Вопрос о путях развития России в русской литературе и философии

На протяжении 19 и 20 веков не утихают споры о путях развития России. Вопрос стоит гак: «Есть ли исторический путь России тот же, что и Западной Европы, то есть путь общечеловеческого прогресса и цивилизации, и особенность России лишь в ее отсталости, или у России особый путь и ее цивилизация принадлежит к другому тииу?»[2]

Взгляды П.Я. Чаадаева на развитие России

Этот вопрос одним из первых поставил оригинальный русский мыслитель П.Я. Чаадаев. Его первое философическое письмо, опубликованное в журнале «Телескоп», поставило проблему особенностей исторического развития России, соотнесенности с Западной Европой. Чаадаев проповедовал идеи, связанные с таинственным смыслом исторического процесса в целом, с ролью отдельных стран, в частности России, в судьбах всего человечества. Он выражал общую для эпохи тягу к историзму, к осознанию прошедших и 1рядущих веков. Подлинная, философски осмысленная история, по мысли Чаадаева, должна постигнуть человека как нравственное существо, изначально многими нитями связанное с «абсолютным разумом», «верховной идеей», «богом» [3]. Чаадаев называл себя христианским философом, и эта самооценка является наиболее точной. Религия, по мнению Чаадаева, способствует воспитанию человеческого рода и прогрессу общества. Конечной целью человеческого прогресса, но Чаадаеву, является установление совершенного строя на земле. Этот совершенный строй, «высший синтез», представлялся ему как окончательное преодоление всякого индивидуализма и обособленности людей друг от друга, полное слияние природы человека с природой всего мира.

Европейские успехи в области науки, культуры, права являлись, но мнению Чаадаева, прямыми и косвенными плодами католицизма и оценивались им как своеобразные залоги будущего совершенного строя на земле. Несмотря на признаваемые им несовершенства западного мира, Чаадаев все-таки склонен был считать, что «царство божие до известной степени осуществлено в нем, ибо он содержит в себе начало бесконечного развития и обладает в зародышах и элементах всем, что необходимо для окончательного водворения на земле». Каковы же эти «зародыши и элементы»? Во-первых, бытовой комфорт и благоустроенность. Во-вторых, высокий уровень просвещения и культуры. В-третьих, наличие отлаженных юридических отношений и развитого правосознания.

Толкование Чаадаевым в первом философическом письме католицизма как непременного условия просвещения и цивилизованной жизни послужило ему основой для резкой критики современного положения России и ее истории. В современной ему России он не находил ни «элементов», ни «зародышей» европейского пршресса. Причину этого философ видел в том, что, обособившись от католического Запада, Россия не смогла «собрать плодов науки, культуры, цивилизации». Русский народ обратился за нравственным уставом к византийскому православию, которое легло в основу его воспитания. По мысли Чаадаева, первоначальная чистота «высоких евангельских учений» при неразвитости задатков социального характера чрезвычайно усилила в русской нации аскетический элемент, оставляя в тени начала общественно-культурного строительства западного типа. «Семейственность» и «домашность» православного христианства на Руси, по мнению Чаадаева, не способствовали активно-поступательному развитию общества. «Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя»,- пишет с горечью Чаадаев. Для того чтобы выйти на европейский уровень и участвовать в мировом прогрессе, Чаадаев считал необходимым для России не просто слепо и поверхностно усвоить западные формы жизни, но, впитав в кровь и плоть идею католицизма, от начала повторить все преемственные традиции и этапы европейской истории. Своеобразие русской цивилизации, по мнению Чаадаева, заключается в том, что «мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас».

Чаадаев впервые выразил мысль об уникальности русской цивилизации, впоследствии активно развитую другими русскими философами: «Мы нс принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого». Тем не менее Чаадаев верит в высокое предназначение России, но судьба страны в ее прошлом, настоящем и будущем мыслится им как судьба трагическая: «...Кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем исполнится наше предназначение?» Позицию Чаадаева в нервом философическом письме можно назвать «негативным патриотизмом»: благо Родины он усматривал в органической переделке ее самобытной жизни по образцу европейско-католических традиций и достижений.

Призыв Чаадаева копировать европейский путь развития вызвал острую реакцию в среде русских писателей и мыслителей и способствовал разделению русской общественной мысли на два больших направления: западничество и славянофильство. Взгляды западников и славянофилов сложились в острых идейных спорах вокруг первого философического письма Чаадаева. «...Явление славянофильства, - замечал Белинский, - есть факт замечательный до известной степени, как протест против безусловной подражательности и как свидетельство потребности русского общества в самостоятельном развитии» [4].

Для опровержения необходимости безусловной подражательности и обоснования возможности самостоятельного развития славянофилы стремились показать, что не все на историческом пути России было плохо, а на историческом пути Европы - хорошо. Публикация первого философического письма явилась дополнительным толчком к более многостороннему изучению собственного прошлого, к более объективной его оценке. В статье «О старом и новом» А.С. Хомяков, один из лидеров славянофильства, писал, что в истории России есть множество примеров междоусобной вражды, бунтов, восстаний. Но не меньше в ней и обратных примеров. В основании нашей истории нет пятен крови и завоевания, а в традициях и преданиях нет уроков неправедности и насилия, ненависти и мщения. «Эти-то лучшие инстинкты души русской, образованной и облагороженной христианством, эти-го воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно, произвели все хорошее, чем мы можем гордиться» [5].

Другой славянофил - П. Киреевский - собранием народных песен по-своему опровергал мысли Чаадаева о русском прошлом, показывая «грациозные образы в памяти народа» и «мощные поучения в его преданиях», находя в фольклоре «почтенные памятники», воссоздающие героизм и величие национальных исторических событий.

В полемике со славянофилами во многом изменялись взгляды Чаадаева на западную цивилизацию. Социальное развитие в западных странах все яснее стало показывать, что ни благоустроенная жизнь, ни научные открытия не ведут к гармонии, а порождают, напротив, множество искусственных потребностей. Теперь Чаадаев приходит к выводу, что социальный прогресс, не одухотворенный любовью к человечеству, таит в себе огромные препятствия для нравственного совершенствования личности и общества. Изменилось и отношение Чаадаева к православию. В отличие от католичества, плодами православия на Руси являются не наука и благоустроенная жизнь, а особое духовное и душевное устройство человека - бескорыстие сердца и скромность ума, терпение и надежда, совестливость и самоотречение. Эти качества Чаадаев теперь обнаруживает гам, где раньше он видел только «немоту лиц» и «беспечность жизни». Именно они способствуют преодолению индивидуализма и всечеловеческому соединению людей на подлинных нравственных началах, являются залогом особого призвания России. «Призвание России, - писал Чаадаев, во многом предвосхищая идею русской всечеловечносги Достоевского, - дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе» [6]. Поддерживая мысль славянофилов о мессианской роли России, Чаадаев пишет: «Провидение...поручило нам интересы человечества. В этом наше будущее. В этом наш npoipecc» [7]. Важной предпосылкой для такого высокого призвания теперь становилось то, что в первом философическом письме рассматривалось Чаадаевым как фундаментальная отрицательная сторона русской истории - обособленность России. В дальнейшем он уже по-иному оценивает эту обособленность и не считает обязательным для России повторение всех этапов исторического развития Европы. «...Новые изыскания познакомили нас с множеством вещей, остававшихся до сих пор неизвестными, и теперь уже совершенно ясно. Что мы слишком мало походим на остальной мир, чтобы с успехом продвигаться по одной с ним дороге». Мысль о своеобразии русской истории укреплялась в сознании Чаадаева и пристальным чтением трудов Карамзина. Постепенно Чаадаев склонялся к тому, что историческая изолированность России от Европы не только составляет «самую глубокую черту нашей социальной физиономии», но и является основанием «нашего дальнейшего успеха». Более полное и глубокое проникновение в суть национального своеобразия и собственной истории вместе с критическим усвоением западного опыта и является залогом высокой роли России. В результате Чаадаев пришел к выводу диаметрально противоположному тому, который был сделан в конце первого философического письма: «Мы призваны, напротив, обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого...Таков будет логический результат нашего долгого одиночества; все великое приходило из пустыни» [8].

В процессе развития чаадаевская мысль претерпевала существенные изменения (причем все положительные знаки менялись на противоположные). За Чаадаевым закрепилась репутация первого и последовательного западника. Однако в последние годы жизни Чаадаев все чаще обнаруживал точки соприкосновения с раздумьями друзей-противников (славянофилов). Он утверждал, что разница в их взглядах была не гак глубока. Тяжелее всего воспринимал философ мысль о том, что прослыл ненавистником России, что его любовь к Родине не была понята и оценена по заслугам. С западниками Чаадаева соединяла высокая оценка европейской цивилизации, надежда на ее созидательную роль в будущем России и всего человечества. Однако эта оценка не ассоциировалась у западников с религиозным содержанием и с достаточно определенной нравственной целью. У Чаадаева же религиозное начало пронизывает весь ход его размышлений. Высота духовных запросов, свойственная Чаадаеву, роднила его со славянофилами, представлявшими себе будущее человеческое общество, проникнутое нравственными стремлениями, в котором нет ни вражды сословий, ни антагонизма власти и народа, общества, в котором все люди живут между собой в любви, согласии и единении.

Еще при жизни Чаадаев стал легендарной персоной, а почти сразу после смерти обрел черты литературного героя и перекочевал в комедию Грибоедова под фамилией Чацкого. Чацкий - романтик, герой-одиночка, бунтарь, максималист, обрушивающийся на все, что не сообразуется с волей Провидения. Он сверхчеловек на грани истерики, стремящийся к идеально-должному и серьезно опечаленный тем, что мир лежит во зле и далек от идеала. Единственное средство, которое ему кажется наиболее верным и эффективным, - шоковая терапия: бросить прямо в лицо словесную перчатку, чернильным огнем и словесным мечом потрясти основы фаму- совского общества, вывести его из застывшего состояния.

Фамусовское общество - далеко не идеал, но в нем есть и своя правда, свой уклад, свое понятие «ума». Есть в нем и понимание того, что концепция идеального мира в реальной жизни недостижима. Но Чацкий - максималист, на его нуги к идеальному не должно быть никаких препятствий. Эту идею отчетливо выражает' Чаадаев в нервом философическом письме: «В мире христианском все должно непременно способствовать установлению совершенного строя на земле... Новый строй - Царство Божие, который должен наступить благодаря искуплению...». В самом начале своего письма Петр Чаадаев рассуждает' о дурном влиянии воздуха, которым мы дышим, и задается вопросом, «мог ли я очистить атмосферу, в которой мы живем?»

Чаадаев будто электрошоком пытается запустить приостановившееся сердце нации, пробудить в ней самосознание. Именно для этого он старается вызвать отвращение от окружающей действительности, от настоящего и прошлого и свернуть на проторенную дорогу цивилизации.

Совершенно ложно причислять Чаадаева к « клеветникам России». Им движет не ненависть, а любовь, но в своей любви к России он безжалостен и фанатичен. Его обличения - эго призыв к формированию национальной идеи, которая должна вырвать общество из фамусовской гостиной. В своих желчных тезисах Чаадаев выступает в качестве, близком к религиозному проповеднику, который использует фигуры речи, чтобы оформить свою картину мира и обозначить путь к Царствию Божию не земле. Ради достижения этой цели Чаадаев-мыслигель и проповедник готов пожертвовать и самой Россией. В этом его одержимость, его «сумасшествие». «Безумие» Чацкого того же свойства: в безудержном стремлении к идеальному он перестает ориентироваться в реальном.

Примечания

  • 1. Герцен А.И. Собр. соч. В 30 т. М„ 1956. Т.9. С. 156.
  • 2. Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М, 1989. С.125.
  • 3. Там же. С. 128.
  • 4. Белинский В.Г. Поли. Собр. соч. М, 1953. Т.1. С.234.
  • 5. Хомяков А.С. Сочинения. В 2т. М, 1994. Т.1. С.449.
  • 6. Чаадаев П.Я. Статьи и письма. С. 238.
  • 7. Там же. С.335.
  • 8. Там же. С. 325.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >