Бинарная и тернарная модели жизни в русской литературе

Исследуя миф о власти в русской литературе XIX века, мы опирались на идею Ю. М. Лотмана о существовании в русской литературе двух моделей, двух типов осознания жизни [1]. Первую модель Ю.М. Лотман называет бинарной, так как в се основе лежит христианское противопоставление ipexa и святости. Путь к добру лежит через «предельную степень зла, покаяние, преображение, воскресение и превращение в существо более высокого порядка» [2]. Бинарная модель жизни последовательна и непротиворечива, но непременно вступает в конфликт с эмпирической реальностью, гак как художник видит жизнь через призму готовой модели. Поэт в бинарной модели мыслит себя как орудие в руках Бога/ Власти/ Добра. Целью искусства в такой системе является моделирование инореальности, носящей идеальные черты, и показ путей нравственного обновления общества. Ярким примером такой попытки было создание Гоголем второго тома «Мертвых душ». В зрелом творчестве Гоголя бинарная модель жизни получила наиболее полное воплощение. Такой тип осознания жизни был характерен также для Лермонтова и Достоевского.

Тернарная модель жизни, по Лотману, включает в себя «мир добра, мир зла и мир, который не имеет однозначной моральной оценки. Мир жизни расположен между добром и злом» [3]. Центром внимания художника оказывается мир обычной жизни. Тернарная модель построена на движении мысли от реальности к модели, поэтому она полна противоречий. Тернарный или «полиглотический» (Лотман) путь постижения действительности избрали Пушкин, Толстой, Чехов. В данной модели роль художника может быть различна. Он может быть исследователем жизни, мудрым наставником царя или свободным творцом, который не желает «зависеть» ни «от царя», ни «от народа» (Пушкин).

В послеоктябрьский период характер литературного процесса определяли новые отношения между литературой и властью. Советская власть рассматривала литературу как явление партийно-государственной жизни и навязывала не свойственные ей пропагандистские и идеологические функции. Общей тенденцией советского периода можно считать стремление власти привести естественное творческое многоголосие к вынужденному монологу. Многочисленные литературные группировки, лигобъединения, салоны, явившиеся отражением множественности эстетических ориентаций, были постепенно ликвидированы. На их месте был образован Союз писателей СССР, ставший точной копией любой государственной организации. Литературный процесс должен был принять характер единого потока, регулирующегося эстетическими принципами социалистического реализма. На поверхности литературного процесса могла развиваться только эта идейно-эстетическая система, существование остальных было или насильственно прервано, или перешло в непечатное бытование.

Художник в сложившейся ситуации оказался перед выбором собственной культурной ориентации, которая охватывала все сферы бытия - от политического, литературно-эстетического до бытового поведения. Он оказался перед выбором двух полярных моделей литературного и личного бытия: либо следовать литературной традиции, либо принять новые нормы, оппозиционные прежним, элитарным. По мысли Ю.М. Лотмана, анализирующего бытовое поведение в русской литературе XIX века, «человек выбирал себе определенный тип поведения, упрощавший и возводивший к некоему идеалу его реальное, бытовое существование... такой взгляд, строя. С одной стороны, субъективную самооценку человека и организуя его поведение, а с другой - определяя восприятие его личности современниками, образовывал целостную программу личного поведения, которая в определенном смысле подсказывала характер будущих поступков и их восприятия» [4]. Так, например, М. Булгаков избрал для себя амплуа аристократа, выражавшееся как в подчеркнутом внимании к изысканной одежде, так и в извечных мечтах о благоустроенном «профессорском» быте. Амплуа, добровольно принятое на себя В. Вишневским, представляло другую крайность. Это было амплуа матроса-брагка, приходившего на репетиции своих пьес в тельняшке и с маузером. Е. Замятин выбрал амплуа еретика, сомневающегося в «новой религии» и мужественно несущего свой крест отверженного. Близким к позиции Е. Замятина было отшельничество А. Грина, который в предельно социологизиро- ванной литературной жизни 20-30-х годов создает свой собственный романтический мир.

В 30-е годы возникает потребность в амплуа официального писате- ля/поэта. Главным в программе личного поведения писателя становится преданность Государству, Партии, Сталину. Власть осознает необходимость для советской литературы крупного эпика, способного создать новый эпос и новую мифологию, и официального поэта. Роль крупного эпика заставили сыграть Горького. Роль «талантливейшего поэта советской эпохи» заслужил Маяковский ценой собственной смерти.

Социалистический реализм тем не менее нельзя рассматривать как единое и целостное эстетическое явление. Литературная реальность противостояла творческой унификации как главной составляющей политики огосударствления литературы. В рамках социалистического реализма формировались различные концепции мира и человека.

Бинарная модель мира получила дальнейшее развитие в так называемой нормативной литературе. Жесткая идеологическая ангажированность приводит к тому, что миссия литературы видится не в исследовании реальности, но в создании некой идеальной модели социального и природного мира. Литература нормативизма развивалась в жесткой системе бинарных оппозиций: Зло, воплощенное в прошлом и настоящем, и Добро, мыслимое в Будущем. Такая утопическая по своей сути концепция времени формировала отказ от реальности, девальвировала ценность человеческой личности. Чувство ненависти к реальному, настоящему миру, желание уничтожить этот несовершенный мир порождало готовность совершить любое преступление против самих основ человеческой морали. Поэт в этой художественной системе лишен творческой свободы, он выполняет социальный заказ, является Проводником воли Партии. Функция искусства в этой эстетической системе состоит не в исследовании реальных конфликтов и противоречий, а в создании модели идеального будущего. Именно будущее является единственным достойным предметом изображения. Принципиальная ориентация на гармоничное «завтра», на лишенный противоречий золотой век, существование которого обесцениваег «сегодня» и «вчера», становится основополагающей для нормативной литературы и определяет структуру произведения, конфликты, систему персонажей. Предопределенность персонажа и его судьбы фатальным образом выводит его на расписанные заранее круги классовой поляризации. Герои А. Фадеева, Ю. Либединского, Н. Островского, Ф. Гладкова, А. Серафимовича теряли черты индивидуальности, превращались в функцию своей социальной роли, в очищенный классовый субстрат.

Бинарная модель жизни по сути своей утопична. Футурологическое мироощущение, нашедшее обоснование в эстетике нормативизма, имеет глубокие корни в русской литературе. Утопизм как крайнее выражение стремления к абсолютному и идеальному многие русские философы считали чертой русского сознания. Так, Л.П. Карсавин пишет: «Русский человек не может существовать без абсолютного идеала, хотя часто с трогательной наивностью признает за таковой нечто совсем неподобное. Если он религиозен, он доходит до крайностей аскетизма, православия или ереси. Если он подменит абсолютный идеал кантовой системой, он готов выскочить в окно из пятого этажа для доказательства феноменализма внешнего мира» [5]. По мысли Л. Гумилева, футуристическое мироощущение является основой формирования ангисистемы: «Все антисистемныс идеологии и учения объединяются одной центральной установкой: они отрицают реальный мир в его сложности и многообразии во имя тех или иных абстрактных целей» [6]. Такого рода культурные феномены Л.Гумилев называет химерической культурной конструкцией, основной чертой которой является наличие «потребности уничтожить природу и культуру»

[7].

В рамках нормативисгской бинарной концепции мира представляется интересным рассмотреть послеоктябрьское творчество В. Маяковского. Сказав себе когда-то «моя революция» и, следовательно, моя власть, Маяковский взял на себя роль революционного поэта, вожака класса- гегемона и вынужден был отказаться от собственной лирической тональности, что и привело к трагическому завершению личной судьбы [8]. Желание стать частью коллектива, партии, «руки миллионопалой, сжатой в один громящий кулак», полностью меняет предмет изображения в послеоктябрьской лирике поэта. Таким предметом может стать ящик для жалоб, новая ванная, приобретенный чемодан и г.д. Поэзия максимально приближается к журналистике, лирика обретает не свойственные ей раньше функции газетного очерка, репортажа, заметки. Поэт считает нужным откликнуться на любой, самый заурядный случай из общественной жизни, будь го антиалкогольная неделя или неделя содействия развитию автомобилизма и тракторного дела. При этом Маяковский умудрялся не замечать пропасти, лежащей между официальной пропагандой - мифом и реальностью жизни нации. Великие национальные потрясения тех лет: репрессии, коллективизация, надвигающийся на деревню голод - не нашли отражения в лирике Маяковского. Свойственная бинарной модели сакрализация власти проявляется в возвеличивании Партии и ее вождей.

При всей несхожести творческих индивидуальностей бинарный художественный мир Маяковского очень близок к бинарному миру Гоголя. Концепция нового человека, созданная Гоголем во втором томе «Мертвых душ», очень близка концепции нового человека, пропагандируемой в нор- мативисгской литературе. Признавая и принимая существующий порядок вещей, Гоголь стремился не к преобразованию общества, а к преобразованию человека. «Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою... Нужно вспомнить человеку, что он не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства...» [9]. Для Гоголя грядущий Апокалипсис делал настоящее лишь подготовкой, репетицией перед Будущим, когда свершится Суд [10]. Для Маяковского и других представителей нормативизма Суд свершила революция, но настоящее также мыслится несовершенным, лишенным красоты и величия.

Будущее бинарной концепции мира, антигуманной в своей основе, показывает Е. Замятин в своей знаменитой антиутопии «Мы». Упразднение самоценности личности, сведение множественности «Я» к единому и безликому «Мы» приводит к образованию одномерного Единого Государства с верховным правителем во главе. Власть сакральна, ни одна человсческая единица не вправе оспорить ее решений. «Человекоединицы» могут лишь исполнять приказы. Подчинение себя коллективу, партии, некой всеобщей идее, пусть и несомненно гуманистической, приводит личность и общество к полному краху.

Бинарная модель мира, как нам представляется, тяготеет к коллективному, соборному сознанию, тогда как в тернарной модели художник опирается на самоценную, ценящую свою индивидуальность личность. Тернарная модель жизни в самом общем виде является воплощением западнических идей, а бинарная модель жизни продолжает допетровский, исконнорусский (славянофильский) подход к осознанию действительности.

В самом факте существования этих двух моделей содержался глубинный внутренний конфликт, сильнейшее напряжение, дававшее о себе знать в разные периоды истории русской литературы. В различии двух жизненных моделей было отражено различное понимание человеческой личности, ее места в мире, ее нрав и свобод, взаимоотношений с другими людьми и, конечно, с Властью.

Крупные художники-реалисты в послеоктябрьский период продолжали традиции дооктябрьского реализма, ориентированного на исследование действительности и мироощущения личности, погруженной в нее. Такие художественные задачи требовали воплощения в крупной романной форме. Несмотря на различие творческих концепций, исследовательское начало, реалистические принципы, ориентация на самоценную личность объединяет таких писателей, как М. Шолохов, М. Горький, Л. Пастернак.

Живая жизнь героев «Тихого Дона» не может быть втиснута в жесткие схемы классовой борьбы. Гражданская война предстает в романе как искажение естественных форм бытия. Герои романа против своей воли втянуты в трагические события русской истории, их частные судьбы оказываются вовлеченными в такие катаклизмы, в которых сгорает, испепеляется судьба отдельного человека. По сути, сюжетом эпопеи является частная судьба Григория Мелехова и история его любви к Аксинье. В бинарной модели жизни трудно представить себе такого героя, не белого и не красного, ведь «представление о том, что средний пласт - не горячий и не холодный - есть фактически 1реховный пласт» [11], глубоко лежит в исторических корнях русской культуры и связано с жесткими бинарными оппозициями. Для тернарной модели жизни этот «средний пласт», не подлежащий однозначной оценке, и есть подлинная жизнь в ее противоречиях и конфликтах.

Эти противоречия и конфликты становятся объектом изучения для М. Горького и Б. Пастернака. В центре романов «Жизнь Клима Самгина»

М. Горького и «Доктор Живаго» Б. Пастернака, как и в эпопее М. Шолохова, - конфликт личности и истории. В творчестве Горького можно наблюдать два типа взаимоотношений личности и истории: контакт и отчуждение. В многотомной эпопее «Жизнь Клима Самгина» негативное, отрицающее сознание героя стремится отделиться от исторического времени, жить вне его законов. Но помимо воли героя история втягивает его в свой оборот. Сорок лет русской истории, вместившие в себя две революции, Ходынку, события 9 января, не могли не изменить частную жизнь Клима Самгина. Для автора он остается антигероем, человеком, не сумевшим понять и принять свое время, слиться с ним. Из отношения к истории проистекает и отношение к Власти: Горький изображаег личность, всегда отчужденную от Власти, ценящую свою независимость. Герой эпопеи, живущий напряженной духовной жизнью, воплощающий в себе традиционные взгляды и ценностные ориентиры русского интеллигента, более всего ценящий свою внутреннюю независимость и суверенность, недвусмысленно осуждается автором. Не находят контакта с эпохой и такие герои Горького, как Матвей Кожемякин, представители последнего вырождающегося поколения Артамоновых. Людям, заблудившимся на перекрестках русской истории, Горький противопоставляет людей, способных к взаимодействию со своей эпохой, к интенсивному внутреннему росту. Таковы Павел Власов и Пелагея Ниловна, гаков Алеша Пешков, герой автобиографической трилогии. Они распахнуты навстречу времени, вбирают его в себя. Произведения Горького, изображающие контакт героя с историческим временем, тяготеют к бинарной модели. Тс произведения, где герой Горького существует как бы вне времени, можно отнести к тернарной модели жизни, в которой плюсы и минусы расставить трудно.

Последнее произведение Горького - «Жизнь Клима Самгина» - несет в себе печальное заключение о невозможности обретения личностной свободы в трагических условиях русской истории XX века. Роман Б.Пастернака «Доктор Живаго», написанный уже в середине века, звучит явной антитезой эпопеи Горького. Роман Пастернака утверждает право личности на суверенитет вне зависимости от того, кто на нее покушается: другой ли человек, государство, революция, история. Человек, никогда не равный самому себе, человек, охраняющий свое Я как самую большую ценность, - только такой человек интересен автору. В нем отражается сложность мира, он сам - маленькая Вселенная.

Обе модели мира - бинарная и тернарная - оказались продуктивными в русской литературе. В послеоктябрьский период большие изменения претерпела бинарная модель, поскольку изменился сам характер бинарных оппозиций, лежащих в ее основе. Кроме того, актуализировались многочисленные модификации бинарной и тернарной моделей.

Примечания

  • 1. См. об этом: Серова Т.О. Миф о власти в творческом сознании Пушкина и Гоголя//Пространсгво культуры в междисциплинарных исследованиях. Киров, 2006. С.80-87.
  • 2. Лотман Ю.М. О русской литературе классического нериода//Из истории русской культуры. М., 1996. Т.5.С.433.
  • 3. Там же. С.435.
  • 4. Лотман Ю.М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века. //Лотман Ю.М. Избранные статьи. В 3-х томах. Таллинн, 1992. Т.1. С.258-259.
  • 5. Карсавин Л.П. Восток, Запад и русская идея. Снб., 1922. С.77-78.
  • 6. Гумилев Л.II. Эгносфера: история людей и история природы. М., 1993. С.494.
  • 7. Там же. С.343-344.
  • 8. См. об этом: Жолковский А.К. О гении и злодействе...//Жолковский А.К. Блуждающие сны. М.. 1994. С.247-275.
  • 9. Гоголь II.В. Выбранные места из переписки с друзьями. М., 1990.

С.76.

  • 10. Глянц В. Гоголь и апокалипсис. М., 2004. С.203.
  • 11. Лотман Ю.М. О русской литературе классического периода.

С.432.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >