«Русская идея» Н. Бердяева

Н. Бердяев следует путями, которые уже освещены мыслью П. Чаадаева, А. Хомякова, И. Киреевского, Л. Толстого и особенно Ф. Достоевского. Он во многом соприкасается с В. Соловьевым. В начале «Русской идеи» он провозглашает: «Меня будет интересовать...вопрос о том, что замыслил Творец о России» [1].

Н. Бердяев понимает русскую идею так же, как его предшественники, то есть как совокупность духовных мотивов национальной жизни и сверхнационального призвания. При этом несомненна полемическая заостренность работы Бердяева. Полемизирует он и с В. Соловьевым, и с Г. Федотовым, и с Г. Флоровским.

Становление русского самосознания рассматривается на обширном историческом материале: от средневековья до 1920-х годов. Исключительное значение для философа имеет литература XIX века: тут сходятся все линии русской духовной активности. Литературное выражение «русской идеи» Бердяев находит у всех крупных русских писателей, начиная от Пушкина и заканчивая Чеховым.

По мнению Бердяева, Гоголь воссоздает гот человеческий пласт, постоянно возобновляемый в истории, который выпадает из ветхозаветного порядка, но не приходит к христианству. У гоголевского человека нет подлинной формы, поэтому он существует вне времени, он между временами. Гоголь хотел преодолеть эту пустоту, усугубляющуюся «мерзость запустения» в человеке, преодолеть богооставленноегь, богосиротство человека. В себе он также ищет способности узнать Христа, увидеть Его в человеке. В Гоголе этот процесс происходил трагически, и Бердяев правомерно применяет к нему гегелевское определение «несчастное сознание».

Другой полюс в человеческом пространстве литературы, другая грань «русской идеи», как истолковывает ее Бердяев, - Богочеловсчество, которое предполагает выход за пределы обычной земной жизни человека. По мысли Бердяева, русское сознание отличает устойчивая эсхатологическая устремленность. Она выражается прежде всего в апокалиптических настроениях, глубоко проникающих в литературу, а также в русском максимализме - моральном, гносеологическом, эстегическом. Умом и воображением русский человек устремлен за пределы и наличного, и возможного в мире, он тяготеет к абсолютной истине, к абсолютному добру, к абсолютной красоте. Это качество характеризует и человека в литературе, и сам творческий акт [2].

Эсхатологическая ориентация выражается и в стремлении выйти из рамок истории, из установившихся границ культуры. Бердяев обращается к теме русского странничества как одного из рано осознанных и широко разработанных мотивов русской литературы. Книжные скитальцы и реальные русские странники ставят под сомнение ценности истории, прогресса, культуры, и туг они оказываются на одной почве с аскетическим мироотречением и нигилистическим разрушением. Потребность духовного странничества, аскетизм и нигилизм - три взаимосвязанные стороны русского сознания, которое не любит устроения града земного и на тех или иных путях ищет Г рада Небесного.

Именно в свете аскетизма и мироотречения Бердяев рассматривает фигуру Л. Толстого. Бердяев видит в нем полученный от православия сильный нравственно-аскетический элемент и как продолжение его - нигилизм в отношении к плодам цивилизации и самим принципам ее, перерастающий в «религиозно-анархический бунт против неправды истории»

[3], против культуры и творчества. Неизбежно Толстой становится скитальцем. Его уход из дома перед смертью Бердяев истолковывает как эсхатологический. Бердяев считал, что Толстой всю жизнь мечтал сделаться странником, но это ему не удавалось. Его тянуло в природную божественную жизнь, и в конце концов он осуществил свою мечту.

Бердяев испытал сильнейшее духовное влияние Ницше и В. Соловьева, откликался на многие веяния современной ему культуры. Но главный источник его миросозерцания - творчество Ф. Достоевского, оттуда идуг самые мощные импульсы, возбуждающие мысль философа. Кризисные состояния жизни и культуры воспринимались Бердяевым сквозь призму коллизий и образов Достоевского. Атмосферу его «надломов» и «надрывов» Бердяев рано нашел в собственной семье. Эпоха болезненно задевала и неотвратимо расшатывала старый аристократический уклад, некогда прочные родовые отношения, сами основы выработанного поколениями типа личности. Неустойчивость мира, катастрофичность хода событий, неустойчивость человеческого существования - все это не только вычитано у Достоевского, но и пережито Бердяевым как жизненная данность. Эго вошло в его духовный опыт, и с тем большей готовностью он принимал идеологическое и художественное оформление этого опыта, найденное у Достоевского. То, что у писателя было литературным воплощением самой трагической стороны «русской идеи» - духовного скитальчества, дошедшего до безмерной, смертельной жажды в Ставро- гине, - го стало частью натуры самого Бердяева. Он не только внешне напоминал героя «Бесов», но и внутренне тяготел к нему, сознавал культурнопсихологическое родство с ним, культивировал в себе жизнеощущение, моральный строй, интеллектуальный склад ставрогинского типа. Бердяеву стоило большого труда преодолеть этот роковой для русской интеллигенции соблазн [4].

Несмотря на обширный исследовательский материал, некоторые стороны национальной государственности, христианства и церковности оказались незатронутыми Бердяевым. В православной культуре, например, Бердяев выделяет наиболее импонирующую ему «антропологически- эсхатологическую струю» и разрабатывает связанные с ней аспекты «русской идеи». Он упоминает и другие направления: «православный космизм», «струю аскетически-монашескую», но серьезной разработки эти направления не получили. С этим связан тог факт, что Бердяев относит к второстепенным и слабым образы Зосимы и Алеши. Они не возбуждают в нем серьезного религиозно-философского интереса. Причина - их связь с аскетически-монашеской линией в православии. Бердяев не увидел «русского инока». Ему казалось, что в аскете, монахе личность подавлена.

Для Бердяева (и для многих современных ему мыслителей) «Легенда о Великом инквизиторе» часто заслоняла другие стороны Достоевского и едва ли не заменяла Евангелие. Бердяев считал, что в ней «сходятся все нити религиозного смысла истории и общественности» [5].

Пройдя через Достоевского, Бердяев вынес и утверждал чисто русскую идею о свободе как долге и великом бремени.

Для Бердяева большую нравственную и эстетическую ценность представляет соборность. Это характерно русское представление о том, что не может быть индивидуального спасения, как не может быть отъединенного от всех пути к Богу, к истине, совершенству. Соборность - одна из главнейших религиозно-нравственных категорий, выработанных православным сознанием и ставших достоянием национальной культуры. Вслед за Хомяковым он понимает соборность как «пребывание в общении и любви» и видит в ней особый тип миропознания: «Не я мыслю, мы мыслим, го есть мыслит общение в любви, и не мысль доказывает мое существование, а воля и любовь» [6]. Личное начало здесь отнюдь не исчезает, но у личности бесконечно расширяется духовный опыт, проистекающий из соборной, церковной общности людей, и ход мысли, движение воли, переживание любви обогащаются и усиливаются этим опытом. Очевидно, что «дух соборности» в высшей степени свойствен русской литературе XIX века, что соборность - ее основополагающий гносеологический принцип.

Примечания

  • 1. Бердяев Н.А. Русская идея. В кн.: О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 38.
  • 2. Бердяев Н.А. Философия свободы: смысл творчества. М, 1989.

С.388.

  • 3. Там же. С. 425.
  • 4. Бердяев Н. Ставрогин//Русская мысль. 1914, №5.
  • 5. Бердяев Н.А. Самопознание/Юбщественные науки. 1990, №1. С. 227.
  • 6. Бердяев Н.А. Русская идея. С. 87.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >