ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИЗУЧЕНИЯ ФЕНОМЕНА СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

1.1. Социальное взаимодействие как возможность решения актуальных проблем общества

Неудовлетворительное объяснение и решение многих социокультурных проблем общества в конечном счете связано с неадекватным «прочтением» и интерпретацией реальных проблемных социальных ситуаций. Эта неадекватность проявляется в неэффективных социальных решениях, прогнозах, инициативах, усложняющих и ухудшающих реальное положение дел в социуме (вспомним ставшее крылатым выражение В. Черномырдина «Хотели как лучше, а получилось, как всегда»).

Наиболее часто неэффективность решения социокультурных проблем общества проявляется в несоразмерности социальных масштабов существования проблем и предлагаемых масштабов решения этих проблем. В условиях тоталитарного режима налицо тенденция искусственного гигантизма в предлагаемых решениях с соответствующими последствиями в виде жертв, гибели конкретных людей («Лес рубят — щепки летяг», размер же «щепок» неоправданно велик). В условиях же незрелой демократии распространенной является тенденция «возгонки» отдельных локальных социальных пространств, частных интересов до уровня глобального социеталь- ного пространства, опять же с многочисленными жертвами тех, кто не попал в число «счастливчиков», сумевших реализовать свои частные интересы в пространстве «большого» социума, часто за счет последнего («Выживает сильнейший»).

Эти перекосы своеобразно отражены в двух полюсах, двух противоположных подходах к исследованию социальной жизни общества: (1) феноменологического, «микроструктурного» и (2) макросоциологического, «системного». Характерна встречаемая непримиримость представителей этих социологических школ друг к другу. Достаточно сослаться на высказывание «микросоциолога» Э. Гидденса, приведенное в приложении к сборнику статей Т. Парсонса «Острукгуре социального действия» А. Здравомысловым: «в связи с отношением к Парсонсу очень интересна реплика Энтони Гидденса. Я как-то ему сказал о своем хорошем отношении к Парсонсу, а он мне сказал, что он его враг, что меня крайне удивило — такая резкость формулировки (29, с. 833).

На самом деле, это противостояние вполне объяснимо, если допустить, что «микросоциология» тяготеет так или иначе к миру индивидуумов, отдельных членов общества, а макросоциология (Т. Парсонс и др.) к структурно-функциональному направлению, отражающему приоритеты и особенности «системного», «надлично- го» мира. Фактически здесь сталкиваются во многом противоположные мировоззренческие установки, примирить которые оказывается часто практически невозможно.

Может возникнуть вопрос: «А может и не стоит искать какой-либо компромисс между этими «социологиями»? Пусть каждая занимается «своим делом», «своим кругом проблем». На наш взгляд, диалог между этими социологическими школами не только возможен, но и необходим для выработки объяснительных социологических и культурологических моделей, обеспечивающих эффективность действий и взаимодействий в реальных социальных ситуациях, актуальных для самосохранения и развития социума в целом. Для российского общества совмещение макро- и микросо- циологических подходов значимо для решения многих социальных проблем общества, существенных для самосохранения индивидов. Назовем некоторые из этих проблем: оптимальное соотношение в современной России альтруистических и эгоцентрических моделей социального поведения; адекватное понимание многими членами общества соотношения свободы и необходимости, инициативы и безопасности; определение взаимосвязи «телесной» и «духовной» жизни в условиях церковного ренессанса, принимающего зачастую сектантские и изуверские формы, подавляющие «плоть» или «дух» личности и г.д.

Эти проблемы общества, как и многие другие, гак или иначе, связаны с решением главной социальной задачи — обеспечением безопасности, здоровья и качества жизни граждан, т. е. соотносятся с общественно значимыми социально-экологическими ценностями. Соответственно микро- и макросоциология отражают разные социально-экологические аспекты общественной жизни. Первая — выживание индивидов, вторая — выживание всего общества. Очевидно, что в реальной жизнедеятельности важны оба аспекта. Как совместить оба аспекта? Для ответа на этот вопрос необходимо за исходную единицу изучения социокультурных процессов и проблем принять не отдельного «актора» и его «социальное действие», как это принято в социологической традиции, а конкретные социальные ситуации, определяющие логику социального поведения индивидов. Именно социальные ситуации являются «местом встречи» «большого» и «малого» социальных пространств функционирования субъектов социального действия (соответственно встречи «формальных» и «неформальных» поведенческих характеристик, внеин- сгитуциональных и институциональных компонентов поведения, индивидуальных и общественных интересов).

Между тем, понятие «ситуация» и связанные с ним понятие «социальное взаимодействие», несмотря на широкое их использование в социологической литературе, до настоящего времени является достаточно расплывчатым для объяснения экологической значимости реальных социальных ситуаций. В первом приближении можно было бы принять признаки ситуации социального действия, выделяемые Т. Парсонсом. Это — совокупность контролируемых актором элементов социального действия («средства») и неконтролируемых элементов, часто противоречащих целям актора («условия»), В такой трактовке значимость социокультурных ситуаций для акторов заключается в сведении к минимуму неконтролируемых элементов социального действия и в расширении сферы контролируемых элементов. В социально-экологическом контексте это означает выстраивание такого социального поведения, при котором актор стремится реально влиять на собственное физическое, психическое и социальное благополучие. Соответственно можно говорить о ситуациях минимально контролируемых или неконтролируемых актором (ситуации экологического риска) и максимально контролируемых (экологическая безопасность).

Т. Парсонс рассматривает при этом преимущественно ситуации социального действия (но не взаимодействия). Там же где он допускает факт социального взаимодействия, оно рассматривается им в пространстве уже выработанных институциональных норм. Строя таким образом модели «нормального» социума, Т. Парсонс предлагает идеальную, эффективную по его мнению, структуру такого социума. В этом социуме каждый актор занимает положенное ему функциональное место, обеспечивая оптимальное функционирование всей общественной системы.

В предельно рационализированных моделях Т. Парсонса приоритетной проблемой является преодоление неопределенности в ситуациях социального действия. В этой связи возникающая в социальном действии иррациональность оценивается им в терминах «невежество» и «ошибка». Но в ситуациях социального взаимодействия акторам сплошь и рядом приходится неизбежно преодолевать ту или иную иррациональность, возникающую из зачастую непредсказуемых реакций одного актора на другого. Социальное взаимодействие поэтому оказалось крайне неудобным объектом для исследования не только Т. Парсонса, но и всех разработчиков теорий социального действия, пытающихся «втиснуть» эту социальную реальность в линейные односторонние схемы социальной активности единичных (или их групп) акторов.

Пытаясь преодолеть идеализацию Т. Парсонсом нормативных «надличных» институциональных структур, Э. Гидденс предложил «очеловечить» социальные структуры, рассматривая их как результат конвенции, результат установления людьми значения ее нормативных элементов. Такой подход к изучению социума позволил Э. Гид- денсу выявить социальную ценность для общества спонтанных интеракций, отражающих налаженные рутинные взаимодействия в виде заданных фреймов и соответствующих ролевых установок акторов.

Важно также отметить, что для Э. Гидденса социальные институты существуют преимущественно на социетальном уровне как некая более масштабная и долгосрочная социальная реальность в отличие от внеинсгитуциональной социальной реальности, имеющей для общества не меньшую значимость. Э. Гидденс предложил также изучать социальную реальность, рассматривая прежде всего социальное взаимодействие, в котором выражается социальная активность людей в различных ситуациях. Смысл же оптимизации социальных взаимодействий членов общества, по Э. Гидденсу, заключается в восстановлении доверия к социальным институтам, или в восстановлении этих институтов. Последние часто, как известно, себя дискредитируют именно потому, что функционируют в отрыве от процессов живых взаимодействий людей, бюрократизируясь и «омертвляясь». В целом же, несмотря на множество тонких наблюдений, обобщений и выводов, актуальных для изучения феномена социальных взаимодействий, Э. Гидденс так и не исследовал их закономерности как некоторого набора устойчивых социальных ситуаций, имеющих универсальное значение для существования любого общества, социума.

Эту попытку осуществил И. Гофман, введя в ситуации взаимодействия и коммуникации постороннего наблюдателя. Это придало новое измерение в изучении процессов взаимодействия — наблюдение за двумя одновременными процессами: за тем, что акгор делает и тем, как он себя представляет сам себя и другим. И. Гофман установил прямую зависимость между мощью презентации себя другим («передний план») и развитостью социальной организации. Таким образом, социальная организация становится по И. Гофману «тотальным театром».

Особое внимание Т. Гофман обратил на субъективную реальность как единственную реальность, доступную социологическому изучению: существует только го, что может быть зафиксировано самим человеком. Но при этом все участники взаимодействия, по его мнению, гак или иначе, в силу субъективности подвержены самообману. Тогда возникает вопрос: «Где же та реальность, где нет «обмана»? Для Гофмана такой реальностью становятся фреймы. Этот термин, являясь ключевым в социологии И. Гофмана означает: 1) определение ситуации взаимодействия «в соответствии с принципами социальной организации событий» и 2) «зависимость от субъективной вовлеченности в них» (13, с. 71). Причем во фреймах присутствуют оба этих элемента.

Исследование И. Гофманом понятия «фрейм» сыграло огромную о роль в мировой социологии и культурологии — открыло новую социологическую реальность как устойчивое порождение социальных взаимодействий, в котором человеческая субъективность может быть описана как составная часть устойчивых, транслируемых и повторяющихся социальных ситуаций, т. е. объективно. Вместе с тем понятие «социальное взаимодействие» так и не было им раскрыто. Характерно, что подавляющее число ситуаций, рассматриваемых И. Гофманом оценивается по аналогии с театральным действом (хотя он и проводит ряд различий реального социального действия и условного театрального действа). Театрализация же социума носит по И. Гофману односторонний характер: актеры (или акгоры) воздействуют на зрительскую «аудиторию».

Рассмотренные подходы к изучению социального взаимодействия макросоциологом Т. Парсонсом и микросоциологами Э. Гид- денсом и И. Гофманом отражают наиболее характерную для этих социологий тенденцию сведения процессов взаимодействия (на со- циегальном уровне или уровне повседневности) к действиям отдельных акторов. При этом остаются следующие невыясненные вопросы: «Чем отличается по своим сущностным структурным характеристикам ситуация взаимодействия от обычного социального действия?», «Как порождаются сами ситуации социального взаимодействия независимо от их участников?», «Как возникают общественно значимые нормы этого взаимодействия?», «Как сочетать в объяснении и построении ситуаций взаимодействия эгоистические интересы акторов и интересы всего общества?», «Можно ли выделить достаточно универсальные ситуации социального взаимодействия, складывающиеся независимо от стихийных намерений акторов и имеющие объективную социально-экологическую значимость?» Ответы на эти вопросы крайне важны для решения, прогнозирования и объяснения многих социальных проблем общества.

Для начала можно предложить преодолеть односторонность рассмотрения социального взаимодействия только с позиций действий отдельных акторов. Как только эти акторы начинают взаимодействовать, они приобретают новое качество, становясь интеракторами. Это означает, что каждый из участвующих во взаимодействии акторов вольно или невольно действует с учетом действий другого актора, так или иначе играет роль, одевает личину, в которой присутствуют как характеристики действующего актора, так и черты партнера по взаимодействию (иначе взаимодействия не будет). В го же время каждый из акторов при выборе этих ролей (личин) имеет предварительный опыт («обученность») такого взаимодействия. Этот опыт можно назвать трансакционным опытом, если иметь в виду, что понятие «трансакция» уместно относить к действию, совершаемому как некоторый освоенный алгоритм преимущественно в ментальном пространстве (фантазия, память, воображение, идеальный образ, модель, жизненный опыт и т.д.). В том случае, если при взаимодействии актор не обладает необходимым трансакционным опытом для получения приемлемого для себя результата, он этот опыт приобретает в процессе взаимодействия. Тогда весь процесс интеракции, гак или иначе, «дрейфует» в сторону получения нового трансакционного опыта (для одного из интеракторов, или для обоих).

Парадигма социального взаимодействия позволяет объяснить социальные механизмы изменения и динамики самой деятельно- сги.Эта парадигма способствует объяснению социальных законов на уровне поведенческой активности в повседневных ситуациях, т. к. поведение в неофициальной, обыденной жизни, в основном, реализуется во взаимодействии (прямом или косвенном) с другими людьми.

Исследование социального взаимодействия предполагает наличие соответствующего понятийно-терминологического аппарата. В самом общем виде его можно представить следующим образом.

Взаимодействие — активность двух и более субъектов действия, оказывающая реальное взаимное влияние на всех участников процесса взаимодействия. В этом определении необходимо обратить особое внимание на то, что именно в факте взаимного влияния, приводящего к реальным последствиям для всех взаимодействующих заключается отличие от простого однонаправленного действия одного субъекта на другого.

Социальное взаимодействие — взаимодействие двух и более субъектов, приводящее к изменению существования в социальной среде всех взаимодействующих. Здесь также важно отметить, что происходит изменение существования в социуме всех взаимодействующих субъектов, что обеспечивает функционирование всей «машины» социального взаимодействия, где нет независимых от системы взаимодействий социальных субъектов. Такое допущение позволяет выявлять наличие социального взаимодействия даже в тех случаях, ситуациях, когда кажется, что они отсутствуют (на самом деле ни один социальный субъект не существует вне социального взаимодействия, пусть даже скрытого, косвенного). Это значительно увеличивает возможности объяснения поведения тех или иных социальных организмов, общностей, коллективов, преодоления проблемных ситуаций в социуме через раскрытие особенностей тех или иных социальных взаимодействий, создающих проблемы для их субъектов.

Социальная ситуация взаимодействия — реализуемые алгоритмы и направленность социальных взаимодействий на основе устойчивых антропологически значимых предпосылок этих взаимодействий. Рассмотрим эти предпосылки.

Существующие исследования мотивации той или иной социальной активности не учитывают факт изначальной ориентированности мотивации любой социальной активности субъектов «на другого», даже тогда, когда эти субъекты преследуют свои собственные интересы. Социальность как «вынужденная совместность» сопровождает человека везде и на всех возрастных фазах. Даже младенец, находящийся в утробе матери, как известно, взаимодействует с ней, и от характера этого взаимодействия в значительной мере зависит его послеродовое социальное существование. С другой стороны, ни одно стремление, влечение, потребность индивида в социуме не могут быть удовлетворены автономно, без участия других членов общества, пусть даже в опосредованном виде. Покупаем ли мы продукты в магазине, читаем ли книгу, мы гак или иначе вступаем в социальный контакт с обществом, с его представителями (в первом случае это, например, продавец, во втором — автор книги).

Трансдействие всегда тяготеет к обучению отдельных акторов, редуцируя содержание социальных взаимодействий к отдельным актам деятельности и его соответствующим параметрам.

Трансакционная идеальная реальность есть «законсервированный» социокультурный потенциал общества, имеющий значение для всей человеческой популяции в виде экологосообразных общепризнанных обрядов, ритуалов, традиций, установок, правил, алгоритмов социального поведения и общеправовых норм. Содержание этой реальности углубляется и развивается вместе с многообразием социальных интеракций как живого социокультурного опыта индивидов. Необходимость «расконсервации» трансакционной идеальной реальности возникает при ситуациях уничтожения интеракций каким-либо актором, ставящим свое «эго» выше интересов интеракции (например, уголовное преступление, нарушение общественной морали, вызов приличиям и т.д.), а также для обеспечения социокультурной эффективности возникающих интеракций.

Не менее важны и процессуальные параметры оценки ситуаций взаимодействия, которое всегда имеет ту или иную внутреннюю динамику. Это: направленность процесса, результат процесса, содержание процесса. Здесь выстраивается несколько иная социально-экологическая логика в сравнении с рассмотренным выше параметром взаимодействия «социально-экологические установки». Последние могут быть реализованы при взаимодействии, если оба интерактора имеют предварительную одинаковую валентность проявляемых установок — положительную, отрицательную или нейтральную. Это необходимо для того, чтобы вообще состоялся контакт между акторами, т.е чтобы взаимодействие началось. Но в процессе разворачивания интеракции ситуация может существенно измениться, т. к. в дело могут вступать индивидуально-личностные особенности интеракторов, связанные с наличием (или отсутствием) у них имеющихся жизненных ресурсов для конкретной ситуации взаимодействия. Наглядный пример — один из интеракторов проявляет по отношению к другому интерактору готовность обеспечить ему безопасность, получая встречную инициативу в виде доверия. Возникает в результате у обоих акторов трансакционный опыт в виде ощущения (или знания) надежности. Но в ходе дальнейшего взаимодействия этот опыт может оказаться обманом, иллюзией, заблуждением одного или обоих ингеракторов, так как кто-либо (или оба) из ингеракторов могут обладать недостаточным объемом соответствующих жизненных ресурсов для репрезентируемого взаимодействия и тогда ситуация взаимодействия невольно переопределяется с учетом реального учета этих ресурсов. Таким образом, изучение интеракции как процесса может порождать самые различные комбинации поведения трансакторов, не вписывающихся в однозначную положительную или отрицательную шкалу оценки этого поведения по отношению друг к другу. Возникает по аналогии с музыкальной формой как процессом различные (часто противоречивые) сочетания поведенческих стратегий ингеракторов, участвующих в конкретном акте взаимодействия (часто разнонаправленных, но в итоге гармонизирующихся) по отношению к ресурсам взаимодействия.

Здесь возможно возникновение следующих ситуаций взаимодействия.

  • 1. Ситуация равноценного взаимообмена ресурсами — каждый из ингеракторов, участвующих во взаимодействии, является потребителем и реализатором одновременно по отношению к другому интерактору.
  • 2. Ситуация взаимоиждивенчесгва и взаиморасходования ресурсов. Отличается от предыдущей ситуации тем, что оба интерактора не столько специально мобилизуются для того, чтобы обеспечить ресурсами друг друга, прилагают усилия и т.д., сколько пользуются ресурсами друг друга непроизвольно, «естественно». Такое бывает возможно при наличии глубоких симпатий, биологических влечений интеракторов друг к другу, имеющих в значительной мере катекти- ческий характер (или в терминологии психоанализа — либидозный характер).
  • 3. Ситуация взаимоблаготворигельности — каждый из интеракторов одновременно стремится расходовать (без обязательного потребления) ресурсы для другого актора, при этом терпеливо ожидая помощи от другого актора (без взаимных претензий и жесткой установки на обязательность получения ресурсов со стороны другого интеракгора). Пример — пассажир ожидает, что для него освободится место в общественном транспорте, но при этом старается не демонстрировать своего ожидания (в виде нетерпения, раздражительности и т.д.) пассажирам, уже занявших свои места. С другой стороны сидящие пассажиры предлагают стоящему пассажиру подержать на коленях его тяжелые вещи.
  • 4. Ситуация кооперации в расходовании ресурсов — оба интеракгора расходуют друг для друга ресурсы, но также заботятся и о сохранении каких-либо ресурсов друг друга. Крайний случай такой ситуации — взаимная сверхвежливость и сверхпредупредительность.
  • 5. Взаимоуничтожение своих ресурсов — эта ситуация возникает при затяжных конфликтных ситуациях («война до победного конца»), приводящая к эффекту «Пирровой победы».
  • 6. Взаимоожидание ресурсов друг от друга без стремления поберечь ресурсы друг друга — возникает, когда интеракгоры обмениваются ресурсами просто потому, что обладают их некоторым избытком, а не на основе особой заботы друг о друге, взаимных глубоких влечений и т. д.
  • 7. Ситуация резонансного слияния — это означает, что происходит не взаимообмен или ожидание ресурсов друг от друга, а объединение однородных ресурсов, важных для их жизнеобеспечения.
  • 8. Ситуация кумиромании — один из интеракторов готов по первому требованию предоставлять другому интерактору свои ресурсы без всяких предварительных условий в силу авторитета потребителя ресурсов.
  • 9. Ситуация «каннибализма» — один из интеракгоров стремится полностью потребить ресурсы другого, ничего не давая взамен («Волк и ягненок» И. А. Крылова).
  • 10. Моральное взаимоуничтожение — каждый из интеракторов самоутверждается за счет другого. В витальном плане это можно трактовать как взаимный энергетический вампиризм.
  • 11. Тотальный взаимоальтруизм — в основе этого взаимодействия лежит взаимоподдержка друг друга в трудных ситуациях.

Интеракторы без оглядки обмениваются ресурсами и восполняют дефициты ресурсов друг друга. При этом оба испытывают в каком- то отношении как общие дефициты ресурсов, так и взаимодополняющие ресурсы. Это может приводить к глубокому пониманию проблем друг друга как питательной почвы для взаимоальтруизма.

  • 12. Абсурдизм — выражается в том, что оба интерактора обладают внешне необходимыми, но по своей сути противоположными для запросов интеракторов ресурсами. Например, ожидая любви, интеракгор получает ненависть, а другой интерактор получает от партнера по взаимодействию вместо ожидаемой ненависти ненужную ему любовь. Но поскольку в пределе любые противоположности сходятся (известен эффект своеобразной любви хищника к своей жертве, «Столькгольмский синдром» и т. д.), взаимодействие все же возможно. Характерный пример — взаимодействие Чацкого и Софьи в комедии А. Гриобедова «Горе от ума», которое приводит обоих к личной катастрофе.
  • 13. Взаимоидеализация — фактически происходит мысленная подстановка реального интерактора воображаемым (идеализированным). Чем сильнее эта идеализация, тем больше этот идеальный образ не похож на исходный оригинал. Пример — взаимодействие Дон Кихота и Дульцинеи.
  • 14. Взаимосочувствие — здесь сам факт сочувствия без существенной материализованной поддержки является важным для обоих интеракторов ресурсом. Известная ситуация — интерактор ждет от другого интерактора не столько реальной помощи, сколько возможности «выговориться», «облегчить душу» и т. д.

Остается пояснить, что можно включать в понятие «ресурс социального взаимодействия». Среди этих универсальных экологически значимых ресурсов можно выделить: время, пространство, энергию, вещно-предметный мир.

Для анализа социального взаимодействия особенное значение имеет оппозиция «идеальная реальность» — «физическая реальность», в которых эти ресурсы существуют. Идеальная реальность присутствует в ситуациях взаимодействия между конкретными индивидами безотносительно к их социальным характеристикам, но в соответствии с идеальными и культурными нормами социального взаимодействия (например, правила вежливости, ценностно-мировоззренческие установки взаимодействующих, их убеждения и нр.). Физическая реальность — это внешние наблюдаемые поведенческие взаимодействия, которые могут воплощать идеальную реальность взаимодействия (его идеально-культурные образцы и правила), а могут существовать и автономно (потакание животным инстинктам).

Соответственно и распределяются ресурсы социального взаимодействия (в идеальной и физической реальности).

Физическое время — настоящее время, непосредственно переживаемое актором как личносгно значимое, в значительной степени импульсивно и бессознательно ощущаемое, имеющее ярко выраженную психофизиологическую компоненту.

Идеальное время — ориентация на прошлое время (воспоминания, традиции, предания) как дань особенностям своего менталитета, а также социальной, общественной оценке свершившегося или ориентация на будущее время (желаемое будущее, выходящее за рамки имеющейся ситуации и потому оцениваемое на основе уже имеющегося ментального опыта или мнения авторитетных групп, общества как ценность).

Физическое пространство — фиксация актором своего местоположения в физическом пространстве. Причем актора может устраивать в зависимости от его позиции роль лидера, аутсайдера или партнера в этом пространстве.

Идеальное пространство -специальная организация актором пространства для взаимодействия с другими акторам и на основе имеющихся представлений об идеальном пространстве такого взаимодействия в виде психологически комфортной среды, дизайна и т. д.

Физическая энергия — притяжение или отталкивание актором непосредственного партнера по взаимодействию, выраженное непосредственно в поведенческих взаимодействиях (например, объятия или подчеркнутая удаленность от партнера по взаимодействию в физическом пространстве и т.д.)

Идеальная энергия — притяжение или отталкивание актором опосредованных партнеров по взаимодействию условных групп и лиц — социальных групп, коллективов, людей с определенным социальным статусом и т.д.. Это — энергия, порождаемая определенным состоянием ментальности индивидов и групп: энтузиазма, патриотизма, коллективизма и т. д.

Реальная вещь, материальный объект — непосредственно данный актору объект, обладающий реальными свойствами, реальной полезностью, доступный для непосредственного восприятия.

Условная вещь, идеальный объект — модель, схема, проект, система знаний о вещи, о материальном объекте у актора, но не сама реальная вещь, материальный объект.

Учитывая, что человек есть идеально-физический феномен, трактуемый в этом контексте как конфигуроид физического и идеального, можно предположить, что в реальном взаимодействии индивид так или иначе проявляет себя одновременно в физической и идеальной реальности. Игра между этими реальностями и составляет особенности гой или иной ситуации взаимодействия интеракторов.

Проиллюстрируем эту возможность на материале известной басни И. А. Крылова «Ворона и Лисица».

Басня начинается с морали И. А. Крылова:

«Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок».

Таким образом, баснописец с самого начала указывает на ту ситуацию, которая будет далее описана. По мнению И. А. Крылова, эго — ситуация лести. Причем здесь же эта ситуация оценивается как неустранимая в реальном обществе. Если принять эту точку зрения, го тогда эта басня нам ничего не даст для борьбы с льстецами и ситуациями, которые ими создаются. Следовательно, мы должны в известной мере возразить великому баснописцу; рассмотреть возможность победы над лестью, которая осталась в басне нереализованной, но могла бы реализоваться при ином поведении персонажей басни. Для этого последующий текст басни должен быть рассмотрен одновременно в двух планах: «идеальном» и «физическом», а именно — как «идеальная» возможность избегания лести и как свершившаяся «физическая» данность обмана лестью, описанная И. А. Крыловым:

«Вороне где-то бог послал кусочек сыру;

На ель Ворона взгромоздясь,

Позавтракать было совсем уж собралась,

Да позадумалась, а сыр во рту держала.»

Исходная ситуация басни, оцениваемая как «идеальная» и «физическая» выглядит следующим образом: Вороне случайно попало некоторое материальное, жизненно важное благо («сыр»). Причем «физическое» пришло из «идеального», «трансцендентного» («бог послал»), лежащего за границей реального мира Вороны, не включенного изначально в реальный опыт Вороны. Сама Ворона живет сначала как «реалист», находится сначала в сугубо физическом мире, используя случайно доставшийся ей реальный жизненный ресурс («физический объект») в виде сыра.

А дальше Ворона начинает вести себя чрезвычайно «странно»: взгромоздясь почему-то на ель, она вместо того, чтобы «позавтракать», «позадумалась, а сыр во рту держала». Ворона оказывается одновременно в двух пространствах — «физическом» (возможный прием пищи) и «идеальном» (думы вороны, существование в «идеальном» времени). Причем она не реализует себя ни в одном из этих пространств (сыр не потребляется, мысли не выражены — «позадумалась»). Это ситуация ожидания перед выбором в сторону «физического» (сыр) или «идеального» (оформленность мыслей), ситуация шаткого временного равновесия «идеального» и «физического». «Равновесное» состояние Вороны неожиданно нарушает Лиса, выводя Ворону из ее «оцепенения»:

«На ту беду, Лиса близехонько бежала;

Вдруг сырный дух Лису остановил:

Лисица видит сыр, — Лисицу сыр пленил.

Плутовка к дереву на цыпочках подходит;

Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит

И говорит так сладко, чуть дыша:»

В отличие от Вороны Лиса однозначно ориентирована только на достижение материального блага («сыр»). Но для достижения этого блага Лиса начинает входить в «идеальный» образ поклонника Вороны, чтобы завуалировать свои намерения. «Идеальное» у одного актора здесь служит «физическому» у этого же актора для изъятия реального жизненного ресурса у другого актора. Далее идет известный «лисий» дифирамб внешним достоинствам Вороны и ее возможным голосовым данным в соответствии с придуманной Лисой неотразимостью Вороны. Причем особо выделяется то достоинство Вороны (голос), от которого зависит получение Лисой жизненного ресурса. «Идеальный» образ Вороны, сконструированный Лисой, развернут таким образом непосредственно в сторону получения конкретного материального блага (это и есть, возможно, универсальный механизм лести).

В результате:

«Вещуньина с похвал вскружилась голова,

От радости в зобу дыханье сперло, —

И на приветливы Лисицыны слова Ворона каркнула во все воронье горло:

Сыр выпал — с ним была плутовка такова.»

Характерно, что Ворона здесь представлена как «вещунья», что означает «предсказательница». В народных легендах и сказках вороны изображаются в виде вещих птиц («вещий ворон»). Сама «предсказательница» оказалась жертвой чужого лживого предсказанья (предсказыванье в басне Лисой Вороне судьбы великой певицы).

Почему Ворона оказалась обманута? Потому что оказалась в маргинальной ситуации «реалисга-мечтателя». Уже владея жизненным благом, Ворона им не удовлетворилась, сконцентрировалась на идеальных мечтах, «идеальном» образе певицы, включенной в «идеальную» деятельность (пение). Результат — потеря Вороной как материального блага, так и недостижимость идеальной карьеры певицы.

Базовой моделью социального поведения Лисы является «практицизм» («Лисицу сыр пленил»). Она реализует свою функцию энергетической аккумуляции на основе прошлого опыта своих «лисьих» хитростей и четко планирует свои действия в стремлении «добыть сыр». План ее действий направлен на лесть Вороне, вуалирующей истинные намерения Лисы. Для этого Лиса включает вторую модель социального поведения (принимает «роль»), которую можно квалифицировать как «спектакль». Причем эго спектакль играется Лисой в школе «театра представления» («головой»), вовлекая Ворону в спектакль «театра переживания» («сердцем»). Эго еще один план взаимодействия «физического» (рационального) и «идеального» (эмоционального — у Вороны голова «вскружилась»). Причем «спектакль», организованный Лисой, рассчитан на конкретный адрес — Ворону.

Это означает, что Лиса убедительно разыгрывает роль «идеального» поклонника Вороны, безоговорочно ею восхищенного. За счет чего эта роль становится убедительной? За счет наличия конкретной, жизненно важной для Лисы цели, а также наличия изощренной фантазии в достижении этой цели. При этом налицо умение завязывать «нужные» контакты для достижения выгоды, свойственное реалистической практицистской модели социального поведения. Эта модель органично трансформируется в желание «понравиться» Вороне в виде «вторичной» («идеальной») модели «спектакля». Сама эта трансформация может оцениваться как умение нравиться окружающим в качестве одного из решающих условий в достижении материальных выгод. Происходит, таким образом, своеобразное «оборачивание» практицизма в идеальный, театральный план.

При этом у Лисы сохраняется и эгоцентризм, позволяющий ей внутренне дистанцироваться от своей роли, чтобы не «заиграться» (вполне в духе «театра представления»), не поверить самой в реальность роли искреннего льстеца, действовать предельно рационально и целенаправленно. Связка у Лисы моделей «практицизм» — «спектакль» демонстрирует способность этого персонажа социализировать свой собственный эгоизм как правило для других. В басне себялюбивая Лиса предлагает Вороне больше любить себя (здесь скрытый образец для Вороны сама «себялюбивая» Лиса). Поэтому и роль Лисы становится убедительной. Лиса сохраняет в роли ту органичную часть себя («себялюбицы»), которая позволяет ей играть убедительно, «естественно». Один «эгоцентрик» в результате перехитрил другого «эгоцентрика».

Выбор Лисой модели «спектакля» оказался эффективным и по той причине, что он позволил ей сохранить позицию «хозяина положения», ведущего свою игру без оглядки на чье-либо мнение, что вполне соответствует роли актера. Выбор этой модели дал также возможность Лисе вести себя достаточно разнообразно, раскованно, непредсказуемо, как это свойственно любой актерской игре. Лиса, таким образом, выстраивает собственную «рампу», «зрительный зал», аккумулируя в себе творческое вдохновение для убедительного вранья.

Опыт поведения Лисы позволяет сделать следующие выводы, значимые для теории и практики социальных взаимодействий:

  • 1. Проявления любви, симпатии, восхищения могут стать одним из основных механизмов эффективного социального поведения, основанного на достижении личной выгоды. Эти проявления тем убедительней, чем больше являются отражением любви к себе. Здесь происходит своеобразная проекция себялюбия льстеца на субъекта, которому льстят, признаются в симпатии. Тог же, кому льстят, является для льстеца просто исходным «материалом» для создаваемого «произведения искусства» в виде идеального образа «псевдокумира». Соответственно, чем более неформальные взаимоотношения акгоров эстетизированы и театрализованы в реальном социуме в виде признания любви друг к другу, тем выше вероятность, что, как минимум, один из акгоров использует другого в собственных пракгических интересах.
  • 2. При установке на пракгицизм неизбежно профанируется позиция самоценности нравственно-эстетических ценностей, если последние являются формой реализации стремления к личной выгоде. Но может возникнуть вторичный эстетический эффект от веры имитатору этих ценностей со стороны жертвы. Возникает новая эстетика («эстетика мошенничества»). Здесь сами обманутые «производят» спектакль обмана в не меньшей мере, чем сами обманщики. Создается эффекг сиюминутной иллюзии и своеобразно катарсиса «простофиль», позволяющий в реальности пережить «недостижимое», имеющее часто социально-терапевтический эффект. Таким образом и Ворона получила нечто от взаимодействия с Лисой — временное наслаждение от придуманной для нее роли певицы.
  • 3. Одной из неизбежных «экологических издержек» мошеннического поведения является потеря мошенником возможности искреннего чувствования (мошенник не должен «жалеть» своих жертв). Происходит «машинизация» межличностного взаимодействия мошенника с обманутыми акторами и постепенное накопление психологической усталости у обманщика от демонстрации «искренности» своим жертвам. В результате выбранная «маска» льстеца «прирастает» к «лицу» его носителя и он становится не просто актором, а профессиональным актером, все время остающимся в портале сцены, но не в реальной жизни. Он остается «слишком персонажем», но не соучастником реальной драмы жизни. Такова трагическая плата за лицемерие и алчность (у Лисы, как правило, нет истинных друзей).
  • 4. Лиса встраивается в реальное пространство Вороны («вертикаль») и строит идеальное пространство внутри этого пространства — увеличивает имеющееся пространство Вороны еще дальше (увеличивает высоту общественного положения Вороны — ее вертикальное пространство). Лиса тратит свою физическую энергию (лесть Вороне) и увеличивает идеальную (желание самоутвердиться в обществе) энергию Вороны. Лиса преобразует реальное время в идеальное время Вороны (Ворона пренебрегает значимостью настоящего, реального времени во имя будущего, идеального времени — будущей славы). Лиса демонстрирует свое равнодушие к реальной вещи, объекту (к сыру), но зато показывает Вороне будущие перспективы владения идеальным благом (славу певицы, которая может принести ей и новые материальные блага — например, подношения почитателей ее таланта). Сама же Лисица овладевает физическим объектом (сыром).

Таким образом, в этом взаимодействии выигрывает тот, у кого инициатива в построении идеальной реальности. Причем эта инициатива направлена на овладение физической реальностью. Соответственно проигрывает тот, кто не способен к развитию собственной идеальной реальности и пользуется построенной для него другими идеальной новой реальностью (живет «чужим умом»), В такой ситуации проигрывающий актор в результате терпит вполне реальный, материальный ущерб.

5. Еще один важный вывод. Актор становится восприимчивым к гой или иной идеальной реальности в том случае, если он уже принял часть этой реальности в собственную ментальность до встречи с актором. В случае с Вороной эго выражено в глаголе «позадума- лась». О чем можно думать, когда сыр уже во рту. Значит, Вороне мало иметь сыр. Вместо того, чтобы его съесть, она думает о чем-то даже более значимом, чем имеющийся сыр. Лесть Лисы, которую принимает Ворона, доказывает, что Ворона уже в определенной степени жаждала прославиться и лесть пала на благодатную почву.

Соответственно, можно говорить о существовании изначального желаемого акторами контекста для гой или иной ситуации взаимодействия. Для Вороны таким контекстом является желание получения похвалы. Для Лисы — роль льстеца. Этот контекст, как и в нашем анализе, может быть реконструирован непосредственно из логики взаимодействия акторов в конкретной ситуации. У Крылова этот контекст часто присутствует в определенной степени в морали басен. Но он может быть уточнен и конкретизирован уже в анализе поведения самих акторов в процессе их взаимодействия.

Можно предположить, что таких базовых трансакционных контекстов у интеракторов сравнительно немного и те или иные ситуации есть конкретизация или комбинаторика этих контекстов. Это часто проявляется как иллюстрация выражения «Наступать на одни и те же грабли». Для разрешения многих социальных проблем очень важно выявлять инварианты и константы таких контекстов, чтобы разрушать встречаемые иллюзии у акторов, что они больше не повторяют прошлых ошибок.

6. Социально-экологическая значимость ситуаций взаимодействия заключается в достижении «консенсуса» идеальной и физической реальности как соответствующего изначально двойственной природе человека, объединяющей в себе физическую и идеальную субстанцию. Если один из акторов ориентирован в большей мере на идеальную реальность, то другой актор — на физическую реальность и таким образом продуктом их взаимодействия становится новое сочетание физического и идеального, «снимающего» возможный изначальный экологически опасный перекос у кого-либо из акторов в сторону идеального или физического, опасный, прежде всего, для благополучия и безопасности кого-либо из акторов. Это происходит в случаях потери каким-либо из акторов «чувства реальности» или «чувства идеальности».

В приводимом примере Вороне, потерявшей чувство реальности «помогает» его обрести Лиса, преследуя свои реальные интересы. Причем, если изначально Ворона владела физической реальностью (сыр), а Лиса только идеальной (желаемым сыром), то затем они поменялись местами. А реальное последствие басни для обоих персонажей заключается в еще одной смене владельцев (уже третьей в этой басне) реальностей. Лиса, съев сыр, становится владельцем новой идеальной реальности (усовершенствованной моделью поведения лести), а Ворона владельцем новой физической реальности (реальности самой себя как физического носителя глупости).

Теперь рассмотрим более подробно социальное поведение Вороны в аспекте значимости его в качестве «жизненного урока».

Ворона изначально ориентирована на получение удовольствия от реальности без вкладывания специальных усилий для получения этого удовольствия. Образ Вороны, как и образ Лисы, является «говорящим» и ассоциируется с образом жизни, при котором жизненные блага приобретаются стихийно; чаще подбирается то, что «плохо лежит» («Вороне где-то бог послал кусочек сыру»).

Выбор Вороной «вторичной» (ориентированной на окружающих) модели социального поведения «подсовывается» ей Лисой. Это — уход от реальности, «фантазирование». Лиса как опытный психолог поняла, что Ворона с охотой примет эту модель поведения, потому что вместо потребления полученного реального блага («сыра») Ворона «позадумалась, а сыр во рту держала». В басне показан своеобразный «мутант» — мечтающая Ворона, впоследствии возомнившая себя певицой. Это «мутирование» достаточно поучительно. Ворона перед встречей с Лисой, как уже отмечалось, функционирует в исходной координате социального действия как «физически-идеальном пространстве», связанном с ощущением психологического комфорта от сознания потенциальной возможности употребления сыра и осознания высоты своего положения («На ель Ворона взгромоздясь»). Затем ее сознание («позадумалась») движется в сторону определенной координаты,— в «идеальное время» (мечты, фантазии). Но пока эго движение еще не пришло к своему завершению.

Поведение Вороны и до этой ситуации не отличалось особым целенаправленным практицизмом. Сыр ей «Бог послал». Эго отсутствие практицизма усиливается стремлением к замене сыра как реальной «материальной» ценности ценностью эфемерной, иллюзорной («карьерой певицы»). Результат — полная потеря чувства реальности и трезвой самооценки.

Социальное поведение Вороны позволяет также сделать ряд определенных «жизнестроительных» выводов.

  • (.Сохранение стремления к комфорту, «легкой жизни» несовместимо с реальным служением искусству, да и вообще со служением другим. Если это служение рассматривается как продолжение «комфортности», удовольствия и г.д., го оно неизбежно перерождается в имитацию, не замечаемое самим актором. Цена этого заблуждения — потеря актором даже уже имеющихся материальных благ и преимуществ.
  • 2.Ситуация лести может успешно развиваться там, где актор не умеет ценить уже имеющиеся у него блага и преимущества; относится к ним как к самим собой разумеющимся, даже если они достались случайно, неожиданно. То, что достается без собственных усилий, не ценится и возникает иллюзия существования другой, придуманной реальности, где актора ждет успех от собственных усилий. Но поскольку этого опыта усилий нет, то актор остается вечно в проигрыше — он не ценит (и потому легко теряет) то, что имеет и не ценит опыт особых усилий для достижения новых достижений, потому что не считает необходимым прилагать особые усилия. Поэтому вместо успеха испытывает неудачу, поражение, унижение и пр.

3. Установка на потребительство без усилий («халявносгь») неизбежно сопровождается ожиданием «идеального» лидера, способного помочь найти «легкие пути» для приобретения благ, достижения успеха. В результате вместо «идеального» лидера приходит реальный «вдохновитель», использующий доверчивость «акгора-ге- донисга» для использования последнего в собственных интересах. Эта ситуация иллюстрируется известной поговоркой — «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке».

Ситуацию же, описанную в басне, можно квалифицировать как «Взаимоуничтожение своих ресурсов» (см. рассмотренный выше перечень ситуаций как процесса). Реальное последствие басни для обоих персонажей заключается в том, что Ворона обретает новый полезный негативный трансакционный опыт потери иллюзии умения извлекать выгоду из придуманной ситуации, из фантазий, теряя реальное материальное благо. Лиса же скорее реализует уже имеющийся трансакционный опыт обмана «лохов», обретая материальную выгоду, но лишается такого ресурса, как возможная искренняя дружба с Вороной. Таким образом, в этой, как и во многих других, поэтических баснях проявляется отмеченная еще Л. С. Выготским следующая их особенность — «один и гот же сюжег прекрасно вмещает и два противоположных нравственных суждения» (7, с. 136). Лиса, с одной стороны, является «плутовкой», с другой — «воспитателем» Вороны, выполняя соответсгвущее авторское задание (критику легковерности). Ворона же, с одной стороны, является самодовольной и глупой, с другой стороны, разоблачителем лживости льстецов (другое авторское задание).

Таким образом, полноценное взаимодействие социальных микро- и макромиров, индивидуального поведения и «большого» социума лежит в направлении поиска акторами демонстрационных моделей, которые так или иначе одобряются обществом, так или иначе легитимизируются этим обществом. Учась даже лгать «красиво» и «пристойно», акторы и в этом случае вносят свой вклад в общую нравственную культуру, в ограничение проявлений «звериного» эгоизма, асоциальной активности. Во многих случаях, таким образом, социализация может реально осуществляться (особенно для социально незрелых личностей) от изученной акторами «формы» (демонстрируемой роли) к социально и культурно значимому «содержанию» в соответствии с заданной, социально одобряемой «формой» (демонстрируемой ролью).

Конструктивное же сочетание в обществе у индивидов, отдельных социальных групп «физического» и «идеального» может основываться по сугубо эстетическому критерию соответствия содержания форме. Претензии жизненного содержания «реалистов» должны быть выражены в эстетически приемлемой форме, а эстетические требования, упоенных эстетической формой «идеалистов» должны соответствовать реальным жизненным потребностям людей, т. е. сама форма должна обретать «жизнеподобие».

Изучение же художественной литературы, как показывает анализ басни, значимо для социально-научного знания о поведении индивидов в нескольких аспектах: для выявления и гипологизации разнообразных социальных ситуаций, представленных в «очищенном» виде как реальные проблемы выживания индивидов в социуме; как некоторый «язык» описания этих ситуаций (в виде художественного языка), феноменологически еще не имеющих своего описания в научных понятиях и терминах; как некоторая демонстрация зависимостей результатов социального поведения от принятых персонажами (акторами) моделей этого поведения. Уже последующий научный, формализованный анализ этого «багажа» зависимостей может помочь исследователям выйти на уровень общих закономерностей и построения эффективных моделей социального поведения в достаточно широком круге социальных ситуаций.

Рассмотрим другую ситуацию на примере басни И. Крылова «Ларчик», ставшей основой известного крылатого выражения «А ларчик просто открывался». Сначала приведем текст самой басни.

ЛАРЧИК

Случается нередко нам И труд и мудрость видеть там,

Где стоит только догадаться За дело просто взяться.

К кому-то принесли от мастера Ларец.

Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался;

Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался.

Вот входитв комнату механики мудрец.

Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом,

Так; он и без замка;

А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;

Не смейтесь гак исподтишка!

Я отыщу секрет и Ларчик вам открою:

В механике и я чего-нибудь да стою».

Вот за Ларец принялся он:

Вертит его со всех сторон И голову свою ломает;

То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.

Тут, глядя на него, иной Качает головой;

Те шепчутся, а те смеются меж собой.

В ушах лишь только отдается:

«Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвется.

Потел, потел, но наконец устал,

И, как открыть его, никак не догадался:

А Ларчик просто открывался.

Исходным здесь также является материальный объект — ларец. Вокруг этого объекта героем басни, пытающимся открыть ларец, выстраивается идеальная реальность по параметрам: идеальное время, идеальное пространство, идеальная энергия, идеальный объект. Идеальное время здесь — попытка открыть ларец, опираясь на опыт прошлого. Идеальное пространство — мысленное помещение ларца в другое пространство — в пространство более сложных объектов, чем данный ларец. Идеальная энергия — усилия персонажа направлены не на непосредственное открывание ларца, а на использование изощренных умений из имеющегося социально-культурного опыта. Идеальный объект — модель ларца как набора алгоритмов действий по его открыванию.

Отметим, что как и в предыдущей басне изначальный доситу- ативный контекст (в этом случае контекст «книжного» или априорного знания) задает логику поведения персонажа. Но, если Лиса использует свой опыт, сначала встраиваясь в физическое пространство Вороны, го открыватель ларца пытается наоборот изначально поместить в собственную идеальную, отвлеченную реальность конкретный физический объект. Следовательно, здесь можно зафиксировать еще одну важную закономерность социального взаимодействия — эго взаимодействие продуктивно при условии изначального встраивания акторов в физическую реальность кого-либо из акторов. В басне «Ларчик» такой реальностью является ларчик как реальный продукт деятельности другого актора (создателя ларчика), остающегося «за кадром» событий, происходящих в басне.

В басне «Ларчик» присутствует и еще одно важное иносказание — знания априори о реальном объекте не могут быть применены непосредственно для изучения феноменологии конкретного объекта, явления. Определяющей в этом знании об объекте является та задача, которая решается в связи с данным объектом. Уровень же решения конкретных задач задает и соответствующую логику поиска и применения необходимых знаний. Эта логика заключается в первоначальном поиске самых простых решений и лишь в случае затруднений акгор может обратиться к более сложным решениям, алгоритмам действий.

В этой басне особый интерес представляет мотивация действий актора. Эта мотивация связана с желанием удовлетворить свое тщеславие, продемонстрировав окружающим свои знания и умения, открыв ларец. Соответственно эта ситуация отражает распространенную тенденцию замены бесплодным знанием продуктивного и конструктивного мышления.

И сам ларец его открывателем воспринимается преимущественно как познавательная конструкция, система правил и операций с ларцом, но не как ларец сам по себе, т. е. не как самостоятельная вещь. Этот персонаж басни зависим, прежде всего, от порожденной им же и другими людьми виртуальной реальности «чистых» смыслов, оторванных от праксиса изучаемых явлений, объектов. В этой реальности нет места вещам. Они «выдавлены» из нее. За этой позицией стоит страх признать себя несостоятельным перед материально-вещной реальностью, отгораживание от реального мира.

Сам же персонаж замкнут на самолюбование и зависим от соответствующих параметров идеальной реальности, вместо того, чтобы бы владеть этими параметрами для решения реальных задач. Зависим от идеального времени — прошлого, им же зафикисрованного познавательного опыта. Зависим от идеального пространства — как желаемого пространства взаимодействия с другими через вещь (ларец) без реального «сопротивления» этой вещи воздействующему на нее. Зависим от собственной энергии тщеславия как идеальной энергии, порожденной ожиданиями зрителей, присутствующих при процессе открывания ларца. Зависим от имеющихся у него представлений о ларце как схеме, обобщенной модели объектов подобного рода. Эта зависимость есть онгологизация персонажем идеальной реальности как физической реальности. Соответственно сам физический объект (ларец) «ускользает» от персонажа, становясь для него недостижимой идеальной реальностью.

Находясь в идеальной реальности, этот персонаж проявляет максимальную импульсивность и суетливость, «торопит» действия с ларцом, «сплющивая» собственную идеальную реальность до отдельных, неогрефлексированных персонажем дискретных попыток открыть ларец. Здесь нет перехода от континуума идеальной реальности к дискретности физической реальности (конкретная реальная вещь в конкретном физическом времени и пространстве, предполагающая конкретные действия).

И Ворона, и открыватель ларца становятся жертвами собственного тщеславия, считая унизительным для себя задавать вопросы окружающему их бытию. Они ищут вместо этого готовые ответы (иногда от других персонажей типа Лисы). Между гем, процессы реального взаимодействия и сопровождающая их коммуникация начинаются с умения и желания задавать окружающему миру (включая партнеров по взаимодействию) вопросы к другим партнерам по взаимодействию.

В случае с ларцом таким косвенным партнером у персонажа по взаимодействию является изготовитель ларца. Через свой ларец он предлагает открывателю ларца задать создателю ларца, например, такой вопрос: «Этот ларец создан для того, чтобы получше спрятать то, что в нем есть и потому он ларец с «секретом» или этот ларец предназначен для удобного открывания, обнаружения его содержания?» Пытаясь ответить на оба эти вопроса, открыватель ларца тем самым признает право за создателем ларца преследовать разные цели при его изготовлении, а не те, которые выигрышны открывателю ларца (сложно открываемый ларец позволит тщеславному открывателю ларца продемонстрировать окружающим свой ум, умения. Поэтому этот тип ларца для персонажа кажется более вероятным).

Отвечая же на оба сформулированных выше вопроса, открыватель творца может тогда выбрать эффективную поведенческую стратегию, соответствующую конкретной обыденной ситуации, не превращая ее искусственно в проблемную ситуацию. Поэтому известное выражение относительно поведения в повседневной реальности «Мы сами себе создаем проблемы, которые потом же и преодолеваем» довольно часто отражает скрытую самовлюбленность актора, пытающегося самовозвыситься над обычной, обыденной реальностью, одновременно профанируя и чрезмерно банализируя последнюю. Истоки такой самовлюбленности частично затрагивались выше. Более подробный ее анализ — тема отдельного обсуждения.

Рассмотрим еще один пример эвристического потенциала парадигмы социального взаимодействия на примере басни «Петух и жемчужное зерно». Текст басни:

ПЕТУХ И ЖЕМЧУЖНОЕ ЗЕРНО

Навозну кучу разрывая.

Петух нашел Жемчужное зерно И говорит: «Куда оно?

Какая вещь пустая!

Не глупо ль, что его высоко гак ценят?

А я бы, право, был гораздо боле рад Зерну Ячменному: оно столь хоть видно,

Да сытно».

Невежи судят точно гак:

В чем толку не поймут, то все у них пустяк.

Взаимодействие — взаимодействуют Петух и Жемчужное зерно. Жемчужное зерно есть условный заменитель ценителя, носителя, добытчика или обработчика жемчуга. Парадигма взаимодействия в этой басне есть допущение, что Жемчужное зерно оказалось в навозной куче не случайно, ожидая встречи с Петухом. Это допущение позволяет не только объяснить поведение Петуха, но и возможности предотвращения такого рода ситуации, т. к. определенная ответственность за эту ситуацию возлагается и на Жемчужное зерно (или ее носителя) как действующего субъекта. Таким образом, есть потенциальная возможность расширить представления читателя о встречаемых причинах возникновения социальных ситуаций, подобных описываемой в басне.

Социальное взаимодействие. Исходная социальная позиция Петуха — стремление к достижению практических результатов в любой ситуации (поиск полезного даже в навозной куче). Принимаемая социальная роль в действии — эксперт любых материальных объектов с т.зр. их потенциальной практической значимости. Исходная социальная позиция Жемчужного зерна — стремление быть оцененным «любителями красоты». Принимаемая социальная роль в действии — стремление понравиться Петуху как возможному ценителю красоты через включение себя в среду, представляющую ценность для Петуха («навозная куча»).

Социальная роль Петуха, реализуемая во взаимодействии с Жемчужным зерном — моральное отрицание ценности Жемчужного зерна как того, что не может иметь непосредственную практическую значимость, быть употребленным практически (как еда). Социальная роль Жемчужною зерна, реализуемая во взаимодействии с Петухом — невольная демонстрация через обнаружение своей «несъедобности» неспособности Петуха оценить общезначимую эстетику, красоту того, что умножает красоту, а не полезность социума.

Таким образом, это социальное взаимодействие является взаи- моогрицанием акторов друг друга при невозможности какого-либо компромисса между ними.

Пространство социального взаимодействии — в центре пространства Петух; на его периферии — Жемчужное зерно. Но Жемчужное зерно и Петух взаимодействуют в одном пространстве — в реальном пространстве Петуха («навозная куча»). Поэтому идея «полезности» разыгрывается здесь как основная.

Врсми социального взаимодействии — Петух взаимодействует в реальном времени, а Жемчужное зерно — в идеальном (ожидание быть оцененным Петухом с точки зрения полезности в будущем — жемчуг является дорогой драгоценностью и имеет высокую потребительную ценность, т. е. может быть «сверхполезным»).

Энергия социального взаимодействии — биофизическая энергия Петуха направлена на поиск материального блата (разрывание навозной кучи); при взаимодействии с Жемчужным зерном эта энергия трансформируется в идеальную энергию противостояния «бесполезным» ценностям в виде их критики. Энергия у Жемчужного зерна отсутствует. Она делегируется автору басни в виде морали басни. Это — идеальная энергия обличения примитивности суждений невежд. Итог — взаимоотталкивание идеальной энергетики, ориентированной на пополнение биофизической энергии (моральное оправдание плотоядности Петуха) и овеществленной биопсихической энергии, ориентированной на пополнение социальной энергии (моральное, эстетическое удовлетворение возможного владельца жемчуга).

За счет этого взаимоотталкивания энергия каждого из акторов получает дополнительное развитие на основе отторжения энергии другого актора (невежество Петуха утверждается дальше, получая дополнительное «доказательство» никчемности чисто эстетических объектов; ценность жемчужного зерна становится еще более уникальной в глазах его возможного владельца, имея в виду невежд неспособных оценить жемчуг).

Вывод — «в одну телегу впрячь не можно Коня и трепетную Лань»; «не мечите жемчуг перед свиньями и т.д.».

Объекты социального взаимодействии. Жемчуг — «вещь» как сверхценность, в которой практическая полезность (стоимость) и эстетическая ценность едины. Петух — символ нагуралистического, узкопрагматического, самодовольного взгляда на мир. Вывод — чем выше идеальная ценность, гем она выше и практически. Соответственно разделение на идеальную и реальную полезность искусственно. Там, где оно есть, можно говорить о невежестве.

Субъекты социального взаимодействия. Петух — изначально действует как идеалист по отношению к материальным благам (ищет еду даже в навозной куче). Затем его поведение при встрече с жемчужным зерном трансформируется в реалистическую (скепсис по отношению к полезности жемчужного зерна и похвала ячменному зерну). Завершается взаимодействие идеалистическим высказыванием о том, что ячменное зерно всегда является более ценным в сравнении с жемчужным зерном, имеющим высокую реальную стоимость, позволяющую приобрести много ячменных зерен. Жемчужное зерно изначально действует как актор-идеалист, ожидающий восхищения им за его красоту со стороны ценителей. Для этого оно оказывается в навозной куче, оставаясь на идеалистической позиции — веры в то, что может понравиться любому ценителю, если будет выбрана «упаковка», внешняя форма, привычная этому ценителю. Реальное столкновение с действительностью превращает Жемчужное зерно в актора, имеющего реалистического знание об отсутствии универсальности собственной ценности в реальном социуме. Таким образом, в результате Жемчужное зерно и его ценители оказываются большими реалистами, чем Петух.

Эвристические метафоры, «нестрогие» понятия для оценки взаимодействия Петуха и Жемчужною зерна.

Жизнепользование. Петух тратит свою энергию и время на получение сиюминутных благ и не обращает внимания на ценности, обещающие еще большую выгоду, но в перспективе. Жемчужное зерно (его посланец) трагиг время и внутреннюю энергию на иллюзию возможности быть оцененным тем, для кого важны сиюминутные выгоды. Оба актора, таким образом, обладают низким уровнем жизнепользования.

Жизнеспособность. Петух занижает качество своей жизни, ставя себя в зависимость только от объектов, имеющих непосредственную материальную значимость (предельная ситуация — «мусорщик-бомж») Таким образом, он не может оценить и найти реальность, которая может сама производить материальные ценности. Жемчужное зерно также проявляет низкую жизнеспособность, пытаясь получить достойную оценку, занижая свою эстетическую ценность, оказываясь в навозной куче.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >