Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Политика arrow Внешняя политика России в условиях глобальной неопределённости
Посмотреть оригинал

СТРАТЕГИИ "УПРАВЛЯЕМОГО ХАОСА" В МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ КАК ИСТОЧНИК ГЛОБАЛЬНОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

В последнее время все большее количество российских и зарубежных экспертов отмечают, что современный мир переживает эпоху кардинальных изменений, в результате которых формируется новый миропорядок, идущий на смену классической Вестфальской системе. Эти процессы вызывают не только революционные изменения в сложившихся архитектуре и институциональном дизайне международных отношений, но и серьезные сдвиги в коллективном мировоззрении крупнейших мировых наций, реализующих свои национальные интересы в глобальном мире с помощью специальных акторов Вестфальской системы — наций-государств.

Процесс формирования нового миропорядка сопровождается возникновением новых полюсов, выступающих новыми центрами притяжения движущих сил мировой политики и составляющих острую конкуренцию американоцентричной концепции однополярного мира, на время победившей после окончания «холодной войны». Центрами этих полюсов выступают так называемые «новые гиганты» мировой политики — стремительно набирающие силу развивающиеся страны — т.н. «восходящие гиганты» мировой экономики (и политики тоже), в период глобального противостояния СССР и США находившиеся на периферии линий геополитической напряженности и основных фронтов «холодной войны».

Вместе с тем, современная политическая действительность все больше определяется нарастающей глобальной политической нестабильностью, в которую «мир перешел в результате эрозии Вестфальской системы. На фоне ее распада и хаотизации международных отношений происходит формирование нового миропорядка, основанного на принципах многополярности»[1].

С одной стороны, происходит окончательное разрушение Ялтинско- Потсдамской мировой системы, возникшей в результате победы государств антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне над германским национал-социализмом, итальянским фашизмом и японским милитаризмом, и на ее обломках формируется новый миропорядок, который различные эксперты называют то многополярным, то бесполярным.

С другой стороны, формирование нового миропорядка происходит в условиях нарастающей глобальной нестабильности и хаотизации международных отношений, в которой устойчивость политических режимов наций-государств зависит от их способности противостоять цветным революциям и технологиям «управляемого хаоса».

Складывается в целом непростая и даже в чем-то парадоксальная ситуация:

  • — с одной стороны, формирование новой многополярной системы ведет мир к порядку;
  • — с другой стороны, целым рядом государств, занимающих лидирующие позиции в мировой политике, подчеркивается важность сохранения анархичности международных отношений и отстаивается право использовать технологии «управляемого хаоса» для устранения политических режимов, не вписывающихся в новый миропорядок.

По мнению одних, многополярный мир успешно формируется; вместе с тем, по мнению их оппонентов, этот процесс сопровождается нарастанием энтропии, все более принимающей форму черной дыры, в которой может исчезнуть и сам нарождающийся миропорядок, так и не успев окончательно сформироваться. К такому результату вполне могут привести заигрывания американцев — этих «больших детей» мировой политики — с технологиями хаоса, который они наивно считают «управляемым» и который уже проявил себя в так называемых революциях «Арабской Весны».

Распад современной мировой системы, основанной на вестфальской архитектуре международных отношений, модифицированной более поздними ялтинскими и потсдамскими соглашениями, вероятно, является процессом объективным и неизбежным даже в условиях всеобщего мира и процветания: современный мир стремительно меняется, становясь более сложным и приобретая новые качества, и эти изменения становятся причиной модернизации и адаптации прежних моделей и схем международных отношений, многие из которых не выдерживают темпов развития и распадаются, давая жизнь новым системным решениям.

Повсеместно в современном мире происходит смена взглядов на ключевые вопросы и проблемы международных отношений, глобального и регионального развития; изменение и переоценка традиционных ценностей, вплоть до девальвации, включая такие фундаментальные ценности, как права и свободы демократического общества, институты демократического мира; смена парадигм эволюционного развития современного общества, в результате которой приходят альтернативные концепции и идеи, основанные на движении ко всеобщему порядку через стимулирование анархии в международных отношениях и насаждения «управляемого хаоса».

Продвигаемые по всему миру англосаксами и их последователями из числа западных стран так называемые демократические (либерально-демократические) ценности, будучи оторванными от их носителей — североамериканских англосаксов (их попросту не хватает на все страны, где они стремятся насадить демократию собственной модели), переходят в состояние свободного дрейфа (по мнению Вендта и других американских политических конструктивистов[2]), свободно проникая через границы суверенных государств и охватывая все новые территории, но при этом такой дрейф часто носит характер хаотического броуновского движения.

В ответ на настойчивые попытки принудительной демократизации и навязывания американского образа жизни сообщества, относящиеся к традиционному восточному типу и построенные по племенному, родовому и общинному принципу, активно возрождают архаичные и давно уже ушедшие в историю методы и механизмы конфликтной мобилизации, способные противостоять новым вызовам и внешним угрозам, направленным на разрушение их собственной уникальной идентичности. Принудительная демократизация восточных обществ (в Ираке, Афганистане и других странах) ведет к возрождению сильнейших общинных механизмов самозащиты, которые американцы стремятся разрушить, погружая регионы мира в «управляемый хаос» — способ, прямо противоречащий их стремлению унифицировать мир и привести его к «светлому будущему», объединив в рамках единой для всех наций и народов системы ценностей и системы институтов «демократического мира». Эта противоречивость глобальной политики США позволяет поставить на повестку дня вопрос о разумности политического курса, проводимого блоком западных стран, и присутствии (или отсутствии) в нем элементов здравого смысла — фундаментального концепта ноосферной политики.

В реальности превращение мира после окончания «холодной войны» в «монополь» с США во главе в реальности продемонстрировало не силу современной системы международных отношений, а ее слабость: в результате длительной ожесточенной борьбы мировое сообщество смогло выдвинуть всего лишь один единственный вариант развития, основанный на одном полюсе, одном «бесспорном» мировом лидере, совместившем в себе функции мирового судьи и полицейского. Эта модель, по самой своей природе противоречивая и несбалансированная, оказалась очень сильно зависимой от капризов Вашингтона и не застрахованной от ошибок слабобразованных и некомпетентных людей, случайно оказавшихся на вершине его властной пирамиды — таких, как печально знаменитый «техасский ковбой» Дж. Буш-мл., руководивший страной из собственного ранчо.

Переход к однополярности для системы международных отношений означал не прогресс, а регресс, поскольку любой просчет в политике, проводимой этим единственным мировым полюсом, должен был сразу привести к кризису всей системы, построенной на базе принципов, идеологии, интересов и ценностей, носителем которых этот полюс является. В дальнейшем это и проявилось в военных кампаниях в Афганистане и Ираке, в цветных революциях в Сирии, Ливии, Египте и в попытках силового решения проблемы с Ираном. На примере США и ее внешней политики однополярный мир показал свою системную слабость, которой тут же воспользовались новые генерации акторов, выходящих сегодня на передний план мировой политики: так называемых «акторов вне суверенитета», негосударственных участников международных отношений — субъектов публичной дипломатии и «мягкой силы».

Ослабление однополярной системы не привело к ее автоматическому преобразованию в многополярную — на это, очевидно, требовалось время, достаточное для того, чтобы наиболее активно развивающиеся акторы (нации-государства), всю «холодную войну» просидевшие на вторых и третьих ролях в тени СССР и США, обрели самостоятельность, осознали свои возможности и свою возрастающую роль в трансформации политической системы современного мира и выросли бы до уровня новых полюсов. Кроме того, необходимо понимание и отсутствие сопротивления со стороны известной всем великой державы, «оседлавшей» единственный мировой полюс.

Все перечисленное настолько замедлило чисто эволюционный (по своей природе) процесс перерождения однополярной системы в многополярную, что между этими двумя событиями возник темпоральный разрыв, который заполнили негосударственные акторы мировой политики. В результате это еще сильнее ослабило Вестфальскую систему, поскольку первенство наций-государств в осуществлении сношений между нациями и народами стало деятельно оспариваться транснациональными корпорациями, частными военными компаниями, международными гуманитарными фондами, интернациональными экстерриториальными политическими партиями (типа БААС), национально-освободительными движениями и т.д. Сегодня их роль в мировой политике и в сфере меж-

г

дународных отношений едва ли не большая, чем роль самих наций-государств.

В силу этих и множества других причин формирующаяся новая мировая система, основанная на многополярности, может вообще не сформироваться и сразу перейти в состояние «управляемого хаоса» и анархии: в условиях «управляемого хаоса» мировые полюса теряют свою роль и значение и становятся не нужными, поскольку мир хаоса построен на совершенно иных принципах, моделях и парадигмах глобального управления. Насколько вероятна такая перспектива — полной анархии — покажет время.

Парадигма многополярного мира предполагает приход в мировую политику нового мировоззрения, основанного на принципах разумной достаточности и сбалансированности глобальной политики великих держав, выступающих в роли мировых полюсов или тяготеющих к тому или иному мировому центру силы. Многополярный мир предполагает создание гибкой системы политических полюсов — центров притяжения мировой политики, соединенных между собой множеством гибких и эластичных связей. В случае деформации такой системы в результате воздействия внешнего фактора (угрозы) или разрушения одного из полюсов эти связи не разрываются, а принимают новую форму, и мировая система, основанная на архитектуре многополярности, впоследствии сравнительно легко восстанавливает свою исходную форму. Это ее принципиально отличает от концентричной системы, существовавшей в эпоху однополярного мира, когда кризис, охвативший единственный полюс, был способен разрушить всю систему, вызывая процессы распада вертикально-выстроенных связей между «мировым центром принятия политических решений» (в роли которого долгое время выступали США) и подчиненными элементами (ступенями) из числа иных акторов международных отношений, поддерживающих глобальную политику Вашингтона или вынужденных с ней мириться.

Финансовый кризис 2007 — 2009 гг. наглядно показал, насколько непрочным может стать миропорядок, опирающийся только на один полюс. В этом плане многополярная система, структурно намного более сложная и многофакторная, на практике является более гибкой по отношению к новым вызовам и угрозам и лучше исполняет функции обеспечения глобальной безопасности и стабильности, хотя и требует постоянного реформирования, модернизации и ревизии форм и механизмов выработки коллективных управленческих решений, лежащих в ее основе. Эта система является более разумно устроенной, более точно отвечающей требованиям здравого смысла, возвращающегося в мировую политику в виде ноосферного компонента, идеологии разумного устройства мира, разумной политики, «умной силы». Преимущества такой формы организации системы международных отношений вынуждены признать даже страны, традиционно придерживающиеся политики неприсоединения, лавирования между мировыми центрами силы, вступления во временные альянсы в зависимости от текущей конъюнктуры и решаемых текущих задач.

Идея многополярного мира сегодня настолько популярна, что роль новых мировых полюсов с разной степенью успешности стремятся играть сразу несколько молодых политико-экономических «гигантов новой волны» — Китай, Индия, Бразилия. России с появлением на карте мира этих новых полюсов приходится считаться не меньше, чем Соединенным Штатам, чей престиж единственной сверхдержавы они постоянно подтачивают.

В целом все новые мировые силы, претендующие на собственный полюс в формирующемся многополярном мире, относятся к России относительно дружелюбно. И с Индией, и с Бразилией, и с Китаем Россию связывают доверительные отношения, характеризуемые формулой «стратегического партнерства». Кроме того, все указанные страны совместно с Россией входят в объединение БРИКС, претендующее на статус международной организации.

Вместе с тем содержание и формат этого партнерства заметно различаются в зависимости от выбора партнера. Так, наиболее активно отношения стратегического партнерства развиваются у России с Китаем; с Индией эти же отношения по темпам и уровню развития заметно уступают российско-китайским, сталкиваясь с многочисленными трудностями в понимании взаимных прав и обязанностей партнеров в этом процессе; а с Бразилией Россия развивает особый формат отношений, в котором обе страны стремятся выступать с консолидированной позицией при формировании международной повестки дня, в том числе ООН, а на региональном уровне задействовать формат БРИКС для ограничения проникновения и влияния нерегиональных игроков в регион, образованный территориями и зонами влияния пятерки государств, входящих в данное объединение. Это в целом позволяет России противостоять волне «управляемого хаоса», выстроив союзнические отношения с другими формирующимися полюсами новой мировой системы, проводящими собственную внешнюю политику, альтернативную политике Вашингтона.

Важно отметить, что в условиях формирования новой многополярности все чаще основным аргументом при выборе того или иного варианта дизайна международных отношений выступает не принцип политической целесообразности, столь любимый и практикуемый американскими неореалистами, а принцип разумности, гармонии материального и духовного (ценностного) мира. Любопытно, что многие из этих идей, не потерявших своей актуальности почти за сто лет, можно найти в работах В.И. Вернадского, посвященных ноосферному принципу организации общества[3]. Формируемый ими нравственно-идеологический фундамент становится чрезвычайно востребованным в современном обществе либерально-демократического типа, переживающем затяжной финансовый, экономический и духовно-нравственный кризис.

В последнее время ведущие американские, западноевропейские и российские ученые и эксперты все чаще обращают внимание на то, какими именно инструментами создается новый мировой порядок, как формируется его архитектура, проектируется институциональный дизайн, внедряются в сознание граждан новые концепты общемировой идеологии. Очевидно, что прямое силовое принуждение, осуществляемое одними государствами в отношении других, или коллективное принуждение, осуществляемое уполномоченными государствами-агентами в соответствии с мандатом, выбранным Советом Безопасности ООН, т.е. излюбленная американская «жесткая сила» уже не может служить основным инструментом эволюционных и революционных изменений, поскольку в условиях стремительно усложняющейся архитектуры международных отношений эффективным может быть только тот инструмент, который способен воздействовать на эту систему, не разрушая ее структуры и не нарушая связей между ее элементами.

«Жесткая сила» таким инструментом в силу ряда причин быть не может: она слишком прямолинейна, не учитывает «местные нюансы» (т.е. культурно-цивилизационное многообразие тех социальных сред, в которых происходит формирование тех или иных элементов и конфигураций новой системы международных отношений) и не может обеспечить результат, который бы сохранялся неизменным в течение длительного времени и в условиях отсутствия постоянной силовой поддержки.

Политический прагматизм, исповедуемый американскими неореалистами, на деле оборачивается процессом базарного торга, в котором разумные основания тех или иных решений нередко сознательно отметаются либо игнорируются в угоду частным интересам и сиюминутным выгодам. В этих условиях на передний план выдвигается такой инструмент политического воздействия и движущая сила социально-политических преобразований современного мира, как «мягкая сила». Этот инструмент базируется не на силовом факторе, а на технологиях «мягкого» информационно-психологического воздействия на индивидуальное сознание граждан и на коллективное (массовое) сознание общества на уровне отдельных стран, наций и международного сообщества в целом.

Термин «мягкая сила» активно обсуждается уже более двадцати лет, с момента его введения Дж. Наем[4]. Можно согласиться с мнением А.В. Будаева в том, в трактовке Дж. Ная и его последователей-неолибе- ралов «мягкая сила» — это способность управлять политическим сознанием и поведением соперников путем воздействия на их системы ценностей, мировоззрение и культурно-цивилизационные архетипы[1]. Можно утверждать, что концепция «мягкой силы» стала одной из наиболее популярных и в международно-политическом дискурсе, и в практике борьбы за власть и влияние на международной арене.

Инструменты и технологии «мягкой силы» осуществляют управление массовым сознанием и поведением различных слоев общества, политических элит и групп интересов, воздействуя на их системы ценностей, внедряя в сознание собственные ценности (например, ценности демократического мира) и соответствующие им императивы политического поведения. Их действие в условиях формирования многополярного мира и эрозии Вестфальской системы оказывается чрезвычайно эффективным: в тех ситуациях, когда система международных отношений и действующие в ее структуре механизмы обеспечения международной безопасности блокируют попытки отдельных великих (и не очень) держав утвердить свои интересы с помощью «жесткой силы», «мягкая сила» без труда преодолевает эти барьеры и проникает до конечной цели поражения — психики человека, обеспечивая его добровольную подчиняемость и послушное следование директивам, поступающим со стороны архитекторов и сценаристов «мягкой силы». Все это вызывает протест цивилизованной части общества, которая выступает за такое глобальное управление, в котором решающую роль играл бы коллективный человеческий разум, ноосферный фактор, разумный уклад жизни, а не технологии манипулирования сознанием.

Россия при этом не является исключением: в современном российском обществе также набирает популярность концепция «мягкой силы», которой, однако, российская сторона дает собственное прочтение и интерпретацию. В нормативно-правовом аспекте российское определение

«мягкой силы» впервые появилось в новой редакции Концепции внешней политики России в феврале 2013 года. В ней говорится, что «мягкая сила» — это «комплексный инструментарий решения внешнеполитических задач с опорой на возможности гражданского общества, информационно-коммуникационные, гуманитарные и другие альтернативные классической дипломатии методы и технологии»[6]. Ее появление (означающее фактически институализацию данного термина) в новой российской Концепции внешней политики не случайно — уже невозможно игнорировать тот факт, что в современном мире «мягкая сила» становится одним из ключевых факторов и инструментов формирования международных отношений на всех уровнях мировой политической системы — от глобального до регионального и местного.

Более того, все чаще звучит мнение, что «мягкая сила» является органическим атрибутом великих держав; государства, играющие в мировой политике второстепенные роли, собственным ресурсом такой силы, как правило, не обладают. Наличие «мягкой силы» выступает своеобразным маркером того, что ее источник — то или иное государство — стоит на пороге превращения в глобальную державу, имеющую глобальные интересы в различных регионах мира и готовую проводить глобальную внешнюю политику.

Именно таким критериям сегодня, по мнению А.В. Будаева, генерального консула Российской Федерации в Рио-де-Жанейро, отвечает Бразилия, активно формирующая собственный формат «мягкой силы», отличный от североамериканского, и не менее активно его реализующая в отношениях с другими странами, в том числе с Россией[7].

Появление в главных внешнеполитических документах России термина «мягкая сила» свидетельствует о том, что Россия намерена активно включиться в глобальные процессы формирования нового миропорядка, используя собственную модель «мягкого» политического воздействия. Вместе с тем нельзя не отметить, что российское определение «мягкой силы», приведенное в новой редакции Концепции внешней политики России 2013 года, во многом совпадает с классическим американским определением публичной дипломатии.

Так, по мнению Э. Джуиллиона (1967), публичная дипломатия — это «отношения между государствами, которые не задействуют традиционные связи правительств»[8]. Случайность ли это или сделано намеренно — сегодня судить трудно. Возможно, в момент генерации данного определения ноосферу «замкнуло» и смыслы поменялись местами, дав оригинальное прочтение концепту «мягкой силы». При этом стоит отметить, что путаница в смыслах вряд ли может привести к чему-либо хорошему для страны: разумный подход к точности формулировок требует, чтобы все в мире называлось своими именами.

Если во внешней политике России сегодня понятие «мягкая сила» фактически подменено понятием американской публичной дипломатии, то именно публичная дипломатия и будет в России развиваться, а собственный формат «мягкой силы» так и не сформируется. Между тем публичная дипломатия не может заменить «мягкую силу», поскольку публичная дипломатия — всего лишь проводник «мягкой силы», канал доведения «мягкого силового» воздействия до целевых аудиторий, и не более того. Все это становится ясным, если подходить к анализу российской концепции «мягкой силы» (точнее, формирующихся сегодня основ этой концепции) с позиций ноосферной теории В.И Вернадского. Таким образом, именно разумный подход к российской «мягкой силе» позволяет правильно расставить акценты в тех процессах, которые сопровождают институализацию «мягкой силы» в российском внешнеполитическом пространстве.

В то же время в США споры вокруг роли «мягкой силы» в формировании и реализации внешней политики государства постепенно сходят на нет — «мягкая сила» в американском политическом дискурсе давно уже вытеснена новым концептом «умной силы», «smart power». По мнению американских ученых и исследователей, «умная сила» — это инструментарий внешнеполитического воздействия, предусматривающий разумное (почти на фундаменте ноосферного учения, проникшего и на Запад) сочетание ресурсов и инструментов «мягкой» и «жесткой силы». В упрощенном понимании она представляет собой комбинацию (а, точнее, симбиоз) двух более ранних форм инструментального воздействия на глобальные политические процессы — «жесткой» и «мягкой силы». Объединяющим началом для использования этого арсенала (набора) инструментов политического воздействия является фактор разума, выбирающий из набора «жестких» и «мягких» инструментов тот, который в наибольшей степени соответствует текущей политической ситуации и решаемым в этих условиях задачам. Тем самым снимается извечная противоречивость и непоследовательность американской внешней политики, так хорошо проявившаяся в Ираке и Афганистане, в Центральной Азии[9], причиной которой является конфликт интересов и ценностей, реализма и либерализма (в их последних версиях). При этом инструментарий «мягкой» и «жесткой силы» в «умном» подходе, по мнению ряда ученых, используется американцами в различных сочетаниях, разнообразных комбинированных схемах, а выбор «жесткого» или «мягкого» инструментария зависит от того, сколько времени отведено для решения той или иной внешнеполитической задачи.

Так, если необходимо получить конкретный результат в данной точке политического процесса, «здесь и сейчас», то нет ничего эффективнее «жесткой силы», основанной на прямом, открытом силовом принуждении, с широким применением военных методов и способов «убеждения» оппонентов. Однако результаты, достигаемые с помощью «жесткой силы», недолговечны; их сохранение нуждается в постоянной силовой поддержке, постоянном внешнем давлении на общества, «вставшие на путь демократии», решительном силовом подавлении оппозиции. Как только такое внешнее давление будет снято, ситуация сразу же вернется к исходной точке политического процесса, в которой произошло внешнее вмешательство иностранного государства в форме «жесткой силы». Примером такой ситуации можно назвать Афганистан, Ирак (с его нынешним шиитским правительством, выражающим дружеские чувства по отношению к Ирану).

Если же время для подготовки внешнеполитической операции имеется, США используют «мягкую силу», которая требует для подготовки к операции много времени, но при этом дает результаты, которые сохраняются неизменными в течение не менее длительного времени даже в том случае, если в регионе нет военных контингентов Соединенных Штатов, т.е. являются устойчивыми. Примером таких результатов применения англосаксонской «мягкой силы» являются некоторые политические режимы и их лидеры на пространстве СНГ и в Грузии, пришедшие к власти в результате так называемых цветных революций, которые являются на сегодняшний день наиболее ярким воплощением организационных технологий «мягкой силы».

В качестве основной движущей силы «умного» воздействия выступает интеллектуальный подход к решению стратегических задач — как военных, так и политических, а кадры для «умной силы» американцы черпают в классической университетской среде[10]. Вместе с тем ноосфер- ный компонент североамериканской «умной силы» объективно ограничен англосаксонским культурно-цивилизационным сектором всеобщего знания, англосаксонской парадигмой и либерально-демократическим мировоззрением. Как показывают результаты внешней политики США в Азии, Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, где американцы так и не добились создания подлинно демократического общества (например, в Афганистане), англосаксонское мировоззрение не может служить универсальной платформой для современных общественных формаций, требующих индивидуального подхода, основанного на знаниях и принципах разумной жизни. Более того, американский подход к формированию нового миропорядка несет в себе технологии трансформации политического пространства и демонтажа политических режимов, не вписывающихся в американскую модель демократии, которые разрушают но- осферную оболочку человеческой цивилизации, о которой так часто упоминал в своих работах выдающийся ученый В.И. Вернадский. Речь, конечно же, идет о нарастающей хаотизации международных отношений, и без того склонных к анархичности в силу эгоистического поведения акторов и применения в интересах выстраивания нового мирового порядка англосаксонских технологий так называемого «управляемого хаоса».

И действительно, формирование нового многополярного мира сопровождается не столько повышением уровня мирового порядка, формализацией международных отношений и ростом структурированности современного мирового сообщества, сколько нарастанием глобальной политической нестабильности, множественностью международных конфликтов (как давно существующих, так и совершенно новых, проявляющих себя в целом спектре неизвестных раннее форм и оттенков) и политическим хаосом, охватывающим целые регионы по мере того, как по ним проходит волна цветных революций. Именно эти признаки мы имели возможность наблюдать в 2011 — 2013 гг. в Северной Африке и на Ближнем Востоке, в цепочке государственных переворотов, получивших общее название «Арабской весны». То, что революции «Арабской Весны» представляют собой англосаксонские цветные революции, адаптированные под культурно-цивилизационную среду и условия традиционных восточных обществ, сегодня уже мало кем подвергается сомнению. Многие видят в этих псевдореволюциях ярко выраженный американский след, проступающий в использовании арабскими революционерами классических шаблонов, схем и сценариев цветных революций — новейших технологий демонтажа политических режимов, разработанных американцами и имеющих характерные признаки, без труда выявляемые включенными наблюдателями.

В мировой истории проблемы, связанные с демонтажем политических режимов, возникали всегда. Но прежде инструментами этого демонтажа выступали в основном силовые методы в их классическом понимании, применявшиеся в ходе вооруженных переворотов, локальных вооруженных конфликтов, гражданских войн и военных интервенций. И мировое сообщество сумело выработать действенные методы противодействия этой угрозе и создать эффективные механизмы политического регулирования этих процессов, в том числе на международном уровне: кто бы и как бы ни критиковал ООН, эта организация действует, и ее потенциал и возможности по управлению политической стабильностью и урегулированию международных конфликтов даже в условиях распада Вестфальской системы далеко не исчерпаны. Острота проблемы, связанная с угрозой вооруженных переворотов в различных странах мира, не перестает быть актуальной и не снимается с повестки дня, но в целом для мирового сообщества эта категория угроз является знакомой, и мировое сообщество знает, как на нее реагировать.

Вместе с тем, сегодня мир меняется, и на смену технологиям вооруженных переворотов приходят более тонкие технологии цветных революций, которые умело маскируются под истинные революционные движения и практически не встречают сопротивления со стороны как стран с вполне уже сложившейся демократией, так и государств восточного типа, сохранивших традиционный жизненный уклад. Повторение сценария цветных революций в Украине вызывает обоснованную тревогу, поскольку возникает и крепнет уверенность в том, что Украина — далеко не конечный пункт этого сценария, а разменная карта в той геополитической игре, в которой главный удар американских режиссеров цветных революций может быть направлен на Россию, Китай и Казахстан.

Причины возросшего внимания к цветным революциям кроются в том, что в течение последних трех лет в целом ряде государств, с вполне устойчивыми политическими режимами, произошли государственные перевороты, приведшие к полному или частичному демонтажу политических режимов, долгие годы успешно сопротивлявшихся с внешними и внутренними врагами: так, египетский, тунисский, сирийский и ливийский режимы успешно противостояли исламизму.

При этом в сценариях смены политических режимов в этих странах наблюдается поразительное сходство, в котором можно усмотреть многократное повторение одного и того же шаблона или организационной схемы, в которой угадываются общие черты так называемых бархатных революций, уничтоживших коммунистические режимы в странах восточной Европы после распада СССР.

Такое совпадение вряд ли можно назвать случайным, поскольку вероятность точного совпадения сценариев смены политических режимов в странах, заметно различающихся и по уровню политической организации власти, и по уровню социально-экономического развития, и по спектру нерешенных проблем, сравнительно (если не сказать ничтожно) мала.

В этом плане Сирия и Ливия кардинально отличаются от Украины и Грузии, однако, несложно отметить, что революция 2014 года в Украине (получившая название евромайдана) в точности совпадает со сценарием революции Арабской Весны в Египте, вплоть до стиля поведения противоборствующих сторон.

Все это может свидетельствовать о том, что на примере различных стран и регионов мы имеем дело с одним и тем же явлением — результатом применения технологий цветных революций. Однако, несмотря на яркое брендовое название, ничего революционного в них нет.

Даже западные СМИ сегодня отмечают, что цветные революции, которые они называют технологиями проведения операций по экспорту демократии через акции гражданского неповиновения, настолько отточены, что их методы превратились в руководство по смене политических режимов[11].

Цветные революции — это технологии осуществления государственных переворотов и внешнего управления политической ситуацией в стране в условиях искусственно созданной политической нестабильности, в которых давление на власть осуществляется в форме политического шантажа с использованием в качестве инструмента шантажа молодежного протестного движения.

Несмотря на существенные различия государств, в которых они вспыхивают, между собой (в геополитическом, социальном, экономическом плане и международном положении) все они укладываются в одну и ту же организационную схему, предполагающую организацию по шаблону молодежного протестного движения, преобразования его в политическую толпу и использование этой силы против действующей власти в качестве инструмента политического шантажа. Это прямо указывает на то, что цветные революции в принципе не могут быть реализацией объективных надежд и стремлений большинства населения.

Цель любой цветной революции — осуществление государственного переворота, т.е. захват и удержание власти насильственным путем.

Объектом цветной революции выступают власть и властные отношения, предметом — политический режим.

У цветных революций есть необходимое и достаточное условия их успешной реализации.

Необходимое условие осуществления цветной революции — наличие политической нестабильности в стране, сопровождающейся кризисом действующей власти. Если политическая ситуация в стране стабильна, ее нужно искусственно дестабилизировать.

Достаточное условие — наличие специально организованного (по особой сетевой форме) молодежного протестного движения.

Отличительные черты цветных революций:

  • — воздействие на власть осуществляется в особой форме — форме политического шантажа;
  • — основным инструментом воздействия на власть выступает молодежное протестное движение.

Цветные революции только внешне напоминают настоящие революционные движения — в отличие от революций настоящих, вызванных объективным развитием исторического процесса, цветные революции — это технологии, успешно маскирующиеся под стихийные процессы. Они отличаются почти театральным уровнем драматургии, который западные политологи старательно пытаются выдать за самопроизвольное и стихийное проявление воли народа, внезапно решившего вернуть себе право управлять собственной страной.

В основе технологического сценария цветной революции лежит англосаксонская (североамериканская) идеология демократизации, предполагающая экспорт демократии, демократических институтов и ценностей в сопредельные страны[12]. Технологии цветных революций на практике умеют применять только их авторы и разработчики — англосаксы. В любой стране, где начала разворачиваться цветная революция, следует искать северомериканский след.

В основе объяснения причин цветных революций лежат две версии: версия о стихийности и версия об инсценированности цветных революций (о случайности и не случайности). Обе версии имеют право на существование и не являются бесспорными.

Сторонники стихийности цветных революций настаивают на том, что причиной революций являются объективные социальные противоречия, которые находят свое проявление в формах народных бунтов и массового протеста «угнетенного» населения. В качестве таких причин называют нищету, усталость от режимов, тягу к демократическим переменам, демографическую ситуацию.

Между тем, при детальном рассмотрении социально-политической ситуации в практически любой стране, в которой произошла цветная революция, нередко выясняется, что существующие в ней противоречия и социальные разрывы, хотя и стали катализатором последующих событий, не были их основной и единственной причиной.

Например, в Египте до цветной революции существовали так называемые дотации на лепешки, обеспечивающие доступность основного продукта — хлебных лепешек для беднейших слоев населения, а в трущобах Каира на крыше каждой хижины можно увидеть тарелку спутникового телевидения; в Ливии граждане страны получали природную ренту (и массу других выплат), которая была настолько велика, что население совсем перестало работать и возложило обязанность трудиться на приезжих гастарбайтеров из того же Египта и других африканских стран; уровень жизни в Тунисе — самом демократическом из всех авторитарных стран Африки — вплотную приближался к Южной Франции (Провансу и Лангедоку), а Южную Италию даже превосходил; одной из причин всплеска протестных движений в Сирии стало то, что Асад решил (без какого-либо давления) смягчить авторитарность режима и начал проводить либеральные преобразования, которыми тут же воспользовались исламисты и их покровители из США, и т.д.

Сторонники инсценированности цветных революций указывают на многократную повторяемость сценария (демократического шаблона) этих революций в различных странах мира, очень сильно различающихся как по особенностям государственного строя, так и по характеру социально-политических проблем. Они утверждают, что все цветные революции сделаны «под копирку», а вероятность повторения одного и того же события по одной и той же схеме в природе ничтожно мала. На основании этих выводов сторонники инсценированности цветных революций указывают на ряд признаков, по которым в любом внешне стихийном народном бунте можно установить цветную революцию.

У каждой цветной революции есть свои признаки, которые выдают в ней технологию.

Во-первых, это особый внешнеполитический почерк англосаксов, их отличительный стиль работы.

Во-вторых, это строгое соответствие плана любой революции базовому шаблону (или сценарию) — все цветные революции развиваются по одному и тому же сценарию, использующего одну шаблонную схему.

В-третьих, это то, каким образом организуется и как используется молодежное протестное движение, которым управляют с помощью технологий рефлексивного управления (они также являются американским изобретением).

В-четвертых, есть определенные повторяющиеся особенности в подборе и выдвижении революционных лидеров.

В-пятых, в некоторых цветных революциях начисто отсутствует революционная идеология, что позволяет распознать в них подделку. Связано это с тем, что американцы — авторы цветных революций — не всегда понимают менталитет и психологию народа, которым они хотят принести «ценности истинной демократии», и не могут предложить им идеологию, которая будет органично принята всеми слоями общества.

Цветные революции часто называют технологиями, или инструментами, «мягкой силы», понимаемой в том ракурсе, который дал для данного термина Дж. Най[13]. Этот подход, основанный на принципе аналогии (внешне цветные революции — это несиловые технологии смены политических режимов), не совсем точен и часто вводит в заблуждение, заставляя считать цветные революции более мягкой и поэтому более прогрессивной и менее социально опасной формой воздействия на авторитарные режимы. Тем самым разворачивается кампания по пропаганде цветных революций в пику любым формам собственно вооруженных переворотов.

На наш взгляд, трудно определить, что на самом деле является более опасным явлением для международной безопасности в целом: цветные революции или локальные вооруженные конфликты; и современный Ближний Восток, погруженный цветными революциями в «управляемый хаос», является полным тому подтверждением. И все же представляется довольно очевидным, что современные цветные революции по своей природе — это не форма проявления «мягкой силы». Цветные революции — это не что иное, как организационная форма осуществления государственного шантажа (т.е. шантажа, объектом которого является независимое и суверенное государство), маскирующегося под легендой и лозунгами национальной революции.

Цветные революции — не «мягкая сила»; это инструменты взлома демократических режимов переходного типа, скопированных с англосаксонских образцов не западными странами, которые имеют признаки ими- тационности. Можно утверждать, что американцы не только создали модель демократического устройства государства, ориентированную «на экспорт», но и позаботились о создании специальных инструментов, предназначенных для ее слома и демонтажа, если в этом вдруг возникнет необходимость. В современном мире такими инструментами, играющими роль своеобразных отмычек для взлома политических режимов западного либерального типа, являются технологии цветных революций.

Отдельное внимание заслуживают вопросы, связанные с опасностью перерастания цветной революции в гражданскую войну или международный конфликт, протекающий в фазе вооруженного противостояния. Цветные революции используют фактор военной силы как сервисную функцию, к которой их сценаристы и технологи прибегают в случае крайней необходимости. Военная сила для цветных революций не является основным инструментом, ее использование носит скорее вынужденный и побочный характер. Тем не менее нельзя не обратить внимание на тот факт, что современные цветные революции действительно создают условия и поводы для последующей военной интервенции.

Модель, лежащая в основе цветной революции, одна — это создание протестного движения, превращение его в политическую толпу и направление ее агрессии на действующую власть с целью заставить ее добровольно уйти с государственных постов и отказаться от управления страной. Такое давление на власть всегда происходит в форме шантажа, выдвижения ультиматумов под угрозой массовых погромов и — реже — физических расправ с инакомыслящими. Если власть начинает сопротивляться, цветная революция переходит в фазу вооруженного мятежа. Иногда этот мятеж сопровождается вооруженной интервенцией со стороны западных стран, как это было в Ливии, и, возможно, будет в Сирии.

Модель цветной революции состоит из пяти основных этапов, или фаз:

Любая цветная революция начинается с формирования в стране организованного протестного движения — основной движущей силы будущей цветной революции.

На первоначальном этапе, до открытого выступления, протестное движение формируется в виде сети, состоящей из конспиративных ячеек, каждая из которых имеет лидера и трех-четырех находящихся у него на связи активистов. Такие сети объединяют тысячи активистов, составляющих ядро будущего протестного движения. Многие из них перед тем, как стать лидерами ячеек, проходят обучение в специальных центрах, специализирующихся на вопросах содействия демократизации.

Рекрутируют активистов из молодежной среды, чрезвычайно подвижной и легко увлекаемой различными яркими призывами и лозунгами.

Сетевой принцип организации протестного движения напоминает принцип организации глобальных террористических сетей — по сути это одна организационная технология.

Из подполья эта сеть выходит на улицы крупных городов одновременно и по условному сигналу, который носит название инцидента. Таким инцидентом может стать любое событие, шокирующее общество и получившее мощный общественный резонанс. Как правило, его инициируют специально.

В революциях в Сербии (бульдозерная революция 2000), в Украине (2004) и в Грузии (2004) таким инцидентом стали результаты выборов, которые были объявлены сфальсифицированными. Революция в Тунисе (2010) — стране с авторитарным режимом — началась с самосожжения торговца на одной из центральных площадей столицы: событие, само по себе ничтожное в масштабах страны.

Очень важно, чтобы инцидент привлек внимание всего общества и стал предметом широкого обсуждения, интерпретации, нарастания всеобщего возбуждения и инициирования стихийных форм массового поведения.

После того как инцидент произошел, протестная сеть выходит из подполья на улицы, где группы активистов из ячеек становятся катализатором стихийных массовых процессов, вовлекающих все большие слои населения.

Включаются механизмы конфликтной мобилизации, одним из которых являются «твиттерные революции» — вовлечение через социальные сети.

Ячейки начинают быстро обрастать гражданами, вовлекаемыми в стихийное протестное движение, принять участие в котором их толкает в основном страх за свое будущее. Общая тревожность настроений ведет к тому, что сознание людей переходит в так называемое пограничное состояние и становится подверженным массовым паническим реакциям, всеобщей истерии, часто проявляющихся на уровне рефлексов и инстинктов. С этого момента остается только один шаг — от превращения протестных масс из сообщества протестующих в толпу.

Следующий шаг в схеме цветной революции — формирование политической толпы. Для этого выбирается достаточно большая площадь (майдан), где могли бы разместиться значительные массы народа.

Активисты ведут свой протестный электорат на такой майдан, где в ходе многочасового митинга происходит полное слияние участников в единую массу, известную в психологии как толпа. Происходит полное эмоциональное слияние отдельных личностей с толпой, в которой для идентификации «свой» — «чужой» начинает использоваться яркая «революционная» опознавательная символика.

В этих условиях на толпу воздействуют с помощью технологий воздействия на подсознание, внедряя новые ценности и императивы, пере- программируя человека. Именно такие технологии применяются в протестантских тоталитарных сектах.

Создаются условия для поддержания устойчивого существования и функционирования толпы — материальное обеспечение, палатки, горячее питание, одежда, деньги активистам, средства нападения (арматура...) и т.д. Действует хорошо организованная «служба тыла».

От имени толпы к власти выдвигаются ультимативные требования под угрозой массовых беспорядков и — реже — физического уничтожения. В том случае, если власть не выдерживает этого напора, стихия ее сметает. Если власть принимает вызов и выражает готовность сопротивляться, толпа становится основным таранным фактором удара, который наносят по власти авторы цветной революции. В дальнейшем такая революция неизбежно перерастает в мятеж, а в некоторых случаях — в гражданскую войну, сопровождающуюся военной интервенцией.

Современные события в Украине (2013—2014) также имеют отношение к цветным революциям — они в точности повторяют египетский сценарий; следовательно, можно ожидать, что цветная революция в Украине также открывает дорогу к иностранной интервенции, как это было в Ливии и, возможно, будет в Сирии.

В событиях в Украине угадываются признаки, хорошо знакомые по цветным революциям в СНГ, Грузии, Центральной Азии, в «оранжевом» безумии, охватившем Украину в 2000-х годах, а также в недавних революциях «Арабской Весны».

Сравнивая нынешнюю украинскую цветную революцию с недавними событиями на Ближнем Востоке и в Северной Африке, нельзя не отметить, что сценарий украинской революции 2014 года в точности повторяет революцию в Египте, в ходе которой был уничтожен режим

X. Мубарака, а сам египетский президент смещен со своей должности и заключен в тюрьму. Совпадений слишком много, это:

  • — и характер народных волнений, переросших в массовые беспорядки, которые выдавались за стихийные, но на самом деле таковыми не являлись;
  • — и хорошо организованное протестное движение, подкрепленное военизированными формированиями боевиков — украинских националистов, переброшенных в Киев из западных областей Украины, где они все эти годы тренировали свое боевое умение в специальных лагерях, изучая тактику сопротивления спецформированиям МВД и СБУ, а также тактику войны в городских условиях;
  • — и блокада органов власти, захват стратегических и жизненно важных объектов столичной инфраструктуры;
  • — и использование механизмов конфликтной мобилизации населения, вовлечение его в конфликт на стороне «представителей восставшего народа», разжигание ненависти к правящему режиму, широкая идеологическая обработка попавших под влияние радикалов;
  • — и масштабная информационная война;
  • — и грамотно организованное снабжение восставших всем необходимым для продолжения борьбы, включая спецсредства, одежду, питание, финансовые средства, идущие на оплату услуг наемников и провокаторов.

Но перечисленным сходства египетской и украинской революций не исчерпываются: и в том и в другом случае под прикрытием восставшего народа в вооруженную борьбу включаются организованные и хорошо вооруженные отряды мятежников: в Египте — исламисты, в Украине — западные националисты. Общественности же эта борьба, имеющая все признаки начала гражданской войны, по-прежнему преподносится как «национально-освободительное движение, развернутое восставшим народом против преступного правящего режима».

И в том, и в другом случае «восставшему народу» противостояла слабая, нерешительная и коррумпированная власть, которая боится предпринимать решительные меры, медлит перед лицом выбора, мечется между недавними союзниками, которые в новых условиях стремятся от нее дистанцироваться, делает противоречивые заявления, демонстрируя свою беспомощность и дискредитируя тем самым себя едва ли не более эффективно, чем это пытаются сделать ее противники. Именно так вел себя Мубарак: он до последнего момента верил, что США придут ему на помощь и спасут его от разыгранного ими же спектакля цветной революции, надеялся, что это всего лишь воспитательная мера. Однако его надежды не оправдались, как не оправдались и ожидания В. Януковича, что почти европейская Украина — это не дикий Египет, украинцы — не безграмотные арабы, все само собой уладится.

В. Янукович несколько лет спустя в точности повторил поведение Мубарака: несмотря на явную угрозу со стороны разрастающегося мятежа, который начинался с пустяковых по сути волнений на так называемом майдане, он ничего не сделал для того, чтобы пресечь этот переворот. Вместо того, чтобы жесткими, но справедливыми мерами навести порядок (как это сделал с «васильковой революцией» А. Лукашенко), Янукович затеял непонятную политическую игру, заигрывая то с Западом (Евросоюзом и США), то с Россией, надеясь на фоне «предназначенной ему великой роли сдерживания хаоса» в Украине получить очередные финансовые транши и от тех, и от других.

Слабость Януковича и стала причиной того, что сначала он потерял поддержку своего электората, а затем от него отвернулись и сторонники, начавшие стремительно разбегаться или просто перебегать в лагерь противника. В этих критических условиях Янукович все-таки отдал приказ о силовом подавлении майдана, но до конца его выполнить у него не хватило воли: с того момента, как мятежники подтянули на майдан незаконные вооруженные формирования националистов и стали формировать из основной массы протестующих отряды «самообороны», подавление мятежа стало возможным только ценой большой крови. На это Янукович не решился, опасаясь не столько за загубленные жизни, сколько за сохранность своих капиталов и счетов в зарубежных банках, которых его в одночасье могли лишить, признав «международным уголовным преступником».

Заигрывания Януковича с Евросоюзом также сыграли фатальную роль: ЕС сначала настаивал на том, чтобы Янукович решительно подавлял беспорядки в столице, восстанавливая законность, а когда он, наконец, начал это делать и пошли первые жертвы, ЕС тут же начал заявлять о несоблюдении прав человека и о геноциде режимом Януковича собственного народа, а также о необходимости срочно пойти на уступки мятежникам и вступить с ними в переговоры. Когда Янукович, следуя рекомендации, пошел на переговоры с мятежниками, они сочли это признанием в слабости власти и резко активизировали свои действия, вступив в фазу непримиримой вооруженной борьбы. В результате Янукович и его команда вместо того, чтобы продолжать борьбу или отвечать за свои действия, просто бежали из Киева.

Различия между Египтом и Украиной на самом деле невелики: в Египте на площадь Каира вышли арабы, в Киеве — украинские националисты и просто граждане, недовольные засильем донецкого клана. И в том, и в другом случае катализатором цветной революции стала «усталость от власти» — от режима Мубарака и от режима Януковича. К этому и пытаются апеллировать националисты, забывая о той очевидной аналогии, которая прослеживается между украинским и египетским сценариями.

В аналогичных революциях в Сирии и Ливии против правящего режима выступили исламисты, с которыми эти режимы на протяжении десятилетий вели непримиримую борьбу; в Украине в составе националистов много католиков, грекокатоликов и адептов многочисленных протестантских сект, в основном носящих тоталитарный характер и проповедующих экстремизм. И в том, и в другом случае успех переворота стал возможным только благодаря слабости и бесконечным колебаниям правящего режима, первоначально чрезвычайно самоуверенного, а затем быстро павшего духом и собственным примером давшего сигнал своим сторонникам «спасаться, кто как может». В Египте после переворота к власти пришли умеренные исламисты, в Украине власть захватили крайние националисты, что примерно одно и то же.

В течение всего времени, пока по Северной Африке и Ближнему Востоку неслось цунами цветных революций «Арабской Весны» и внимание мировой общественности было приковано к трагедии Ливии и Сирии, в России не переставали спорить, куда повернет волна цветных революций, когда будет сметен последний бастион — режим Башара Асада. То, что новые технологии реализации цветных революций, основанные на «управляемом хаосе», пройдя обкатку на арабском Востоке, этим самым Востоком не ограничатся — было для всех более или менее очевидно. Возник вопрос: для какой же страны готовится очередная мясорубка? Для Ирана, где в 2009 году почти достигла своей цели так называемая «зеленая революция»?

В качестве следующих целей цветных революций назывались государства Центральной Азии, где предыдущая модель цветных революций не смогла обеспечить стабильности марионеточных режимов, пришедших на волне цветной революции к власти; вспоминали про Беларусь, которая своей партизанщиной давно уже является сильным раздражителем для всего Запада, чем-то напоминая режим Каддафи; кое-кто упоминал Китай. Вместе с тем волна цветных революций не продолжила форматировать мусульманский Восток, а неожиданно проявилась в Украине — непосредственно у границ России. Отсюда следует очевидный вывод: цель новой волны цветных революций — не Украина и не режим Януковича, а Россия, ее суверенитет, территориальная целостность.

России, опираясь на украинский опыт, необходимо готовиться к тому, что она станет следующей в перечне мишеней англосаксонских цветных революций, обкатанных как в условиях традиционных обществ восточного типа, так и в условиях сверхцентрализованного государства, построенного по принципу «вертикали власти» и не имеющего подушки безопасности в виде гражданского общества. Стране необходима государственная концепция по противодействию цветным революциям, причем как России, так и в целом всему пространству СНГ, подкрепленная дорожной картой ее реализации. Наивно надеяться, что и на этот раз волна цветных революций обойдет Россию стороной — в политике чудес и исключений не бывает. Просто американцы долго искали подходы к России, основываясь на опыте пробной цветной революции — так называемой «революции белых ленточек». И, наконец, такой подход нашли. Украина — это не что иное, как последняя генеральная репетиция такой революции, обкатка ее на стране со сходным менталитетом, культурой и цивилизационной идентичностью.

Не секрет, что в организации протестного движения «За честные выборы» виден почерк режиссеров цветных революций, в котором наблюдаются все ее атрибуты — начиная от символики («белых ленточек») и заканчивая уровнем организации митингов и манифестаций, требующих вложения огромных финансовых средств. И совсем не случайно в Москву новым послом США именно в тот период был назначен Майкл Энтони Макфол, талантливый автор и режиссер «оранжевой революции» в Украине и «революции роз» в Грузии. Если сценарий «белой революции» в России финансировал Вашингтон, то делалось это, в первую очередь, с одной целью: если Россия будет занята собственными проблемами, ей на определенное время будет не до Ирана. Этого времени американцам должно было хватить для начала и завершения наземной операции.

В целом сценарий «революции белых ленточек» полностью соответствует классическим сценариям цветных революций в Восточной Европе и на постсоветском пространстве, за исключением одной детали: этот сценарий — усеченный, рассчитанный скорее на демонстрацию мощи, чем на реальный результат (смену режима). На это указывают прежде всего объемы финансирования, которые были выделены Госдепом США на организацию цветной революции в России: один из лидеров оппозиционеров, приехавший в 2012 году на Селигер и отрицавший какое-либо участие США в событиях на Болотной площади, в пылу полемики проговорился, что сумма, выделенная США на организацию «белых ленточек», была чуть больше суммы, потраченной на «революцию роз» в Гру- зии. Эта сумма, конечно, достаточна для Грузии или Украины, но ничтожно мала для России, в которой цветная революция будет только в том случае иметь успех, если мятеж одновременно вспыхнет в двух десятках крупнейших городов и региональных центров. Все это указывает на то, что основная задача была только попугать российскую власть и заставить ее полностью погрузиться во внутренние проблемы, на время перестав следить за международной обстановкой.

Надобность в «революции белых ленточек» у США пропала после того, как стало ясно, что наземная операция против Ирана откладывается на неопределенный срок — виной тому оказалась Сирия, с которой не удалось разобраться так же быстро, как с Ливией. После этого «революцию» в России по команде из Вашингтона свернули — американцы прагматично решили, что больше тратить на нее деньги не стоит.

Говоря о последствиях падения режима Каддафи, Д. Маккейн еще два года назад выразил мнение, что смена власти в Ливии даст сигнал и другим странам, «стремящимся к демократическим преобразованиям»: «это будет своеобразным посланием и для Башара Асада, и для Йемена, и для других диктаторов. Эхо «Арабской весны» услышат во всем мире — от России и Китая до Израиля». Таким образом, Маккейн не исключает, что следующей целью волны цветных революций будут Китай и Россия[14].

Высказывание сенатора Маккейна, несомненно, носит характер «пробного шара»; сам же он заявляет все это вполне искренне, не замечая, что им манипулируют. «Пробный шар» всегда направлен на провоцирование общественного мнения, в том числе мнения политических и военных союзников и противников США, на высказывание своего отношения к возможности такого вмешательства во внутренние дела перечисленных стран, собственных оценок реальности данного процесса. И хотя реальный политический вес Маккейна ничтожен, а одиозность его фигуры известна всем, к этому высказыванию следует относиться серьезно: такого рода прощупывание политической ситуации на предмет ее лояльности по отношению к новым целям и планам внешней экспансии США наводит на мысль, что эти планы уже разработаны и ждут своего часа. В этом смысле высказывание Маккейна следует воспринимать как сигнал, а события в Украине рассматривать как один из этапов реализации данного плана.

Ситуация, аналогичная украинской, развивается сегодня в Венесуэле. Здесь разворачивается протестное движение, имеющее все признаки классической цветной революции. Это может означать, что США, реализовав сценарий цветной революции на Украине, занялись другим союзником России — Венесуэлой. Более того, можно с уверенностью утверждать, что на этот раз США ударили волной цветных революций не по отдельно взятой стране (Украине, например) или региону, а развернули наступление сразу по нескольким стратегическим направлениям, избрав в качестве целей Украину, Киргизию и Казахстан, Венесуэлу — те страны, которые являются (Украина — до февраля 2014 года) стратегическими союзниками России.

Цветная революция в Венесуэле возможна, более того, она неизбежна. Дело в том, что авторитет и популярность Венесуэлы в латиноамериканском мире исключают грубое военное вмешательство со стороны США, как это было в Гренаде и Панаме. Поэтому в своем стремлении уничтожить завоевания Боливарианской революции и подорвать стремлении народа Венесуэлы к свободе США будут использовать «мягкую силу», «мягкие» технологии государственных переворотов, замаскированные под стихийные политические процессы и народные революции — так, как это было ими организовано в Тунисе, Ливии, Сирии. Особенно показателен пример Ливии, в которой цветная революция переросла в гражданскую войну, а последняя — в интервенцию со стороны Франции и Великобритании, к которым затем пришли на помощь и сами США. Безусловно, Венесуэла — не Ливия, и здесь американцы будут применять особый сценарий, в основе которого все равно будет лежать базовая схема, общая для всех цветных революций. Скорее всего, в Венесуэле будет применена схема, повторяющая вооруженный мятеж 2013 — 2014 гг. в Украине, начавшийся с «евромайдана».

Первый признак. Те протестные движения и демонстрации, которые сегодня происходят в крупнейших городах Венесуэлы, и есть первый признак начала цветной революции. Обратите внимание на то, что протестные демонстрации происходят в крупнейших городах одновременно — следовательно, они уже сами по себе не могут рассматриваться как стихийные, поскольку речь идет о высокой степени синхронизации действий.

Второй признак — характер освещения этих протестов западными СМИ, в котором присутствуют признаки и элементы информационной войны. Есть и другие признаки, точно указывающие не на случайность и внешнюю управляемость этих протестов.

Если это — цветная революция, то поддержка оппозиционных групп извне — обязательное условие ее успешности. Организация масштабных протестов, даже выглядящих как стихийные, стоит очень дорого. Ни одна из сил внутри страны, сочувствующая мятежникам, не располагает такими финансовыми средствами. Как правило, каналы поступления финансов в страну для организации цветной революции довольно легко выявляются финансовой разведкой.

Предварительные испытания сценария цветной революции в Венесуэле были во время избирательной кампании, когда чависты фактически проиграли (или выиграли с минимальным перевесом) во всех крупных городах, но победили в провинциальной местности.

В Венесуэле используются технологии «управляемого хаоса» — на это также указывают все имеющиеся признаки. В случае Венесуэлы «управляемый хаос» будет обязательно задействован для того, чтобы разрушить социальное единство тех, кто получил многое от мирной революции Чавеса, и для того, чтобы ослабить остальные страны латиноамериканского мира, дабы они не пришли Венесуэле на помощь.

Эволюция организационных схем и шаблонов цветных революций довольно хорошо прослеживается на примере революций «Арабской Весны». Так, у революций «Арабской Весны» есть свои особенности, отличающие их структурно и технологически от своих предшественников — цветных революций в Центральной Азии, Украине, Грузии и даже от так называемой «зеленой революции» в Иране 2009 года: к классической схеме реализации цветной революции (т.е. государственного переворота) здесь добавлены механизмы обратной связи (итерационный механизм, хорошо известный математикам) и «управляемого хаоса», позволяющие управлять политической нестабильностью не только в рамках отдельно взятой, сравнительно небольшой страны (такой, как Украина или Грузия), но и в масштабах целого региона (Ближнего Востока, Северной Африки, Центральной Азии и т.д.).

Механизм обратной связи — это специальный механизм коррекции, позволяющий в режиме реального времени выявлять и оперативно устранять недочеты в реализации схем цветных революций, модифицируя их под конкретные условия конкретной социокультурной среды. Именно такой механизм был впервые отработан в революциях «Арабской Весны», в которых государственные перевороты в странах, ставших жертвами волны «принудительной демократизации», осуществлялись не одновременно, а последовательно, по цепочке; причем в каждой последующей схеме реализации цветной революции учитывались ошибки, допущенные при осуществлении предыдущей схемы. Внедрение в технологические схемы цветных революций механизмов обратной связи, основанных на итерационных схемах, — это прямой результат их эволюционного развития, позволяющий погружать в революционные процессы уже не отдельные страны, а целые регионы.

Механизм «управляемого хаоса» — это еще один эволюционный прорыв в технологиях цветных революций, который позволяет применять «демократические схемы и шаблоны», разработанные изначально для общества западного (индивидуалистического) типа, в условиях традиционных восточных обществ, в своем исходном виде невосприимчивых к пропаганде демократических и либеральных ценностей. Для того чтобы западные, англосаксонские, технологии цветных революций заработали в такого рода социально-культурной среде, необходимо предварительно разрушить традиционную структуру общественного уклада, что и делают (причем весьма успешно) технологии «управляемого хаоса». Основная цель применения этих технологий — подготовить традиционное общество к применению технологий управления массовым политическим сознанием и массовым политическим поведением, что достигается с помощью его «атомизации», разрыва связей между отдельными личностями и общиной, внедрения в сознание граждан суррогатного индивидуализма западного типа.

Технологии «управляемого хаоса» чрезвычайно опасны: это особые технологии, которые американцы используют для «атомизации» восточных обществ — для разрушения их кланово-родовой общинной структуры и превращения в сообщество индивидуумов, испуганных личностей, потерявших поддержку рода, под защитой которого они привыкли все время находиться. Эта защита, которой обеспечивают своих членов восточные общины, стоит непреодолимым барьером на пути технологий управления сознанием, которые просто не могут пробиться к сознанию своих жертв и мишеней. В этом причина того, что классические англосаксонские технологии цветных революций, разработанные для обществ западного типа, демократических или полудемократических обществ потребления и победившего индивидуализма, оказывались неэффективными в иной культурной среде, например, в Иране. Обобщив опыт неудачной для американо-британцев «зеленой революции» в Иране 2009 года, США дополнили классические схемы цветных революций двумя важными компонентами, которые спустя каких-то два года полностью проявили себя на Арабском востоке — технологиями «управляемого хаоса» и контролируемой цепной реакции с обратной связью, реализованных американцами в революциях «Арабской весны». Сделано это для того, чтобы в условиях нарастающей политической нестабильности получить возможность управления целыми регионами — такими, как Расширенный Ближний Восток, или только Арабский Восток, включающий Ближний, Средний Восток и часть Африки.

Сама возможность управлять регионами с помощью любых, даже самых продвинутых технологий вызывает большое сомнение среди про- фессионалов-политологов и дипломатов, но американцы искренне верят в то, что такое возможно и обязательно у них получится. В своей уверенности в конечном результате они апеллируют к успешности цветных революций в Египте, Тунисе, Ливии, Йемене и ряде других стран, где насаждаемый ими политический хаос на первых этапах действительно проявлял определенные признаки управляемости. Между тем ноосфер- ный подход к анализу данной ситуации дает прогноз развития ситуации в регионах, по которым прошли своим катком цветные революции, прямо противоположный ожиданиям Соединенных Штатов: разумный подход к организации жизни и политики не допускает сочетания созидания и разрушения, а также порядка, напрямую вытекающего из нарастающего «управляемого хаоса».

Важно отметить, что строительство нового мира американцы ведут с помощью технологий, не имеющих ничего общего с инструментами созидания и заточенных только на разрушение, — технологий «управляемого хаоса», применяемых в условиях политических кризисов, уже существующей или специально созданной (искусственной) политической нестабильности. Это не случайно и имеет свое логичное объяснение: в англосаксонском понимании процесс построения демократического мира неразрывно связан с разрушением прежних структур Вестфальской системы, девальвацией ее ценностей и сознательным демонтажем институтов, таких, как ООН. Все это не очень вяжется с формальной логикой и здравым смыслом, разумным устройством жизни, к которому стремится сегодня прогрессивное человечество. Кроме того, в своем стремлении переделать мир под собственные либерально-демократические стандарты американцы используют технологии хаоса, который они по своей наивности называют «управляемым». Это, в свою очередь, позволяет усомниться в том, что в основе англосаксонской внешней политики в качестве основной платформы лежит здравый смысл, разум, принципы разумного устройства жизни наций, народностей, этносов и отдельных личностей.

Современная политика Соединенных Штатов в Афганистане, Ираке, на Ближнем Востоке и в Северной Африке, в отношении Ирана и, наконец, кризис и гражданская война в Украине очевидным образом противоречит основным принципам и законам ноосферной организации современного глобального общества. Все это выдвигает в мировую повестку дня актуальный вопрос о необходимости поиска культурно-цивилизационной и духовно-ценностной платформы, которая могла бы заменить англосаксонскую идиому глобальной демократизации в фундаменте формирующегося многополярного мира или хотя бы составить ей конкурентную альтернативу. Очевидно, что эта альтернатива в современных кризисных условиях может быть предложена только российской цивилизацией.

Анализируя «управляемый хаос» на Украине, нельзя не коснуться политики США в регионе. Президент Обама, судя по его заявлениям, весьма озабочен усилением России на южнославянском направлении и непрерывно грозит санкциями — как от имени своей страны, так и от имени ЕС. Вещая о санкциях и стремясь всеми силами убедить единую Европу в необходимости изоляции России, Обама повторяет путь еще одного исторического персонажа, амбициозная карьера которого потерпела полную катастрофу, по иронии судьбы, именно под Москвой. Имя этого персонажа — Наполеон, который, будь он жив, многое смог бы поведать Обаме о загадочной русской душе, которую кенийцу не понять. Но Обама, уже примерив на себя лавры Наполеона, вряд ли стал бы его слушать.

Политика Барака Обамы в отношении России, основанная на глобальных экономических санкциях, в точности повторяет один из проектов Наполеона — Континентальную блокаду[15], которой он надеялся поставить на колени Англию. Ведь изоляция России, на которой сегодня настаивают США, — это все та же континентальная блокада Наполеона, т.е.

идея, которая за двести лет ничуть не изменилась. Только страны в ней поменялись ролями: на месте Британской империи теперь находится Россия, а вместо императорской Франции — новый мировой гегемон США, страны ЕС в целом занимают ту же позицию: США относятся в этой игре к ЕС примерно так же, как Наполеон относился к множеству мелких германских государств, объединенных им в Рейнский союз, протектором которого он назначил, разумеется, себя. История имеет обыкновение повторяться, правда, второй раз это происходит практически всегда в виде фарса. Вот только есть одно отличие той ситуации от нынешней: Обама далеко не Наполеон, а Керри — совсем не Талейран, даже близко его нельзя с ним сравнить.

В связи с этим историческим экскурсом важно отметить, что наполеоновская Франция начала войну с Россией именно из-за Континентальной блокады, к которой Россия присоединилась, но при этом исполняла ее формально, закрывая глаза на огромную контрабандную торговлю: Англия импортировала огромные объемы русского леса, поташа, парусины, пеньки, дегтя и других видов товаров, необходимых для строительства и оснащения кораблей. Наполеон надеялся, быстро разбив русскую армию, принудить императора Александра полностью прекратить торговлю с Англией. В результате упорный Наполеон добрался до Москвы и даже ненадолго занял ее, но это не спасло его от уже надвигающейся катастрофы, жестокой и беспощадной как к самому завоевателю, так и к народам, вовлеченным им в его авантюры.

Спустя двести лет Обама, плохо изучавший историю в школе (или делавший это по американским патриотическим учебникам), спешит повторить путь Наполеона, сознательно идя на конфронтацию с Россией. Так же, как и Наполеон, Обама собирает под своим знаменем множество сателлитов, которые готовы на все ради одобрения Вашингтона: это и поляки, забывшие уроки «Волынской резни», и бандеровцы, в которых не разглядит неонацистов разве что слепой. Вместо «больших батальонов» основным ударным тараном Обамы выступают цветные революции и «управляемый хаос». Роль пушечного мяса отведена — опять-таки в полном соответствии с исторической традицией — Европейскому Союзу. Вот только к чему все это приведет? И будет ли это хорошо для самой Америки? С какой силой она столкнется, выпустив на свободу джинна цветных революций? Правильно говорят: чужая история ничему не учит.

Политическая практика сегодня убедительно свидетельствует о том, что с технологиями цветных революций и «управляемого хаоса» можно бороться. Основные принципы противодействия цветным революциям в России таковы:

  • 1. Бороться с цветными революциями, являющимися технологиями государственных переворотов, можно только с помощью технологий такого же уровня. Отдельные меры, средства и методы здесь не принесут пользы.
  • 2. Необходимо своевременно выявлять и перекрывать каналы заведения денег для организации цветных революций — цветная революция не начнется, пока в стране не будут скрыто заведены и размещены в национальных банках и фондах значительные денежные средства. Операция по их заведению в страну может начаться яза полтора-два года до реального начала революционных событий.
  • 3. Необходимо сделать так, чтобы основная ударная сила цветных революций — пассионарная и супер подвижная молодежь в возрасте от 16 до 35 лет потеряла свою подвижность и подверженность влиянию идеологии цветных революций. Добиться этого можно только вовлекая молодежь во всевозможные молодежные общественные организации и движения, в массовый спорт, и т.д. При этом опыт такой работы с молодежью, накопленный Молодой гвардией, Наши, полезен, но он слишком одно- сторонен и от цветной революции не спасет.
  • 4. Цветная революция в России может начать развиваться под лозунгами регионального сепаратизма и под руководством региональных лидеров. В этом плане надо уделить внимание проблемным регионам — Кавказу, Сибири и Дальнему Востоку, где региональная политика федерального центра в 2012-2013 гг. потерпела ряд ощутимых неудач.

Ну и, наконец, в России должна быть выработана собственная модель противодействия цветным революциям, как в самой России, так и на пространстве СНГ, в ЦА и других регионах, в которых Россия имеет свои национальные интересы. С цветными революциями бороться можно, поскольку их ход может быть предсказан и спрогнозирован заранее. Есть опыт Беларуси, которая справилась с «васильковой революцией» весьма изящным способом: ее спецслужбы не препятствовали протестующим, но отбирали у них палатки, продукты и все, необходимое для организации протестного лагеря. Есть еще пример цветной революции в Узбекистане, которая была подавлена силой оружия.

Существует система мер, которая помогает уменьшить риски возникновения цветных революций. Первый комплекс мер направлен на выявление и перекрытие финансовых потоков, идущих на финансирование протестного движения. Вторая группа мер направлена на вовлечение социальной базы протестного движения — молодежи в возрасте от 18 до 35 лет — в деятельность общественных организаций проправительственной направленности. Третья группа мер — создание в обществе «клапанов по выпуску пара», сброса напряженности, не позволяющих обществу «перегреваться» наподобие парового котла и затем выплескивать накопившуюся энергию в виде социального взрыва.

Президентом и Правительством России должна быть создана общегосударственная система противодействия цветным революциям, имеющая четкий план действий, которая затем будет востребована и другими постсоветскими странами.

Интересно, что в последних работах западных авторов (в том числе британских и французских) появляются оценки цветных революций, идущие в разрез с навязываемыми Соединенными Штатами представлениями о цветных революциях как инструментах демократизации и формирования демократического мира. Так, некоторые ученые начинают — пока еще довольно осторожно — утверждать, что ни одна из цветных революций на Ближнем Востоке и в Северной Африке не принесла процветание христианскому миру: напротив, Арабская весна всколыхнула и заставила выйти из глубокого подполья наиболее опасные, экстремистски настроенные силы, представляющие исламизм, с которыми теперь западным странам приходится иметь дело уже на официальном уровне. Арабская весна, начавшаяся под лозунгами демократизации арабского Востока, ускорила процесс отступления христианство под натиском радикального ислама, который с началом цветных революций Арабской весны многократно усилилась. Арабская весна, сделанная на деньги и с помощью американских и западноевропейских союзников, стала для Западной христианской цивилизации, и без того уже переживающей острый кризис, началом «Христианской зимы»[16]. Западное христианство сдало еще один рубеж обороны. Это заставляет серьезно задуматься о том, какую роль сегодня на самом деле играют цветные революции в мировой политике и в формировании нового миропорядка, и каким он будет, этот новый миропорядок, если волну цветных революций вовремя не остановить.

  • [1] Будаев А.В. Роль «мягкой силы» во внешней политике России (на примере российско-бразильских отношений): Автореф. дисс. ... канд. полит, наук. М.: ДА МИД РФ, 2014.
  • [2] Wendt A. Anarchy is What States Make of It: the Social Construction of Power Politics //International Organization. Vol. 46. № 2. Spring 1992. P. 391—425.
  • [3] Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. М.: Наука, 1991.
  • [4] xnNyeJ. Bound to Lead: The Changing Nature of American Power. N.Y.: Basic Books, 1991.
  • [5] Будаев А.В. Роль «мягкой силы» во внешней политике России (на примере российско-бразильских отношений): Автореф. дисс. ... канд. полит, наук. М.: ДА МИД РФ, 2014.
  • [6] Концепция внешней политики Российской Федерации //http://www.mid.rU/brp_4.nsf/0/6D84DDEDEDBF7DA644257B160051BF7F
  • [7] —. Роль «мягкой силы» во внешней политике России (на примере российско-бразильских отношений): Автореф. дисс. ... канд. полит, наук. М.: ДА МИД РФ, 2014.
  • [8] Nye J.S. Soft Power.The Means to Success in World Politics. N.Y., 2004.
  • [9] Николаев С.А. Центральная Азия в геополитике: американский вектор (1991 —2008 гг.) // Международная жизнь. 2011. № 2. С. 27—44.
  • [10] Чихарев И.А. «Умная мощь» в арсенале мировой политики // Международные процессы. 2011. № 1.
  • [11] Кара-Мурза С. Экспорт революции: Саакашвили, Ющенко... М. 2005.
  • [12] Hale Н.Е. Democracy or autocracy on the march? The colored revolutions as normal dynamics of patronal presidentialism // Communist and Post-Communist Studies. 2006. Vol. 39.№ 3. P. 305—329.
  • [13] Nye J. Soft Power: The Means to Success in World Politics. NY: Public Affairs Group,2004.
  • [14] Маккейн пророчит «арабский сценарий» России, Китаю и Израилю // MKRU.http://vvvvw.mk.ru/politics/nevvs/2011/08/24/617060-makkeyn-prorochit-quotarabskiy-stsenari-yquot-rossii-kitayu-i-izrailyu.html
  • [15] ТарлеЕ.В. Наполеон. М., 1939.
  • [16] Filiu J.-P. The Arab Revolution. Ten Lessons from the Democratic Uprising. / London:Hurst &Co. 2011. 195 p.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы