Экономическая модернизация Северокавказского региона

При анализе государственной имперской политики в сфере образования достаточно четко проявилась мысль о том, что нельзя отрицать зависимость уровня развития образования от характера господствующего политического режима и тем более от экономического строя. Очевидно, что образование - элемент надстройки, и в качестве такового оно зависит от экономического базиса, обусловлено степенью его развития. Со своей стороны, как и другие элементы надстройки (политические, идеологические), образование оказывает воздействие на экономический базис. Однако в отличие от других элементов надстройки, образование ближе к базису, теснее связано с ним. Более того, базис в своем развитии напрямую зависим от образования и потому также неоднозначно можно оценить и экономическое освоение Россией Северного Кавказа. Процессы экономической интеграции региона и российское пространство шли на двух уровнях. На низовом уровне внутрирегионального рынка - экономические связи русских и горцев, сообщавшие ему устойчивость отношениями симметрии. Так, начиная с XVI - XVII в.в. идет во многом спонтанный процесс проникновения русского этнического элемента на Северный Кавказ; именно в это время формируется терское казачество, в том числе за счет «беглого русского люда».

Воссоздавая на новых землях военизированный вариант русской общины - казачье войско, терско-гребенские казаки в хозяйственном плане по вполне понятным объективным причинам начинают дублировать местное население «делят с чеченцами и кабардинцами затереч- ные степи в хозяйственных целях».

Однако аналогичные процессы шли и в обратном направлении, создавая симметрию русскому проникновению на территорию горцев. В частности, одной из форм классовой борьбы в горском обществе было бегство крестьян к русским и принятие ими христианской веры. Но если русские, оседавшие на Кавказе, перенимали многие обычаи горцев, то в свою очередь и горцы, отправлявшиеся на ярмарку в Екатеринодар, «слагая с себя на кордонной черте оружие, делались совершенно мирными, промышленными... Развитие торговли с горцами во многом изменило быт и хозяйство адыгов. Они стали охотно принимать у себя в хозяйстве всякие полезные нововведения, обучались различным ремеслам у русских», - отмечали исследователи А.Х.Касумов и Х.А.Касумов. - Свободные жители Кубани, «казаки, отставные солдаты, мещане - ездят в Кабарду к богатым узденям на работу, строят им дома, мельницы, конюшни, разводят сады, делают мебель, посуду и разные полезные вещи; жители с любопытством смотрят на их работу и слушают их наставления и замечания, удивляются уму и знаниям русских».

Итак, на низовом уровне хозяйственные связи русских и кавказцев отличались высокой степенью симметричности, обеспечивающей их взаимодополняемость, вытекающую из базисной для данного случая бинарной оппозиции «население гор» - «население равнин». Зато на уровне доминирующего (феодального) слоя северокавказских обществ смычка русского и северокавказского начал практически не происходила. Адыгские феодалы, например, ориентировались на торговлю с Турцией и другими странами Ближнего Востока, откуда к ним поступали предметы роскоши (драгоценные металлы, драгоценные камни, дорогое оружие), в отличие от поступавших через русские рынки товаров повседневного употребления (соль, текстильные и металлические изделия) простонародного потребления. Аналогично, вместо собственной сельхозпродукции в Турцию вывозились рабы, захватывавшиеся горскими феодалами как в Черкесии, так и в других областях Северного Кавказа.

Ориентация горских феодалов на набеговую, а не на «реальную» экономику, которая связывала бы коренные народы с приходящими на Кавказ колонистами, и сохранение этнической дистанции между пришлыми и коренными народами позволяли эффективно осуществлять мероприятия по вытеснению коренного элемента с кавказских земель и тем самым, «очищая» земли от коренного населения, способствовали переносу сюда посттрадиционных, капиталистических отношений. В этом контексте следует рассматривать организацию мохаджирского движения, раздачу земли казакам и русским помещикам, проведение судебной реформы, а также привлечение иностранного капитала для освоения природных богатств Кавказа, что еще более рационализировало отношения между колонистами и автохтонными народами.

Результат не замедлил сказаться: во второй половине XIX в. Северный Кавказ становится одним из центров развития капиталистических отношений. Конечно, производственные успехи выражались не столько в абсолютных цифрах, сколько в динамике экономического развития региона: речь шла о превращении страны, «слабо заселенной в начале пореформенного периода или заселенной горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства и даже в стороне от истории, в страну нефтепромышленников, торговцев вином, фабрикантов, пшеницы и табака». Население Кавказа за вторую половину XIX в. удваивается. И этот прирост был достигнут прежде всего за счет русских переселенцев: так, увеличение населения в Ставропольской .губернии составило 200%, в Кубанской области - 384, тогда как в «автохтонном» Дагестане .- лишь 14%. В этот период Северный Кавказ приближается к статусу одного из главных регионов прихода земледельческих наемных рабочих, где в качестве рынков рабочей силы .выделялись Екатеринодар, Новороссийск, Владикавказ, ст.Тихорецкая.

Процесс разложения горского крестьянства, которому на Северном Кавказе родовые структуры препятствовали, видимо, не меньше, чем в русских областях - структуры «мировые», стимулировался раздачей его земель крупным чиновникам, казакам, лояльной (т.е., как минимум не набеговой) горской знати. В результате «целые аулы горцев жили на арендованных землях, уплачивая местным землевладельцам и казачьей верхушке громадную арендную плату... Многие, крестьяне превращались в батраков или уходили искать заработки в город».

Таким образом, в дореволюционный период колонизация Россией Северного Кавказа представляла собой в экономическом отношении сложный и разнонаправленный процесс. Часть феодалов со своими правами, привилегиями и антитрудовым этикетом была вытеснена с Кавказа в период мухаджирства; часть общинных земель обрела новых хозяев, которые в силу этнической дистанцированности от местного населения могли выстраивать свои отношения с ним на последовательно капиталистической основе. Иначе говоря, проникновение русских на Северный Кавказ в хозяйственном плане представляло совой прежде всего относительно быструю и широкую замену традиционной элиты, экономические занятия которой в силу недифференцированное™ ее функций (экономических, военных, политических) сводились едва ли не исключительно к «перераспределительному менеджменту», на новую, собственно хозяйственную элиту, начавшую втягивать регион в российский национальный рынок путем развития здесь сельскохозяйственного и промышленного производства, причем через привлечение русского пролетариата. При этом не следует отождествлять формирующуюся новую экономическую элиту с этнически русским населением. О ней, скорее, можно говорить как о «русскоязычной», носительнице модернизационных и имперских устремлений.

Геополитическое положение региона требовало как можно более быстрой его интеграции в российское пространство. Примыкание Северного Кавказа к русским областям давало простой и эффективный способ решения этой проблемы фактически без привлечения к сотрудничеству автохтонного населения. Экономическое освоение региона опиралось на экспорт рабочей силы из русских районов страны, препятствуя аккультурации местного населения, поскольку оно было не востребовано даже в качестве эксплуатируемой промышленной рабочей силы. Эта тенденция получила свое дальнейшее развитие в годы Советской власти: 75% населения этого промышленно развитого региона составляли русские и украинцы, причем в автономных областях и республиках Северного Кавказа доля русских колебалась от 68% (в Адыгее) и до 7 (в сверхполиэтничном Дагестане). Но за одинаковой тенденцией к количественному увеличению русского этнического массива на Северном Кавказе в царские и советские времена скрывались качественно разные парадигмы интериоризации его территории.

Первоначально проникновение России на Северный Кавказ шло прежде всего через создание в регионе русского аграрного сектора. В этом случае зародившиеся еще в XVIII в. симметрия и взаимодополняемость русского и горского алгоритмов хозяйствования были социокультурным фактом. Между тем в первые годы Советской власти по русскому сектору северокавказской аграрной экономики, представленному большей частью казачьим населением, был нанесен мощный удар политикой расказачивания. Промышленное освоение региона, которое потребовало прибытия на Северный Кавказ большого потока промышленных рабочих (преимущественно русских, украинцев, белорусов, армян, татар) никоим образом не могло компенсировать утраты русскими ряда своих статусных позиций как одного из аграрных и в силу этого фактически автохтонного этноса Северного Кавказа.

Обозначим еще раз исходные позиции. Утверждение русских в ХУН-Х1Х в.в. на Северном Кавказе исходило из аграрной парадигмы жизнедеятельности: русские занимали земли, причем лучшие земли Кавказа, что обусловливало их доминирующие позиции в северокавказской экономике и обеспечивало для русской культуры множество точек соприкосновения с автохтонным населением, имея в качестве перспективы его аккультурацию. Однако исторические ориентиры народов на сближение с Россией оправдали себя. Горцы, духовная культура которых подверглась жестокому разрушению со стороны варварских племен, под руководством России прочно и уверенно становятся на путь своего возрождения.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >