ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ В КНИЖНОЙ КУЛЬТУРЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Книга становится одним из символов христианства, религии средневековой Европы. Само изображение открытой книги встречается в изображении Иисуса Христа, апостолов, «отцов церкви». Оно восходит к образу Книги Жизни из Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова): «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» (Откровение Святого Иоанна Богослова 20; 12). Образ книги становится настолько притягательным, что входит в плоть и кровь всей европейской культуры. «Книга духа», «книга сердца», «книга судбы» - эти и другие художественные обороты мы постоянно встречаем в творчестве писателей и поэтов христианской эпохи. Например, итальянский мыслитель позднего средневековья Данте Алигьери (1263-1321) начинает свое сочинение «Новая жизнь» со слов: «В этом месте книги памяти моей...»1.

Формирование христианства как идеологии стало возможным лишь при отборе «священных книг» от «ложных». Поиск «истинных писаний» объяснялся сменой культурных парадигм: пришел период письменного этапа утверждения вероучения (вместо прежнего устного периода проповедничества). Если в первой половине II в. христианский подвижник Папий (70-155) писал, «что книжные сведения не столько принесут мне пользы, сколько живой и более внедряющий голос»2, то к концу II в. уже создавались первые христианские каноны. Например, «Канон Муратори» - одна из первых попыток систематизировать книги Нового Завета. В христианской среде использовались различные тексты: «речения Иисуса», «священные» книги, речения апостолов, притчи, сказания и т.д. Поэтому христианские лидеры вели отбор «священных» книг, разделяя их на канонические (истинные, образцовые для чтения) и апокрифические (ложные, запрещенные для чтения). Это был длительный и сложный процесс. По словам епископа Иренея (II в.), некоторые христиане «дошли до такой дерзости, что назвали свое сочинение Евангелием Истины».

Следовательно, евангелия остальных церквей они считали «неистинными». В 419 году на Карфагенском соборе окончательно был утвержден список книг Нового Завета: четыре евангелия, деяния апостолов, послания апостолов, апокалипсис. Отныне Священное писание стало, по словам Х.Л. Борхеса, «Абсолютной Книгой»[1]. Уважение и преклонение перед ней стало беспрекословным. На долгие века Средневековья книга стала авторитарным «морализатором», то есть высшим авторитетом, от лица которого осуществлялась диктатура церкви, ее проповедническая деятельность. Обращение в христианство было невозможно без вмешательства или какого-то участия «Абсолютной Книги». Например, Августин Аврелий (354-430) порвал с заблуждениями, когда прочел следующие слова из послания апостола Павла: «Не (предаваясь) ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоть». Свой душевный переворот Августин описал так: «После этого текста сердце мое залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений»[2].

В IV-VI веках в Европе наблюдался упадок образованности и книжной культуры. «Одними устами нельзя воздавать хвалу Христу вместе с хвалами Юпитеру», - эти слова папы римского Григория Великого (540-604) обрели широкую известность[3]. Между тем написаны они были в связи с тем, что папа получил опечалившее его известие: один из епископов взялся за преподавание грамматики. В период падения Римской империи чтение и комментирование «хитросплетений Цицерона и лживых бредней Вергилия» воспринималось как небогоугодное дело, поскольку оно уже не питало разум и не укрепляло душу, как это было в прежнюю эпоху, а вводило христианина в соблазн.

О глубоком конфликте между классическим, то есть «языческим», наследием и христианским чтением говорит судьба церковного писателя IV в. Иеронима (347-420). Он каялся: «Я все же не мог обойтись без библиотеки, которую собрал в Риме с великим прилежанием и трудом. И я, несчастный, постясь, предполагал читать Туллия (Цицерона. - Прим, авт.). После частых бдений ночных, после слез, которые из глубины сердца исторгало у меня воспоминание прошлых грехов, в руки брался Плавт»[4].

Читательский опыт христиан позднейшего периода свидетельствовал все же о возвращении к античному наследию. Богословы заочно полемизировали с великими мудрецами прошлого. Благодаря этому до нас и дошли «языческие сочинения» Демокрита, Цицерона, Вергилия... Выдающийся ученый ранней эпохи средних веков Магн Аврелий Кассиодор (485-580) в VI в. называл «безукоризненными книгами» сочинения «отцов церкви» Климента Александрийского, Кирилла Александрийского, Иоанна Златоуста, Григория Великого и Василия Великого[5]. При этом сам Кассиодор часто цитировал авторов, «которых славит красноречивая Греция», а также труды Цицерона, Квинтилиана.

«Устный, слуховой мир Средневековья» (М. Маклюэн) был ориентирован на аудиальное восприятие текста. Здесь ценились аскетизм, умерщвление плоти, смирение, самоотречение, совместное слушание проповеди, а не индивидуальное чтение текста Библии. Проповедь была одним из самых регламентированных жанров средневековой словесности. Она представляла собой комментарий священника к Писанию. Учитывая уровень аудитории (большинство слушающих были неграмотными), он отдавал предпочтение такой разновидности «работы с текстом», как нравственно-аллегорическое его толкование. Немецкий богослов Фома Кемпийский (1380-1471) утверждал: «Слово Божие — свет души моей, а причащение Тела Твоего - хлеб жизни моей». Главная добродетель средневекового читателя - смирение, а не премудрость: «Все могут прочесть ученые книги, но не все поймут одинаково». Священники - единственные толкователи Священного Писания. «Никогда не читай книги просто для того, чтобы почитали тебя ученым или мудрым», - наставлял Фома Кемпийский единоверцев в трактате «О подражании Христу». С точки зрения христианина, чтение - это лишь земное утешение, тогда как слушание проповеди - небесное. Евангельские притчи, развернутые метафоры давали большой простор средневековым читателям для их интерпретаций. Очевидно, что для читателей той поры Библия содержала культурные ценности и культурные сценарии поведения. Эта традиция сохранялась очень долго. Французский философ Нового времени Пьер Бейль (1647-1706) уже в иную эпоху написал страстный богословский трактат, посвященный толкованию единственной фразы «Убеди прийти» из евангельской притчи о большом пире (Евангелие от Луки, глава 14). В эпоху Средневековья книга - мудрый и всезнающий наставник, а человек читающий лишь выразитель ее воли. «Отец Церкви» Исаак Сирин (VII в.) наставлял верующих читать религиозные сочинения, так как «книги эти руководствуют ум к усмирению» и «укрепляют дух»1. Чтение «правильных» книг делает человека покорным Божьей воле, подавляет его греховные, мятежные страсти.

Такое отношение к книге как наставнику не было характерным исключительно лишь для христианства. В мусульманстве также Коран воспринимался как «Абсолютная книга», которая первоначально проповедовалась «с голоса» последователями Пророка (Мухаммеда). Затем Коран был зафиксирован как письменный текст: «Аллах даровал человеку Писание»[6].

Католическая церковь не поощряла чтение частными (светскими) лицами Священного Писания, а тем более его изучение и толкование. Единственно официально разрешенным способом получения знания в Средневековье, кроме церковно-богословского, было университетское образование. Первые университеты открылись в XII в. Именно здесь возникла особая среда людей читающих: либрарии (книготорговцы) и ста- ционарии (мастера по переписке книг)[7] [8]. Чтобы обеспечить университетский круг людей читающих, они наладили поставку книг и их переписку для студентов и преподавателей. О том, каков был объем личной библиотеки человека читающего из университетской среды, мы можем судить по литературному источнику. Джефри Чосер (1340-1400), «отец английской литературы», описал в «Кентерберийских рассказах» облик студента из Оксфорда:

Ему милее двадцать книг иметь,

Чем платье дорогое, лютню, снедь*.

Понятно, что переписка книг стационарием стоила дорого и студенту приходилось выбирать между материальными удовольствиями (одежда, еда, развлечения) и духовными потребностями (чтение). Показательно, что Д. Чосер далее упоминает книгу Аристотеля, «кладезь мыслей ценных», символ светской образованности. Кстати, мы знаем, что библиотека самого Д. Чосера насчитывала 60 книг. Он читал Вергилия, Овидия, Данте, Боэция...

Основными формами обучения в средневековых университетах были лекции и диспуты. Тексты именно читались профессором, так как часто они были недоступны слушателям по причине дефицита книг. При этом чтение книги избранного автора сопровождалось комментированием. Задачей такой работы было выявление скрытого (метафорического) смысла. Чаще всего комментировались Аристотель, Цицерон. Чтобы получить степень доктора, необходимо было сдать экзамен. Он состоял также в комментировании отрывка сочинения[9]. Поистине средневековое образование было книжным: даже одним из символов получившего степень доктора была раскрытая книга. Этот универсальный символ перейдет с систему советского образования. У школьников в СССР на рукаве куртки была нашита эмблема с нарисованным открытым учебником и восходящим солнцем. Средневековые философы-богословы получали знания из сентенциари- ев - учебников-хрестоматий догматического богословия. В основу их были положены «Сентенции в четырех книгах» схоласта Петра Ломбардского (1110-1160). Преподавание велось не по предметам, как сейчас, а по авторам. Например, сохранилось свидетельство Дж. Бруно, читавшего лекции в католической высшей школе в г. Тулузе. Он вспоминал: «Предметом преподавания была книга Аристотеля «О душе» и философские чтения»[10].

Библиотеки монастырских школ были лучше укомплектованы книгами, чем университетские. Семинаристы читали античных (языческих) авторов, ссылаясь на необходимость совершенствоваться в латыни. «Суммарий» наставлял семинаристов: учащиеся «дома и в пути обязаны читать что-нибудь или размышлять и стараться повторять на память все, что им удалось усвоить»[11] [12]. Впоследствии французский писатель Франсуа Рабле (1494-1553) сатирически изобразил учителя, нагрузившего Гаргантюа книгами (грамматиками, сентенциариями) с комментариями Пустомелиуса, Оболтуса[13]. «Знаменитый метр» богословия Тубал Олоферн, первый наставник Гаргантюа, станет олицетворением схоластики - знания, оторванного от жизни, основанного на отвлеченных построениях. Но для средневекового человека читающего это не было бессмысленным занятием. Схоластическое чтение обеспечивало «здоровье души», воспитывало характер, так как оберегало личность от ошибочных и отклоняющихся от истинной веры мнений.

О том, насколько сильна была вера в авторитет «правильных» книг, свидетельствует испанский писатель Алонсо де Картахена (1384-1454). Даже в начале XV в. он продолжал порицать «книги язычников» и «писания еретиков». Картахена по-прежнему был убежден, что человеку «надо читать Библию и что-нибудь из святых отцов». Возможно, самое красноречивое свидетельство той страшной опасности, что таит в себе «неправильная» книга, содержит «Божественная комедия» Данте Алигьери (1263—1321). Итальянский мыслитель в пятой песне «Ад» описывает двух влюбленных - Францеску и Паоло, которые рассказывают историю своего грехопадения:

В досужий час читали мы однажды О Ланчелоте сладостный рассказ;

Одни мы были, был беспечен каждый.

Над книгой взоры встретились не раз,

И мы бледнели с тайным содроганьем;

Но дальше повесть победила нас.

Пер. М. Лозинского1.

Итак, подводя итоги данной главы, отметим, что книга становится одним из символов христианства, религии средневековой Европы. Само изображение открытой книги встречается в изображении Иисуса Христа, апостолов, «отцов церкви». Человек читающий в книжной культуре Средневековья - явление знаковое. Установление и сохранение христианского вероучения потребовало «Абсолютной Книги» (Х.Л. Борхес), которой стало Священное писание. На долгие века Средневековья книга стала авторитарным «морализатором», то есть высшим авторитетом, от лица которого осуществлялась диктатура церкви, ее проповедническая деятельность.

  • [1] Борхес ХЛ. О культуре книги // Борхес Х.Л. Проза разных лет: пер. с испан. - М.,1984. - С. 220.
  • [2] Августин Аврелий. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь. Абеляр П. Историямоих бедствий: пер. с лат. - М., 1992. - С. 112.
  • [3] Савукова ВД. Состояние латинской образованности в Галлии периода паденияРимской империи // Вопросы античной литературы и классической филологии. - М.,1966. - С. 356.
  • [4] Диесперов А. Блаженный Иероним и его век. - М., 1916. - С. 5. URL : http://bookscafe.net/read/diesperov_a-blazhennyy_ieronim_i_ego_vek-248075.html#p5
  • [5] Флавий Маги Аврелий Кассиодор Сенатор. Наставление в науках божественныхи светских // Школа и педагогическая мысль Средневековья, Возрождения и началаНового времени (исследования и материалы) : сборник научных трудов. - М., 1991. -С. 28.
  • [6] Сириянин Исаак. О чтении // Идеи эстетического воспитания : антология. В 2 т.Т. 1. - М„ 1973. - С. 278. Коран: перевод смыслов и комментарии. - М., 2016. - С. 75.
  • [7] Романова В.Л. Рукописная книга и готическое письмо во Франции в XIII—XIV вв. - М., 1975. - с 65.
  • [8] Чосер Д. Кентерберийские рассказы: пер. с англ. - М., 1973. - С. 40-41.
  • [9] Гофф ЖакЛе. Интеллектуалы в средние века: пер. с фр. - СПб., 2003. - С. 69-70.
  • [10] Рожицын В.С. Джордано Бруно и инквизиция. - М., 1955. - С. 151.
  • [11] Рожицын В.С. Джордано Бруно и инквизиция. - М., 1955. - С. 81.
  • [12] Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль: пер. с фр. - М., 2005. - С. 59-60.
  • [13] 6
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >