничьи» удалые песни. Орудием легальной пропаганды служили произведения мировой литературы, пронизанные духом тираноборчества, свободолюбия (сочинения Ф. Шиллера, Г. Гейне, А. Мицкевича), книги русских авторов (А. Грибоедова, А. Пушкина, М. Лермонтова)[231].

Охранительное направление находит выражение в консервативной политике обер-прокурора Священного Синода Константина Петровича Победоносцева (1827-1907). Он считал, что простых людей (обычных читателей) надо защищать от «опасного чтения»: «Сколько б ни читали они книг, все книги будут лишь сбивать их с толку, если не узнали они и не полюбили эту единую, великую и вечную книгу - книгу Слова Божия и Завета Божия человеку»[232]. К числу «опасных» книг К.П. Победоносцев относил романы Л.Н. Толстого, сеящего разврат и безверие[233]. К.П. Победоносцев был стронником не только печатной, но и книжной цензуры:

«Неумеренное питание расстраивает организм: подобно тому и неумеренное пользование печатным словом расстраивает мысль, к серьезному делу направленную»[234].

Либеральное (или культурническое) направление представлено земским движением, которое активно включилось в пропаганду книжного чтения. Земцы организуют воскресные школы, публичные читальни, общества грамотности, в том числе и для женщин. В одном из них преподавала Х.Д. Алчевская.

Впервые в отечественной практике Христиана Даниловна Алчевская (1841-1920) занялась экспериментальными работами по изучению читателей - учащихся воскресных школ. Х.Д. Алчевской был сделан первый опыт научного изучения читателя, исследования того, как книга воспринимается и понимается читателем и как она на него влияет[235]. Итогом ее просветительской деятельности стал трехтомный труд «Что читать народу?» (1888-1906). Анализ книг проводился по семи разделам: духовно-нравственному, естественно-научному и сельскохозяйственному, историческому, биологическому, географическому, популярно-юридическому (земское дело).

Русский педагог Василий Иванович Водовозов (1825-1886) разрабатывает реальный метод преподавания гуманитарных дисциплин. Он убежден: «Всего охотнее народ в настоящее время читает книги исторические»[236].

А.Е. Шапошников проанализировал читательский дневник Марии Устряловой, 19-летней калужанки (1878). В нем зафиксировано 63 научных, публицистических и художественных произведения[237]. Большинство изданий - издания на русском языке (48), остальные же - на французском (12). Пальма первенства принадлежит произведениям Д.И. Писарева (12), затем следуют произведения Н.А. Некрасова (11). Из зарубежных авторов М. Устрялова читает Д. Байрона, П. Корнеля, Вольтера, У. Шекспира, из отечественных - Н.Г. Чернышевского, Н.Г. Помяловского, А. И. Герцена, В.С. Соловьева, П.П. Гнедича.

В 1870 году в России стал выпускаться первый журнал «для семейного чтения» «Нива». Бесплатным приложением к «Ниве» стали систематически выходящие собрания сочинений русских и зарубежных писателей М.В. Ломоносова, В.А. Жуковского, М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.А. Гончарова, Ж.Б.Мольера, Г. Ибсена. Издание осуществлялось в Петербурге благодаря усилиям Адольфа Федоровича Маркса (1858— 1904).

За период с 1880 по 1895 г. наибольшим спросом пользовались книги духовного содержания (13,13%), произведения словесности (12,19%), справочные издания (9,13%), учебники (8,43%), медицинские сочинения (7,65%), исторические сочинения (6,29%), народные издания (5,22%), сочинения по политическим наукам, финансам и пр. (4,88%), по правоведению (3,44%), книги для детского чтения (3,16%)[238].

В 1890 году начал издаваться «Энциклопедический словарь» «издательскою фирмою Ф.А. Брокгауза (Лейпциг) в соединении с фирмою И.А. Ефрона (Санкт-Петербург)»[239]. Вначале этот «Энциклопедический словарь» задумывался как перевод с немецкого издания Conversations Lexikon, владельцем которого была немецкая фирма Брокгаузов. Однако в процессе работы над «Энциклопедическим словарем» Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона после первых томов было решено полностью создать собственный словарь. «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона стал крупнейшей дореволюционной русской универсальной энциклопедией.

В 1899-1902 годах выпускался «Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» (МЭСБЕ) в трех томах.

Культурным событием в жизни общества стал проект издателя Алексея Сергеевича Суворина (1834-1912) под названием «Дешевая библиотека». Ее цель - познакомить читающую публику с произведениями отечественной литературы. За десять томов сочинений А.С. Пушкиным издателем была назначена цена в размере... 1 руб. 50 копеек! Критик В.В. Розанов так откликнулся на это событие: «Он (Суворин. - Прим, авт.) дал в день 50-летия со смерти поэта рублевого Пушкина! По гривеннику за том, довольно значительный, в прекрасной печати, в переплете! Это значило в те времена дать почти даром Пушкина! Он дал его всей России, напечатав в огромном количестве экземпляров, и не взял в этом издании ни рубля себе в карман»[240]. До 1 января 1900 г. Сувориным было напечатано 4 млн экземпляров книг «Дешевой библиотеки». В 1887 году в этой серии вышло собрание сочинений А. С. Пушкина - десять компактных томиков удобного формата, тиражом 100 тыс. экземпляров. Успех издания был необыкновенный[241].

В начале XX в. в России происходит общественный подъем. Книга «Капитал» немецкого мыслителя Карла Маркса (1818-1883) произвела огромное впечатление на русскую интеллигенцию, возникли первые марксистские кружки.

Читателей все больше интересуют книги авторов, чье творчество отражает социальные конфликты. Исследователь В.А. Бессонов отмечает: «История прямо говорит, что настроение учащихся создавалось книгою, тайной литературой, взаимной беседой». Наибольшим спросом среди гимназистов начала XX в. пользуются произведения М. Горького[242].

Сам Максим Горький (1868-1936) в 1901 г. сформулировал кредо писателя нового времени: «Я думаю, что обязанность порядочного писателя - быть писателем неприятным публике, а высшее искусство - суть искусство раздражать людей»[243].

Культурно-просветительская группа интеллигентов во главе с Константином Петровичем Пятницким (1864-1938) организует в Петербурге книгоиздательское товарищество «Знание». Оно просуществует с 1898 по 1913 г. Здесь публикуют сочинения М. Горького, А. Серафимовича, А. Куприна, В. Вересаева и др. «Знание» стало первым в истории отечественного книжного дела издательством, доход от продукции которого почти полностью шел авторам[244].

В 1906 году выходит монументальный труд Н.А. Рубакина «Среди книг». В 1911-1915 гг. эта работа будет переиздана уже в трех томах. Создатель библиопсихологии, Рубакин так формулирует задачу этой науки: «Задачей библиопсихологии является изучение влияния процессов жизни и мысли постольку, поскольку от них зависит действие слова как одного из видов поведения (словесное поведение)»[245].

Н.А. Рубакин, русский интеллигент, чье мировоззрение сформировалось в социокультурных условиях конца XIX - начала XX вв., с его естественнонаучными успехами, верой в технический прогресс, использует в своих работах весь арсенал ученого-материалиста. Например, основное понятие библиопсихологии - мнема (от лат. mneme - «память») — заимствовано Рубакиным у Р. Семона, крупного немецкого зоолога, наиболее известного своими работами по теоретическим вопросам биологии. В его понимании основу явлений наследственности составляет так называемая клеточная память (мнема Семона), идентичная памяти как психологическому процессу. Также он цитирует работы русских физиологов

В.М. Бехтерева, И.П. Павлова, философа-позитивиста О. Конта и др. Неслучайно и сам Рубакин пишет о слове-рефлексе, слове-раздражителе. В его работах много терминов, что теперь принято использовать в дефектологии (афазии, эхолалия, аграфия и др.). Свой доклад «Основные задачи библиотечного дела» (1907) Рубакин закончил призывом: «Да здравствует книга, могущественное оружие борьбы за истину и справедливость!»[246]. Этот лозунг можно считать девизом большинства русских интеллигентов начала XX в.

Если для Рубакина и его единомышленников чтение - это интеллектуальное творчество, то издатели воспринимали книгу как источник дохода. Писатель Алексей Николаевич Толстой (1882-1945) так передает окололитературную обстановку в столице: «Читатель - стадо, которое с октября в столице обрабатывали литературным сезоном.

Веселое время был петербургский сезон.

Начинался он спорами за единственную, подлинную художественность того или иного литературного поколения.

Страсти разгорались. Критика пожирала без остатка очередного, попавшего впросак писателя. К рождеству обычно рождался новый гений. Вокруг него поднимался вихрь, ссоры, летела шерсть клоками.

Рычал львом знаменитый критик. Другой знаменитый критик рвал в клочки беллетриста. Щелкали зубами изо всех газетных подвалов. Пороли друг друга перьями»[247].

Неудивительно, что в 1913 г. в России было издано 86,7 млн книг (средний тираж - 3,3 тыс.)[248]. При этом М. Горький убежден, что «у нас - лучший в мире балет и - самая отвратительная постановка книгоиздательского дела, несмотря на то, что Русь - обширнейший в мире книжный рынок»[249].

По мнению знатоков книжного дела, в России никогда не было такого спроса на книги, как в предреволюционном 1916 г. Газета «День» писала: «Распродаются книги, лежавшие годами в кладовых и предназначавшиеся к обращению в бумагу. В витринах столичных магазинов выставлены издания, вышедшие 15-20 лет тому назад. Спрашивается всякая книга - легкая, серьезная, специальная»[250]. В 1916 году продажа академических изданий удвоилась по сравнению с 1915 г. и утроилась по сравнению с 1914 г. Исследователь О.Н. Знаменская полагает, что «в этом повальном увлечении (не будем учитывать меркантильных «книголюбов») находили выход возросшие душевные и интеллектуальные нагрузки кризисного периода истории»[250].

Революционные преобразования 1917-1922 гг. разрушили всю старую систему ценностей и потребовали создания новой культуры, в том числе и книжной. В 1918 году М. Горький писал: «Задача демократической и пролетарской интеллигенции - объединение всех интеллектуальных сил страны на почве культурной работы»[252]. В 1918 году по инициативе М. Горького учреждается издательство «Всемирная литература». С целью популяризации мировой классики произведения издаются несколькими сериями: для массового читателя, для школьников, для интеллигенции, библиотека избранных произведений русской классики[253]. Логично, что акцент был сделан на писателях, чьи произведения содержали революционную идеологию. Например, в 1918 г. роман «Овод» Э.Л. Войнич выходит в издательстве «Революционная мысль». В дальнейшем книга выходила почти каждый год. Например, в 1925 г. выпущено пять изданий «Овода»[254].

Со временем в СССР книга становится средством формирования идеологии и воспитания молодежи. Книгоиздательское дело впервые в истории России становится делом государственным. В 1937 году в СССР издано 673,5 млн экземпляров книг (средний тираж - 18 тысяч). За 20 лет (1917- 1937) в СССР выпущено 564,635 тысячи названий против 259 тысяч названий, изданных за весь XIX в. в царской России. По выпуску книжной продукции СССР занимает первое место в мире[255]. Издаются книга на национальных языках: украинском, белорусском, грузинском, казахском... Открываются библиотечные и полиграфические техникумы и вузы.

В 1930-е гг. формируется такое уникальное явление, как советская массовая библиотека. Открываются библиотеки городские, районные, сельские. Наряду с ними организуются библиотеки технические, библиотеки на предприятиях: при заводах, фабриках, промышленных комбинатах, шахтах, стройках, депо, мастерских. Библиотекарь становится подлинным руководителем чтения. Поэтому А.С. Макаренко вправе был сказать: «Советский читатель - это человек богатого вкуса, больших требований к литературе и большого умения разбираться в литературе, и еще самое главное, что его отличает и что всегда отличало лучшую часть русской интеллигенции, - это подход к книге как к другу, как к идейной категории,

С. 178.

а не к тому, что должно развлекать. Наш советский читатель - это человек, который в книге ищет мудрость, знания, идею. Это требовательный, высокопроницательный и высококультурный читатель. Он таким сделался на наших глазах на протяжении двух десятков лет»[256].

Библиотеки комплектуются как произведениями классиков, так и книгами советских писателей. Идет активная пропаганда «читающего образа жизни». Книги несут не просто знания - они превращают их в убеждения, которые проявляются в действиях личности. Предлагая личностные идеалы, новая литература стала действенным средством нравственного воспитания юношества. У советской молодежи формировался нормативный образец личности[257]. Советские подростки хотели подражать героям книг Н. Островского, А. Гайдара, Л. Леонова, А. Фадеева, М. Шолохова...

О том, какой переворот в душе читателя произвел роман Н. Островского «Как закалялась сталь», свидетельствуют воспоминания Александра Трифоновича Твардовского (1901-1971): «Когда я впервые читал книгу Николая Островского «Как закалялась сталь», я не был школьником и был уже порядком поднаторей, начитан в русской классической литературе. Я отчетливо представлял себе известные литературные несовершенства этого произведения. Однако, когда я прочел его, а прочел залпом, безотрывно, произошло большее, чем бывает при чтении обыкновенной интересной книги, - я принял для себя одно решение, последствия которого сказались на всей моей жизни, вплоть до сегодняшнего дня. Мне было двадцать лет, и, как я уже сказал, по сложившейся моей судьбе я не имел возможности обучаться в средней школе. И вдруг понял, что в моем призвании я не смогу одолеть сколько-нибудь серьезных рубежей, если не буду учиться, не получу серьезное образование. Я принял для себя это решение и, будучи взрослым человеком, подготовился в вуз и окончил его. В этом смысле я благодарен книге Николая Островского. Она не одному мне помогла в решении какого-то своего жизненно важного вопроса»[258].

Сам Николай Алексеевич Островский (1904-1936) искренне мог благодарить советскую власть: «О чем еще может мечтать молодой писатель, когда, по данным издательства, его книга в наступающем году будет издана тиражом 650-670 тысяч экземпляров! Счастье писателя, когда его книги читаются»[259].

В СССР через книжную культуру был сформирован высокий патриотический идеал. В его основе - советский человек, способный на самопожертвование во имя будущего своей страны и своего народа, пренебрежение материальным во имя идеального. В Советском государстве, как и Древней Руси, книга стала олицетворением духовного богатства, воспринималась как источник знаний, средство воспитания и образования. Известен такой факт: во дворе Политехнического института (г. Донбасс) фашисты согнали преподавателей и сотрудников и устроили костер из библиотечных книг. Преподаватели потребовали прекратить варварство. Среди них был зав. каф. математики доцент С.Ф. Лебедев, которого здесь же расстреляли[260]. Ведь как справедливо сказал писатель Леонид Максимович Леонов (1899-1994), «нет ничего дороже книги у мыслящего человека!»[261].

В годы Великой Отечественной войны (1941-1945) библиотеки распространяют список книг «Что читать о героическом прошлом народов нашей родины с иностранными захватчиками» (11 названий), а также перечень произведений художественной литературы (22 названия), куда вошли книги Л .Н. Толстого, А.Н. Толстого, В.С. Гроссмана, А.С. Серафимовича и др. Большим спросом среди читателей пользовались произведения Д.А. Фурманова «Чапаев», С.Н. Сергеева-Ценского «Севастопольская страда», Л. Фехтвангера «Семья Оппенгейм», книги исторического содержания и др.[262]

А.Т. Твардовский писал: «Первый признак настоящей большой книги - читательское ощущение абсолютной необходимости появления ее на свет божий»[263]. Конечно же, эти слова можно отнести и к его поэме «Василий Теркин», которую читали бойцы на передовой, раненые в госпиталях.

С 1961 по 1976 г. росла продолжительность свободного времени у советских людей[264]. Для многих из них именно книга несла, по словам писателя Л.М. Леонова, «тот самый насущный черный хлеб духовный»[265]. По социологическим опросам 1960-1970-х гг., чтение по-прежнему ведущий источник получения информации, за ним следуют радио и телевидение[266].

Проведенные в 1960-е гг. исследования среди молодежи показали, что в чтении художественной литературы у подростков первые места занимали книги Н. Островского, А. Фадеева, А. Гайдара, из зарубежных писателей - М. Твен, Ж. Верн, А. Дюма[267].

В «Программе КПСС», принятой в 1961 г., утверждалось, что к началу 1980-х гг. в СССР будет построено коммунистическое общество. Это обещание было не так далеко от истины, если понимать под коммунизмом «реальный, завершенный гуманизм» (К. Маркс)[268]. Пытливый человек, умеющий наслаждаться красотой, проводящий свободное время в театре, за чтением книг, был нормальным явлением в СССР 1960-1980-х гг.

В 1970-1980-х гг. проводятся обширные научные исследования культурной деятельности советских людей. На первом месте в СССР стоит чтение книг и журналов (30,4%), на втором - просмотр телепередач (22,4%), на третьем - посещение кинотеатра (20,8%), далее идут любительские занятия (коллекционирование, садоводство, охота и т.п., 10,2%), занятие техническим творчеством (7,9%) и др.[269]

В это время на Западе уже ощущается кризис чтения, падение интереса к книге. В качестве примера можно привести такие данные: если в 1967 г. 53% французов читали книги, то в 1973 г. - только 40,3%[270].

Распад СССР в 1991 г. привел к утрате книжной культуры. В 1990-е годы общее число библиотек в России сокращается, доля читателей снизилась с 48% до 41%[271]. В 1993 году на 100 тысяч жителей приходится число изданных книг: в Финляндии - 234,0, Дании - 221,0, Швейцарии - 215,0, Великобритании - 163,8, Южной Корее - 70,1, Италии - 52,1, Японии - 28,5, России - 22,0, США - 19,3[272].

Принципиально изменился репертуар чтения. «Какую роль играет книга в России в 2001 г.? - спрашивает исследователь Ф.И. Минюшев и отвечает, приводя такие статистические данные: - детективы и приключения увлекают 31% читающей публики, профессиональная литература — 22%, учебники - 20%, детская литература - 19%, словари, справочники - 14%, любовные романы - 12%, энциклопедии - 11%, книги рецептов, советы хозяйке - 11%, фантастика - 8%, сказки - 8%, зарубежные поэты - 1,5%»[273].

В 2000-е годы процессы книжной культуры двойственны.

С одной стороны, исследователи отмечают: «В настоящее время доступ к книге расширяется. С прилавка или через сеть Интернет книга попадает прямо к читателю. Власть читателя возрастает, но падает роль автора, библиотекаря и библиотеки»[274]. Впервые у читателя появилась функция критика, оценщика, какой никогда не было раньше. Читатель может напрямую через Интернет объяснить автору, чего он хочет от книги, понравилась она ему или нет. Например, так случилось с романом «Кирза» В. Чекунова. Сам автор говорит, что вывесил пробные главы в Интернете и был воодушевлен поддержкой читателей: «внимание читателей, тот задор обсуждения и придали мне некий драйв - книга нужна, ее действительно хотят читать. И я начал писать продолжение, выкладывать с пылу с жару новые главы в Интернет»[275].

С другой стороны, на наших глазах книга утрачивает свое художественно-эстетическое значение. Показателен в этом отношении такой пример. Сотрудники ГБУ г. Москвы «Центр Вешняки» организовали выставочный зал с целью ознакомления подростков с богатейшими традициями русской иллюстрированной книги. Ведь, к сожалению, большинство современных детей даже не знает о бумажных книгах - их воспитывают электронные книги. «Откровенным шоком для организаторов выставки, по их признанию, стало безапелляционное заявление какого-то юного «ценителя» прекрасного: «Подумаешь, я таких картинок за пару минут сколько хочешь скачать из Интернета!».

Это равносильно утверждению, что булки на деревьях растут, а сосиски добываются... из холодильника! Сегодняшние дети даже не задумываются, откуда в самом-то Интернете берутся те «картинки», какой великий труд вкладывается в любой, даже самый крохотный рисуночек»[276].

В Москве в 2001 г. состоялся 1-й Конгресс в поддержку чтения. В частности, на нем выступил детский писатель А. Лиханов. Название его доклада говорит само за себя: «Читать или не читать? Дышать или не дышать?». «Чтение - это дыхание ума», - убежден А. Лиханов. По его мнению, Конгресс в поддержку чтения «стоило бы переименовать - Конгресс в защиту чтения». Ведь в современной России «чтение явно отошло на третий план»[277].

Литературовед Наталья Иванова, опираясь на официальную статистику Российской книжной палаты, констатирует: за последние пять лет совокупные тиражи выпускаемой художественной литературы сократились почти вполовину - на 46%. Число выпускаемых на душу населения экземпляров издаваемой художественной литературы сократилось еще больше - на 46,8%. Почти 40% наших граждан в течение года не купили ни одной художественной, малохудожественной или высокохудожественной книги[278].

Самая опасная тенденция, что книга утратила свое решающее значение в социализации новых поколений. Красноречивый факт: среди студентов- гуманитариев, которых принято считать книгочеям «по умолчанию», количество читающих такое же, как и среди остальных респондентов. Причина этого в том, что книга больше не является инструментом достижения жизненной цели[279]. Российские подростки не хотят подражать героям книг, не видят в них нормативный образец поведения, как это было раньше.

Изменился сам образ писателя. Из «властителя дум» он превратился в кумира оределейной субкультуры. Теперь вольно или невольно он пишет для «своих»: «православных», «либералов», «эстетов», «быдла», «интеллектуалов», «образованцев» и т.д.

Итак, подводя итоги данной главы, отметим, что древнерусская книжность прервалась реформами Петра I. Теперь книга служит утилитарным целям. При импретарице Екатерине II зарождается русский литературо- центризм, он станет основой отечественной культуры XIX в. (золотой век русской литературы). В России начала XIX в. появляется тип профессионального читателя благодаря романам Н.М. Карамзина. Русская идея созидания книжной культуры как основы духовно-нравственного, общественного преобразования России формируется в воззрениях славянофилов. Философию книги надо рассматривать в контексте политической ситуации в стране. Общественная мысль в России второй половины XIX в. по отношению к книге распределяется по трем направлениям: революционное, охранительное, либеральное (или культурническое). К началу XX столетия книга становится массовым явлением. Читателей все больше интересуют книги авторов, чье творчество отражает социальные конфликты. В СССР книга становится средством формирования идеологии и воспитания молодежи, идет активная пропаганда «читающего образа жизни». В Советском государстве, как и Древней Руси, книга стала олицетворением духовного богатства, воспринималась как источник знаний, средство воспитания и образования. Развал СССР привел к утрате книжной культуры. Самая опасная тенденция сегодня, что книга утратила свое решающее значение в социализации новых поколений.

3

  • [1] Соколов А.В. Поколения русской интеллигенции. - СПб., 2009. - 267-271.
  • [2] История русской литературы X-XVII вв. / под ред. Д.С. Лихачева. - М., 1980. -С. 441.
  • [3] Ключевский В. О. Памяти А. С. Пушкина // Исторические портреты. Деятели исторической мысли. - М., 1990. - С. 402.
  • [4] Баренбаум И.С. Французская переводная книга в России в XVIII в. - М., 2006. - С. 39.
  • [5] Журавлев В.К. Язык, языкознание, языковеды. - М., 2004. - С. 79.
  • [6] Куприянова Т.Г. Первая династия российских издателей. - М., 2001.
  • [7] Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. - Л., 1973. - С. 60.
  • [8] Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры // Хрестоматия по историиРоссии. В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. И. - М., 1997. - С. 263.
  • [9] Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. - Л., 1973. - С. 88.Новиков Н.И. Опыт исторического словаря о российских писателях // Новиков
  • [10] Н.И. Избранное. - М, 1983. - С. 439.
  • [11] М.В. Ломоносов в книжной культуре. - М., 2010. - С. 10-11.
  • [12] Моисеева Г.Н. Ломоносов и древнерусская литература. - Л., 1971. - С. 24.
  • [13] Записки М.В. Данилова, артиллерии майора, написанные им в 1771 г. // Жаждапознания. Век XVIII. - М., 1986. - С. 344.
  • [14] Ломоносов М.В. Проект регламента московских гимназий // Ломоносов М.В.О воспитании и образовании. - М., 1991. - С. 159.
  • [15] Фонвизин Д.И. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях // Жаждапознания. Век XVIII. - М„ 1986. - С. 527.
  • [16] Тимофеев Н.С. Издательству Московского университета - 250 лет // Книга.Исследования и материалы : сборник 85. - М., 2006. - С. 12.
  • [17] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 36.
  • [18] Воспитание аристократа // Наследник встал рано и сел за уроки... Как училии учились в XVIII в. - М., 2010. - С. 83-84.
  • [19] Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. - Л., 1973. - С. 175.
  • [20] Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. - Л., 1973. - С. 179.
  • [21] Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. - Л., 1973. - С. 221.
  • [22] Копанев НА. Французские книги в Летнем доме императрицы Елизаветы Петровны // Книга и библиотеки в России в XIV — первой половине XIX вв.: сборник научных трудов. - Л., 1982.
  • [23] Из истории московских библиотек. Вып. 2. - М., 1997. - С. 14.
  • [24] Бабий АЛ. Основные этапы исторического развития научной библиотеки МГУ //Библиотека в контексте истории : материалы 6-й Международной научной конференции. - М., 2005. - С. 212.
  • [25] Писаренко К.А. Елизавета Петровна. - М., 2008. - С. 168.
  • [26] Луппов СИ. Книга в России в послепетровское время (1725-1740). - Л., 1976. - С. 86.
  • [27] Луппов С.П. Книга в России в послепетровское время (1725-1740). - Л., 1976. - C. 144-145.
  • [28] Копанев НА. Французские книги в Летнем доме императрицы Елизаветы Петровны Петровны // Книга и библиотеки в России в XIV - первой половине XIX вв.: сборникнаучных трудов. - Л., 1982. - С. 30.
  • [29] Баренбаум И.С. Французская переводная книга в России в XVIII в. - М., 2006. - С. 53.
  • [30] Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина // Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. - М., 1981. - С. 521.
  • [31] Баренбаум И.С. Французская переводная книга в России в XVIII в. - М., 2006. - С. 67.
  • [32] Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков // Русские мемуары. Избранные страницы. XVIII в. - М., 1988. - С. 95.
  • [33] Словарь Академии Российской 1789-1794 гг. Т. 1-6. Т. 3. - М., 2002. - С. 664.
  • [34] Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь // Дмитриев И.И. Сочинения. - М., 1986. -С.272.
  • [35] Нарежный В.Т. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова // Нарежный В.Т. Сочинения. В 2 т. Т. 2. - М., 1982. - С. 47.
  • [36] Топоров В.Н. «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт прочтения. - М., 2006. - С. 77.
  • [37] Бареибаум И.С. История книги : учебник. - М., 1984. - С. 55-56.
  • [38] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XV. -СПб., 1895. - С. 816.
  • [39] Лотман Ю.М., Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. - Л., 1983. - С. 55.
  • [40] Грановский Т.Н. Ослабление классического преподавания в гимназиях и неизбежные последствия этой перемены // Грановский Т.Н. Публичные чтения. Письма. - М.,2010. - С. 456.
  • [41] Карамзин Н.М., Достомапятная деятельность девицы Клариссы : рецензия //Карамзин Н.М., Сочинения. В 2 т. Т. 2. - Л., 1984. - С. 33.
  • [42] Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры // Хрестоматия по историиРоссии. В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. II. - М., 1997. - С. 264.
  • [43] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XIV. -СПб., 1895.-С. 21.
  • [44] Хотеев П.И. Книга в России в середине XVIII в. Частные книжные собрания. - Л.,1989. - С. 16.
  • [45] Брикнер А. История Екатерины Великой. В 2 т. Т. 1. - М., 1991. - С. 58-59.
  • [46] БрикперА. История Екатерины Великой. В 2 т. Т. 1. - М., 1991. - С. 60.
  • [47] Дашкова Е.Р. Записки // Дашкова Е.Р. Литературные сочинения. - М., 1990. - С.34.
  • [48] Дашкова Е.Р. Записки // Дашкова Е.Р. Литературные сочинения. - М., 1990. - С.35.
  • [49] Себач-Монтефиоре С. Потемкин: пер. с англ. - М., 2003. - С. 21.
  • [50] Шереметьева О.Г. Надписи и отметки на книгах библиотеки Чаадаева // ПетрЧаадаев: pro et contra. - СПб., 1998. - С. 50.
  • [51] Хотеев П.И. Книга в России в середине XVIII в. Частные книжные собрания. - Л.,1989. - С. 12.
  • [52] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 106.
  • [53] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 111.
  • [54] Копанев Н.А. Французская книга и русская культура в середине XVIII в. Из истории международной книготорговли. - Л., 1988. - С. 87.
  • [55] Ермолаева МЛ. Обсуждение проблем чтения на страницах журналов Московскогоуниверситета «Полезное увеселение» и «Свободные часы» // Книжная культура. Опытпрошлого и проблемы современноссти. К 250-летию вузовского книгоиздания в России. -М., 2006. - С. 130.
  • [56] Осоргин МЛ. Записки старого книгоеда. - М., 1989. - С. 224.
  • [57] Осоргин МЛ. Записки старого книгоеда. - М., 1989. - С. 225.
  • [58] Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры // Хрестоматия по историиРоссии. В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. II. - М., 1997. - С. 264.
  • [59] Соколов А.В. Поколения русской интеллигенции. - СПб., 2009. - С. 283-285.
  • [60] Ключевский В.О. Императрица Екатерина II // Исторические портреты. Деятелиисторической мысли. - М., 1990. - С. 279.
  • [61] Фонвизин Д.И. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях // Жаждапознания. Век XVIII. - М., 1986. - С. 535.
  • [62] Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры // Хрестоматия по историиРоссии. В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. И. - М„ 1997. - С. 264.
  • [63] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 204.
  • [64] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 205.
  • [65] Глинка С.Н. Записки. - М., 2004. - С. 23.
  • [66] Пыпин А.Н. Новиков как масон // Николай Иванович Новиков: его жизнь и сочинения : сборник историко-литературных статей. - М., 2010.
  • [67] Подробнее см.: Сетин Ф.И. История русской детской литературы. Конец X - первая половина XIX вв.: учебник. - М., 1990. - С. 136-138.
  • [68] Дмитриев МЛ. Мелочи из запаса моей памяти // Русские мемуары. Избранныестраницы. XVIII в. - М., 1988. - С. 442.
  • [69] Ключевский В.О. Воспоминание о Н.И. Новикове и его времени // Ключевский В.О.Сочинения. В 9 т. Т. IX. - М., 1990. - С. 52.
  • [70] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXXIII. -СПб., 1901. - С. 591.
  • [71] Записки сенатора И.В. Лопухина. - М., 1990. - С. 20.
  • [72] Кондратьев А.И. Новиковские издания // Русская книга от начала письменностидо 1800 г. - М„ 1924-1925. - С. 313.
  • [73] Бахтиаров АЛ. История книги на Руси. - М., 2010. - С.147.
  • [74] Кондратьев А.И. Новиковские издания // Русская книга от начала письменностидо 1800 г. - М„ 1924-1925. - С. 314.
  • [75] Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь // Дмитриев И.И. Сочинения. - М., 1986. -С. 292.
  • [76] Глинка С.Н. Записки. - М., 2004. - С. 24.
  • [77] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 282.
  • [78] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXVI. -СПб., 1899. - С. 381.
  • [79] Коровин В. Поэт и мудрец. Книга об Иване Крылове. - М., 1996. - С. 74.
  • [80] Гриц Т., Тренин В., Никитин М., Словесность и коммерция (Книжная лавкаА.Ф. Смирдина). - М., 2001. - С. 63.
  • [81] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 282.
  • [82] Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина //Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. - М., 1981. - 522-523.
  • [83] Павленко Н.И. Екатерина Великая. - М., 2003. - С. 282.
  • [84] Радищев А.Н. Избранные сочинения. - М., 1952. - С. 666.
  • [85] БрикнерА. История Екатерины Великой. В 2 т. Т. 2. - М., 1991. - С. 692.
  • [86] Радищев А.Н. Избранные сочинения. - М., 1952. - С. 618.
  • [87] Радищев А.Н. Избранные сочинения. - М., 1952. - С. 618.
  • [88] Замечания Екатерины II на книгу А.Н. Радищева // Хрестоматия по историиРоссии. В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. II. - М., 1997. - С. 240.
  • [89] Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. - М., 1981. - С. 230.
  • [90] Замечания Екатерины II на книгу А.Н. Радищева // Хрестоматия по истории России.В 4 т. Т. 2. В 2 кн. Кн. И. - М„ 1997. - С. 241.
  • [91] Брикнер А. История Екатерины Великой. В 2 т. Т. 2. - М., 1991. - С. 694.
  • [92] Бахтиаров А.А. История книги на Руси. - М., 2010. - С. 141.
  • [93] Незелеиов А.И. Новиков в Шлиссельбургской крепости // Николай Иванович Новиков: его жизнь и сочинения: сборник историко-литературных статей. - М., 2010. - С. 279.
  • [94] Незеленов А.И. Новиков в Шлиссельбургской крепости // Николай Иванович Новиков: его жизнь и сочинения: сборник историко-литературных статей. - М., 2010. - С. 298.
  • [95] Кочеткова НД. Литература русского сентиментализма. Эстетические и художественные искания. - М., 1994. - С. 254.
  • [96] Лотман Ю.М., Воспитание души. - СПб., 2005. - С. 249.
  • [97] Кочеткова НД. Литература русского сентиментализма. Эстетические и художественные искания. - М., 1994. - С. 38.
  • [98] Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина // Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. - М., 1981. - С. 105.
  • [99] Карамзин Н.М., О книжной торговле и любви к чтению в России // Очарованныекнигой. Русские писатели о книгах, чтении и библиофилах. - М., 1982. - С. 41.
  • [100] Лоскутников М.Б. Русское литературоведение XVIII-XIX вв.: истоки, развитие,формирование методологий: учеб, пособие. - М., 2009. - С. 113.
  • [101] Ключевский В.О. Н.М., Карамзин // Исторические портреты. Деятели исторической мысли. - М., 1990. - С. 490.
  • [102] Карамзин Н.М., О книжной торговле и любви к чтению в России // Очарованныекнигой. Русские писатели о книгах, чтении и библиофилах. - М., 1982. - С. 40.
  • [103] Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь // Дмитриев И.И. Сочинения. - М., 1986. -С. 318.
  • [104] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XI. - СПб.,1894. - С. 720.
  • [105] Глинка С.Н. Записки. - М., 2004. - С. 261.
  • [106] Глинка С.Н. Записки. - М., 2004. - С. 355.
  • [107] Лоскутников М.Б. Русское литературоведение XVIII-XIX вв.: истоки, развитие,формирование методологий : учеб, пособие. - М., 2009. - С. 116.
  • [108] Дмитриев И.И. Письмо к издателю // Дмитриев И.И. Сочинения. - М., 1986. - С. 265.
  • [109] Карпов АЛ. «Повести Белкина» и мотив «книжного сознания» в русской литературе конца XVIII - XIX вв. // Iberica. К 400-летию романа Сервантеса «Дон Кихот». -СПб., 2005. - С. 93.
  • [110] Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина // Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 9 т. Т. 6. - М., 1981. - С. 103.
  • [111] Лотман Ю.М., Воспитание души. - СПб., 2005. - С. 223.
  • [112] Березайский В.С. Любовед к Словоохоту // Очарованные книгой. Русские писатели о книгах, чтении и библиофилах. - М., 1982. - С. 30.
  • [113] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. II. - СПб.,1891. -С. 707.
  • [114] Тимофеев Н.С. Издательству Московского университета - 250 лет // Книга.Исследования и материалы : сборник 85. - М., 2006. - С. 11.
  • [115] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. II. - СПб.,1891. -С. 707.
  • [116] Богатырев П.И. Московская старина // Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия. - М., 1989. - С. 98.
  • [117] Белинский В.Г. Сельское чтение : рецензия // Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 9 т. Т. 5. - М„ 1979. - С. 397.
  • [118] Греджева Е.В. Труды Общества любомудрия в формировании национальной русской литературы // Литература в школе. - 2012. - № 2. - С. 6.
  • [119] Живые страницы. А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, М.Ю. Лермонтов, В.Г. Белинскийв воспоминаниях современников, письмах, дневниках, автобиографических произведениях и документах. - М., 1979. - С. 18.
  • [120] Лоскутников М.Б. Русское литературоведение XVIII-XIX вв.: истоки, развитие,формирование методологий : учеб, пособие. - М., 2009. - С. 116.
  • [121] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. — М., 2001. — С. 17.
  • [122] Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти // Русские мемуары. Избранныестраницы. XVIII в. - М., 1988. - С. 445.
  • [123] Панфилов М.М., Философия книжности в мировоззрении славянофилов. - М.,2004. - С. 35.
  • [124] Журавлев В.К. Русский язык и русский характер. - М., 2002. - С. 83.
  • [125] Некрасов НА. Сто русских литераторов : рецензия на книгу // Некрасов Н.А.Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 14.
  • [126] Язык и книга. - URL: http://slovnik.narod.ru>rus/yazyk/032l.html
  • [127] Подробнее см.: Христианство : энциклопедический словарь. В 2 т. Т. 1. - М.,1993. - С. 227-229.
  • [128] Рижский М.И. Русская Библия. История переводов Библии в России. - СПб.,2007. - С. 175.
  • [129] Камчатное А.М., Библия, А.С. Шишков и «гроза двенадцатого года» // Книгав пространстве культуры. - 2012. - Вып. 1. - С. 64.
  • [130] Некрасов НА. Сто русских литераторов : рецензия на книгу // Некрасов Н.А.Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 15.
  • [131] Михайлова Н. Напрасно ждал Наполеон... // Октябрь. - 2012. - № 6. - С. 134.
  • [132] Михайлова Н. Напрасно ждал Наполеон... // Октябрь. - 2012. - № 6. - С. 135.
  • [133] Ростопчин Ф.В. Ох, французы! - М., 1992. - С. 219.
  • [134] Кудряшов К. Москва в 1812 г. - М., 1962. - С. 20.
  • [135] Михайлова Н. Напрасно ждал Наполеон... // Октябрь. - 2012. - № 6. - С. 135.
  • [136] Отечественная война 1812 г.: энциклопедия. - М., 2004. - С. 625.
  • [137] Овчинников ГЛ. И дышит умом и юмором того времени... // Ростопчин Ф.В. Ох, французы! - М., 1992. - С. 13.
  • [138] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 17.
  • [139] Жуковский В.А. Письмо из уезда к издателю // В.А. Жуковский - критик. - М.,1985. - С. 29-30.
  • [140] Нарежный В.Т. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова // Нарежный В.Т. Сочинения. В 2 т. Т. 2. - М., 1982. - С. 48.
  • [141] Нарежный В.Т. Сочинения. В 2 т. Т. 2. - М., 1982. - С. 609.
  • [142] Манн Ю. У истоков русского романа // Нарежный В.Т. Сочинения. В 2 т. Т. 2. -М., 1982. - С. 6.
  • [143] Львова Н. Каприз Мельпомены // Булгарин Ф.В. Сочинения. - М., 1990. - С. 7.
  • [144] Блюм А.В. Художественная литература как историко-книжный источник (на материале русской литературы XVIII — первой половины XIX вв.) // Книга. Исследованияи материалы: сборник XLII. - М., 1986. - С. 109.
  • [145] Некрасов Н.А. Поль де Кок. Биографический очерк: рецензия на книгу // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 53.
  • [146] Некрасов НА. Поль де Кок. Биографический очерк: рецензия на книгу // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 52.
  • [147] Белинский В.Г. Парижская красавица... Роман К. Поль де Кока // Белинский В.Г.Собрание сочинений. В 9 т. Т. 5. - М., 1979. - С. 288.
  • [148] Григорьев А. Воспоминания. - М., 1988. - С. 30.
  • [149] Лотман Ю.М., Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. - Л.,1983. - С. 188.
  • [150] Шереметьева О.Г. Надписи и отметки на книгах библиотеки Чаадаева // ПетрЧаадаев: pro et contra. - СПб., 1998. - С. 49.
  • [151] Добрынина Н.Е. Книга и чтение в письмах Н.В. Станкевича к В.Г. Белинскомуи М.А. Бакунину // Библиотековедение. - 2013. - № 5.
  • [152] Глинка Ф. Рассуждения о необходимости деятельной жизни, ученых упражненийи чтения книг... // Антология истории русской военной книги : сборник оригинальныхсочинений и статей XIX - начала XX вв. - Новосибирск 2007. - С. 19
  • [153] Федоров А.И. Образная речь. - Новосибирск 1985. - С. 48.
  • [154] Лотман Ю.М., Декабрист в повседневной жизни // Лотман Ю.М., Быт и традициирусского дворянства. XVIII - начало XIX вв. - СПб., 1997.
  • [155] Подробнее см.: Лотман Ю.М., Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. - Л., 1983. - С. 131-135.
  • [156] Виткаускас Е. Книга в жизни декабристов. - URL : http://human.snauka.ru>2012/10/1698
  • [157] Мейлах Б. Жизнь Александра Пушкина. - Л., 1974. - С. 10.
  • [158] Леонов Л.М., Судьба поэта //Леонов М.Л. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 10. - М.,1984. -С. 167.
  • [159] Леонов Л.М., Факел гения. Заметки к юбилею А.С. Грибоедова // Леонов М.Л.Собрание сочинений. В 10 т. Т. 10. - М., 1984. - С. 170.
  • [160] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 18.
  • [161] Лотман Ю.М., Роман А.С. Пушкина «Евгений Оненин». Комментарий. - Л., 1983. -С. 112-114.
  • [162] Лотман Ю.М., Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. - Л.,1983. - С. 319.
  • [163] Ахматова А.А. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина// Ахматова А.А. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 6. - М., 2002. - С. 63.
  • [164] Бабаев Э.Г. Из истории русского романа XIX в. Пушкин, Герцен, Толстой. - М.,1984. - С. 44.
  • [165] Самсонова Л.В. Авторские права на литературные произведения. - М., 2011. - С. 40.
  • [166] Словарь языка Пушкина. В 4 т. Т. 2. - М., 1957. - С. 334.
  • [167] Гессен А. Все волновало нежный ум... Пушкин среди книг и друзей. - М., 1965. -С. 45-46.
  • [168] Гессен А. Все волновало нежный ум... Пушкин среди книг и друзей. - М., 1965. -С.336-337.
  • [169] Игиимова А.О. История России в рассказах для детей. Оценки современников //Библиотековедение. - 2011. - № 5.
  • [170] Ключевский В. О. Памяти А.С. Пушкина // Исторические портреты. Деятели исторической мысли. - М., 1990. - С. 405.
  • [171] Баренбаум И.Е. История книги. - М., 1984. - С. 76.
  • [172] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 77.
  • [173] Сорокина Л А. Популяризация научных идей в русских литературно-художественных альманахах 1800-1840 гг. // Книжное дело в России в XIX - начала XX вв.: сборникнаучных трудов. Вып. 12. - СПб., 2004. - С. 8.
  • [174] Григорьев А. Воспоминания. - М., 1988. - С. 39.
  • [175] Некрасов НА. Физиология Петербурга: рецензия на книгу // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 142.
  • [176] Некрасов НА. Физиология Петербурга: рецензия на книгу //Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 150.
  • [177] Гоголь Н.В. О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 гг. // Гоголь Н.В.Собрание сочинений. В 7 т. Т. 6. - М., 1967. - С. 167.
  • [178] История русской журналистики XVIII-XIX вв. / под ред. А.В. Западова. - М.,1963. - С. 158-159.
  • [179] Энциклопедический словарь / Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXX. -СПб., 1900. - С. 259.
  • [180] Гоголь Н.В. О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 гг. // Гоголь Н.В.Собрание сочинений. В 7 т. Т. 6. - М., 1967. - С. 176.
  • [181] Куфаев М.Н. История русской книги в XIX в. - М., 2003. - С. 87.
  • [182] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 24.
  • [183] Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очеркио книжной культуре пушкинской эпохи. - М., 2001. - С. 48.
  • [184] Парамонова Н.Б. Н.И. Лобачевский и библиотека Казанского университета //Книга и библиотеки в России в XIV - первой половине XIX вв.: сборник научных трудов. - Л., 1982. - С. 121.
  • [185] Троицкий НА. Россия в XIX в. Курс лекций: учеб, пособие. - М., 1997. - С. 141.
  • [186] Герцен А.И. Речь, сказанная при открытии Публичной библиотеки для чтенияв Вятке 6 декабря 1837 г. // Очарованные книгой. Русские писатели о книгах, чтениии библиофилах. - М., 1982. - С. 85.
  • [187] Панфилов М.М., Философия книжности в мировоззрении славянофилов. - М.,2004. - С. 39.
  • [188] Киреевский И.В. Обозрение современного состояния литературы // КиреевскийИ.В. Критика и эстетика. - М., 1979. - С. 189.
  • [189] Панфилов М.М., Философия книжности в мировоззрении славянофилов. - М.,2004. - С. 130.
  • [190] Подробнее см.: Руднев В.Н. История отечественной литературы: учеб, пособие. -М„ 2014.
  • [191] Грановский Т.Н. Публичные чтения. Письма. - М., 2010. - С. 352.
  • [192] Мишле Ж. Польша и Россия. Легенда Костюшко // Чаадаев П.Я. Полное собраниесочинений и избранные письма. В 2 т. Т. 2. - М., 1991. - С. 549-550.
  • [193] Соколов А.В. Поколения русской интеллигенции. - СПб., 2009. - С. 323-325.
  • [194] Письмо Вигеля Ф.Ф. к митрополиту Серафиму // Петр Чаадаев: pro et contra. -СПб., 1998. - С. 49.
  • [195] ВолодихинД. Письма зависти // Свой. Журнал для просвещенного консерватораот Н. Михалкова. - 2014. - Июнь. - С. 37.
  • [196] Белинский В.Г. О воспитании детей вообще и о детской книге // Антология педагогической мысли в России первой половины XIX в. - М., 1987. - С. 299.
  • [197] Ключевский В. О. Памяти А.С. Пушкина // Исторические портреты. Деятели исторической мысли. - М., 1990. - С. 405.
  • [198] Гуревич С.А. Организация чтения учащихся в старших классах: книга для учителя. - М„ 1984. - С. 67.
  • [199] Белинский В.Г. Сто русских литераторов // Белинский В.Г. Собрание сочинений.В 9 т. Т. 4.-М., 1979.-С. 64.
  • [200] Баренбаум И.Е. Книжный Петербург. - М., 1980. - С. 101.
  • [201] Кропоткин ПА. Записки революционера. - М., 1988. - С. 99-100.
  • [202] Гуревич С А. Организация чтения учащихся в старших классах: книга для учителя. - М., 1984. - С. 18.
  • [203] Гуревич С.А. Организация чтения учащихся в старших классах: книга для учителя. - М„ 1984. - С. 72.
  • [204] Барская НА. Наши дети и художественная литература. - М., 2005. - С. 46.
  • [205] Лесков Н.С. Авторская заметка // Лесков Н.С. Собрание сочинений. В 11 т. Т. 11. -М., 1958. - С. 12.
  • [206] Некрасов НА. Пан Ягожинский, отступник и мститель, роман : рецензия на книгу // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 101.
  • [207] Некрасов НА. Заметки о журналах за июль месяц 1855 г. // Некрасов Н.А. Полноесобрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 325.
  • [208] Некрасов НА. Пан Ягожинский, отступник и мститель, роман : рецензия на книгу // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 9. - М., 1950. - С. 329.
  • [209] Подробнее см.: Емельянов Н.П. «Отечественные записки» Н.А. Некрасоваи М.Е. Салтыкова-Щедрина (1868-1884). - Л., 1986.
  • [210] Михайлов М.Л. Старые книги. Путешествие по старой русской библиотеке // Сочинения. В 3 т. Т. 3. - М., 1958. - С. 15.
  • [211] Плеханов В.Г. Белинский, Чернышевский и Писарев // Плеханов В.Г. Историяв слове. - М., 1988. - С. 128.
  • [212] Ярошевский М.Г. История психологии. - М., 1985. - С. 186.
  • [213] Достоевский Ф.М., Книжность и грамотность // Достоевский Ф.М., Полное собрание сочинений. В 30 т. - Л., 1979. -С. 7.
  • [214] Баренбаум И.Е. История книги. - М., 1984. - С. 99.
  • [215] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XX. -СПб., 1897. -С. 578.
  • [216] Книги, предназначаемые для обучения и чтения нижних чинов // Антологияистории русской военной книги : сборник оригинальных сочинений и статей XIX - начала XX вв. - Новосибирск 2007. - С. 133.
  • [217] КренкеВД. Грамотность в армии // Антология истории русской военной книги: сборник оригинальных сочинений и статей XIX - начала XX вв. - Новосибирск 2007. - С. 193.
  • [218] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXIV. -СПб., 1898. - С. 35.
  • [219] Погосский А.Ф. О грамотности в войсках// Антология истории русской военнойкниги: сборник оригинальных сочинений и статей XIX - начала XX вв. - Новосибирск2007. - С. 156.
  • [220] Толстой Л.Н. Собрание сочинений. В 22 т. Т. 10. - М., 1982. - С. 506.
  • [221] Тимофеева И.Н. Что и как читать вашему ребенку от года до десяти. Энциклопедиядля родителей по руководству детским чтением. - СПб., 2000. - С. 362-363.
  • [222] Толстой Л.Н. О языке народных книжек // Толстой Л.Н. Собрание сочинений.В 22 т. Т. 15. - М„ 1983. - С. 331.
  • [223] Куфаев М.Н. История русской книги в XIX в. - М., 2003. - С. 177.
  • [224] Минченков ЯД. Воспоминания о передвижниках. - М., 2010. - С. 324.
  • [225] Сытин ИД. Жизнь для книги. - М., 1985. - С. 60.
  • [226] Блюм А.В. Художественная литература как историко-книжный источник (на материале русской литературы XVIII - первой половины XIX вв.) // Книга. Исследованияи материалы: сборник XLII. - М., 1986. - С. 110.
  • [227] Надсон СЯ. Дневник и сочинения // Надсон С.Я. Полное собрание сочинений.Т. 2. - СПб., 1917. - С. 49.
  • [228] Кузнецов А. Поэтесса, художница, издательница // Альманах библиофила. Вып. 20. - М., 1986. - С. 240.
  • [229] Бессонов В А. Почему библиотеки гимназий не удовлетворяли учащуюся молодежь?К столетию революции 1905-1907 гг. в России // Библиотека в контексте истории : материалы 6-й Международной научной конференции. - М., 2005. - С. 219.
  • [230] Баренбаум И.Е. История книги : учебник. - М., 1984. - С. 105.
  • [231] Баренбаум И.Е. Записка графа Д.А. Толстого «О мерах борьбы с легальной пропагандой в народе» // Книжное дело в России в XIX - начале XX вв.: сборник научныхтрудов. Вып. 12. - СПб., 2004. - С. 8,96.
  • [232] Победоносцев К.П. Слово - великая таинственная сила, и сила эта, как все великое,зреет в молчании // Угрешский вестник. - 2007. - № 4-5. - С. 129.
  • [233] Егоров ПА., Руднев В.Н. К.П. Победоносцев - личность на переломе эпох // Победоносцев К.П. Судебное руководство. Кн. 3. - М., РАП, 2004.
  • [234] Победоносцев К.П. Учитель и ученик. Педагогические заметки // ПобедоносцевК.П. Тайный правитель России: К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. 1866-1895 гг. Статьи. Очерки. Воспоминания. - М., 2001. - С. 457.
  • [235] Добрынина Н.Е. Изучение читателей детей и подростков в России XIX-XX вв. -М., 2006. - С. 15.
  • [236] Водовозов В.И. Что читать народу? // Водовозов В.И. Избранные педагогическиесочинения. - М., 1986. - С. 440.
  • [237] Шапошников А.Е. История чтения и читателя в России. IX-XX вв.: учебно-справочное пособие. - М., 2001. - С. 53-55.
  • [238] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXXIII. -СПб., 1901. - С. 592.
  • [239] Энциклопедический словарь / издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. I. - СПб., 1890.
  • [240] Егоров ПА. В.В. Розанов - литературный критик. - М., 2002. - С. 56-57.
  • [241] Барепбаум И.Е. История книги. - М., 1984. - С. 86.
  • [242] Бессонов В.А. Почему библиотеки гимназий не удовлетворяли учащуюся молодежь? К столетию революции 1905-1907 гг. в России // Библиотека в контексте истории: материалы 6-й Международной научной конференции. - М., 2005. - С. 216-217.
  • [243] Горький М., Собрание сочинений. В 30 т. Т. 28. - М., 1954. - С. 204-205.
  • [244] Динерштейн ЕЛ. И.Д. Сытин. - М., 1983. - С. 159.
  • [245] Рубакин НА. Библиологическая психология. - М., 2006. - С. 63.
  • [246] Рубакин Н.А. Библиологическая психология. - М., 2006. - С. 623.
  • [247] ЧирваА.Н. Энциклопедия книгочея. Книга. Читатель. Чтение. - М., 2008. - С. 432.
  • [248] Большая советская энциклопедия / гл. ред. О.Ю. Шмидт. Т. 33. - М., 1938. -С. 178.
  • [249] Горький М., «Несвоевременные мысли» и рассуждения о революции и культуре(1917-1918 гг.). - М„ 1990. - С. 168.
  • [250] Знаменская О.Н. Интеллигенция накануне Великого Октября (февраль - октябрь1917 г.). - Л., 1988. - С. 30
  • [251] Знаменская О.Н. Интеллигенция накануне Великого Октября (февраль - октябрь1917 г.). - Л., 1988. - С. 30
  • [252] Горький М., «Несвоевременные мысли» и рассуждения о революции и культуре(1917-1918гг.).-М„ 1990.-С. 146.
  • [253] История книги в СССР. В 3 т. Т. 1. - М„ 1983. - С. 208-228.
  • [254] Таратута Е. Этель Лилиан Войнич. Судьба писателя и книги. - М., 1964. -С. 196.
  • [255] Большая советская энциклопедия / гл. ред. О.Ю. Шмидт. Т. 33. - М., 1938. -
  • [256] Макаренко А.С. Воспитание гражданина. - М., 1988. - С. 83-84.
  • [257] Егоров П.А, Руднев В.Е. Этика: учебник. - М., 2014. - С. 48-87.
  • [258] Книга в культурной жизни Москвы. - М., 1987. - С. 71.
  • [259] Островский Н. Счастье писателя // Островский Н. Сочинения. В 3 т. Т. 2. - М.,1969. - С. 224.
  • [260] Волкова В.П., Тихапкова ТА. Из истории научно-технической библиотеки Донецкого национального технического университета (ДонНТУ) в годы Великой Отечественнойвойны// Библиотека в контексте истории: материалы 6-й Международной научной конференции. - М., 2005. - С. 29.
  • [261] Леонов Л.М., Бескорыстный и сведущий друг // Леонов М.Л. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 10. - М., 1984. - С. 402.
  • [262] Акифьева И.Ю., Харитонова С.В. Библиотеки запасной столицы // Библиотекав контексте истории: материалы 6-й Международной научной конференции. - М., 2005. -С. 10.
  • [263] Письмо А.Т. Твардовского к И.Г. Эренбургу //Встречи с прошлым. - М., 1982. -С. 313.
  • [264] Бутенко ИА. Читатели и чтение на исходе XX в.: социологические аспекты. - М.,1997. - С. 59.
  • [265] ЛеоновЛ.М., Судьба поэта// Леонов М.Л. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 10. - М.,1984. -С. 161.
  • [266] Чубарьян О.С. Человек и книга. Социальные проблемы чтения. - М., 1978. - С. 61.
  • [267] Добрынина Н.Е. Изучение читателей - детей и подростков в России XIX-XX вв. -М., 2006. - С. 34.
  • [268] Философский словарь / под ред. И.Т. Фролова. - М., 2001. - С. 256.
  • [269] Культурная деятельность. Опыт социологического исследования. — М., 1981. - С. 90.
  • [270] Бутенко ИЛ. Читатели и чтение на исходе XX в.: социологические аспекты. - М.,1997. - С. 77.
  • [271] Бутенко ИЛ. Читатели и чтение на исходе XX в.: социологические аспекты. - М.,1997. - С. 48.
  • [272] Бутенко ИЛ. Читатели и чтение на исходе XX в.: социологические аспекты. - М.,1997. - С. 24.
  • [273] Минюшев Ф.И. Социология культуры: учеб, пособие. - М., 2004. - С. 183-184.
  • [274] Маркова Т.Б. Библиотека в истории культуры. - СПб., 2008. -С. 186,267.
  • [275] Чекунов В.В. Кирза. - М., 2008. - С. 244-245.
  • [276] СалийА. Откуда берутся в книжках картинки? // Вешняки. - 2014. - № 15. - С. 6.
  • [277] Лиханов А. Читать или не читать? Дышать или не дышать? // Лиханов А. Сострадательное наклонение. Избранное. - СПб., 2010. - С. 325-327.
  • [278] Иванова Н. Высокое чтиво: стратегия литературного выживания // Знамя. -2013.-№10.-С. 181.
  • [279] Иванова Л.Г. Книжная культура студента-гуманитария: автореф. дис. канд. культурологии. - Шуя, 2011. - С. 19.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >