Основы горской культуры как фактор зарождения просветительства в крае

Как было отмечено выше, до присоединения Северо- Кавказского региона к России и начала его освоения русской наукой у горцев была своя, отличная от других равнинных народностей культура, что было обусловлено теми природно-климатическими условиями, в которых проживали горские этносы. «Природа, среди которой он вырастает и совершает свою историю, определяет лицо народа, - пишет Г. Гачев. - Она - фактор, постоянно действующий... и фундамент истории каждого народа - есть история его труда по преобразованию природы, среди которой он живет. Это двуединый процесс: человек пропитывает окружающую природу собой, своими целями, осваивает ее и одновременно пропитывает себя, всю свою жизнь, быт (дома из камня или дерева, или песка; одежда, пища - из чего?), все свое тело и, опосредованно, душу и мысль - его».

Суровые реалии горного массива накладывали печать на всю культуру горских народов, которые добывали свой кусок хлеба в более тяжелых условиях, чем равнинные жители. И потому у всех горцев было наиболее почитаемое отношение к родной природе, земле и горам, пиэтетное отношение и привязанность к ним, ко всему живому. Исходя из этих особенностей проживания в горах, народы обустраивали свою жизнь. Горы для их обитателей были мудрой школой, основным законом, которому они всегда следовали, ибо никто не смел нарушить законы гор.

Эти постулаты нашли свое отражение и в народной культуре, которая отождествляла горы с родным очагом. И вовсе не случайны наблюдения ученых-кавказоведов, отмечавших, что горец скорее расстанется с жизнью, чем покинет свой очаг, а тем более предаст его. Известны кавказские пословицы, где Родина, очаг предков ставятся превыше всего: «Чем сытая жизнь на чужбине, лучше умереть на Родине» (адыг.), «Покинуть Родину - равносильно покидать жену» (абадз.), «Обойди весь мир и вернись в свой дом» (чеч.), «Ногами человек должен врасти в землю своей родины, но глаза его пусть обозревают весь мир!» (инг.) и т.д.

И это имело свой смысл. По сравнению с широкими просторами равнины, в горах народ был загнан в узкие рамки своего существования, поэтому здесь веками вырабатывались особые правила поведения людей, которые учитывали особенности необычного их микрокосма. И потому кавказцы высоко ценили мужество, отвагу, ловкость, физическую силу, умение хорошо ездить верхом и искусно владеть всеми видами оружия. Постоянная борьба с природой, с трудными горными условиями, обвалами, льдами, напряженный труд, вековая борьба с опустошительными набегами соседних племен, заставляли горцев быть смелыми, сильными, и отважными в сочетании с доброжелательным отношением к окружающиму миру. Однако горская культура несла на себе отпечаток не только географического положения и социально-экономических факторов обитания всего кавказского этноса, но была пропитана теми реалиями их существования, которые диктовала феодальная эпоха.

Нашествие монголов, экспансия Тимура, агрессивные устремления правителей Ирана, Турции и Крымского ханства, набеги феодалов Дагестана, ногайских орд, адыгов, освоивших равнинные районы Центрального Предкавказья и установивших жесткий контроль над выходами из горных ущелий, межплеменная рознь и внутренние смуты, порожденные конфликтами противоборствующих феодальных группировок, - все это стало основной сутью политики того времени, опиравшейся на право сильных угнетать слабых, порабощать их, а то и вовсе истреблять. Потому горцы вынуждены были всю свою жизнедеятельность подчинять делу обороны своей родины. Именно в таких условиях возникла острейшая необходимость в создании сооружений, предназначенных главным образом для защиты жизни и имущества как отдельных семей, так и целых обществ.

Фортификационное искусство северокавказских горцев, генетически связанное с практикой жилищного строительства, воплотило в себе все лучшие достижения народного зодчества. Оно представлено множеством оборонительных памятников, сосредоточенных в Северной Осетии, Чечне и Ингушетии, Балкарии и Карачае, Дагестане и сопредельных с Северным Кавказом районах горной Грузии. Часть из них была возведена еще в раннем средневековье, но местные жители на протяжении столетий следили (по возможности) за их состоянием, время от времени подновляя и продолжая использовать в военных целях. Согласно сведениям арабских авторов, в Серире, Лакзе, Хамзине и др. «царствах» имелись крепости или замки. До нас дошло описание (X в.) одного из «замков» царя Серира: «Этот замок находится на вершине горы, он имеет четыре фарсага в длину и столько же в ширину и окружает его стена из камня». Большие размеры замка позволяют заключить, что речь идет о целой системе оборонительных сооружений.

Также одним из замечательных памятников периода раннего средневековья являются дербентские укрепления. Они состояли из двух параллельно идущих стен, запиравших Дербентский проход с запада на восток. Одним концом стены уходили в море, где они образовали гавань, закрытую цепью. Впоследствии здесь была построена гавань, защищенная каменным молом. За цитаделью, в глубь гор, простиралась многокилометровая цепь оборонительных сооружений, составлявших вместе с дербентскими стенами единый комплекс и защищавших город со стороны гор. В настоящее время сохранилась северная стена, цитадель и остатки южной.

Арабские авторы оставили нам описание строительной техники дербентских укреплений. По свидетельству Ибн-ал-Факиха, дербентская стена была построена из четырехугольного тесаного камня, скрепленного железными болтами; камни были так тяжелы, что пятьдесят человек не в силах были поднять один камень. Историк XI в. Хилял асСаби дает подробно описание: «Ворота из железа, стена из симметрично расположенных камней, в каждом камне два отверстия, в каждом отверстии по железной палке, облитой свинцом».

Монументальные сооружения Дербента - продукт не одного года и не одного десятилетия. Они неоднократно разрушались. В сооружении этих укреплений участвовали многие кавказские народы. Моисей Каганкатваци пишет, что персидские цари на строительстве дербентских стен «изнурили страну нашу, собирая архитекторов и изыскивая разные материалы». В строительстве дербентских стен воплотились лучшие строительные традиции северокавказских народов.

Другая часть упомянутых сооружений появилась уже в послемон- гольский период и связана с историей конкретных народов и различных социальных групп населения: в 1241 г. В агульском сел. Рича, в лезгинском селе Ахты; в XVI - XV вв. в устье р. Годлик на Черноморском побережье, в 1432 г. в сел. Цахур в Южном Дагестане, в 1443-1446 гг. в гор. Тамани, в 1519 г. в гор. Темрюке. Среди большого числа боевых башен были построены: в 1369 г. в даргинском сел. Мути, в XIV в. В лезгинском сел. Хоредж, в XVI в. в даргинском сел. Ицари и др.

Северокавказские пароды продумали четкую систему защиты от нападений не только внешних врагов, но и своих соплеменников, поощрявшихся феодальной верхушкой, нуждой, личной удалыо. Поэтому Северокавказском регионе нет почти ни одного селения, над строениями которого не доминировали бы боевые или жилые башни. Пещеры и скальные гроты использовались для создания как простейших по своей архитектуре укреплений, так и настоящих крепостей (Нузал, Урсмдон, Дзивгис); на подступах к селениям, на удобных для наблюдения высотах, сооружались сторожевые башни: с них дозорные передавали сигнал тревоги односельчанам. В ряде стратегически важных мест ущелья перегораживались заградительными стенами и заставами, защищавшими перевальные пути в Закавказье.

Таким образом, все оборонительные сооружения Северного Кавказа можно классифицировать следующим образом: заградительные стены и таможенные заставы, пещерные (скальные) укрепления и крепости, комплексы замкового типа («галуаны» - осет., «Нал» - кубач., «къали» - дарг., «квал» - лезг., «галай-чуэ» - инг.), боевые, жилые и полубоевые башни. Мы не рассматриваем здесь специально проблемы горского жилища, поскольку это в известной мере выходит за рамки исследуемой темы (данная проблематика достаточно хорошо освещена в этнографической литературе). Однако неоспоримо то, что жилые и хозяйственные постройки располагались обычно в комплексе с фортификационными памятниками (и были в основном так же приспособлены для нужд обороны), а по сему для более полного представления о застройке северокавказских горных поселений, о некоторых особенностях их архитектуры мы позволим себе отметить буквально несколько общих положений.

Говоря о башенных сооружениях Северного Кавказа, проф. Г.А.Кокиев неоднократно подчеркивал, что возникли они «на почве одинаковых социально-экономических условий, в которых, по- видимому, находилось на протяжении веков большинство кавказских горцев». Он же одним из первых подметил, что внутри «общекавказской культуры» башенных построек имеются свои чисто национальные (локальные) отличия. Данный тезис представляется особенно важным, поскольку «в самой сущности архитектуры есть нечто, придающее ее созданиям некоторую общность, под какими бы широтами, в какие бы времена и у какого бы народа они не возникали. Масса и тяжесть, линии и площади, математика и механика везде одинаковы», однако, несмотря на упомянутую общность, «ни в чем не выражается так полно душа народа, как в созданиях его искусства. Народ может заимствовать у соседей орудия для разных работ, научные сведения, политические и общественные установления. Но искусство всегда национально. Даже подражая, парод берет из чужих произведений то, что отвечает его вкусу, его уровню развития» и создает творения, живущие веками. Этот тезис был впоследствии развит историками - Е.И.Крупновым, В.И.Марковиным, Н.Е. Урушадзе, И.М. Мизиевым, М.Б.Мужухоевым, А.Ф. Гольдштейном и другими исследователями, изучавшими материальную и духовную культуру горцев.

Вместе с тем невозможно не обратить внимания на то, что сходных черт в архитектуре башенных построек горного Кавказа выявлено отнюдь не меньше, чем отличительных, и поэтому часто встречающиеся в современной научной литературе рассуждения о самобытности (уникальности) тех или иных разновидностей интересующих нас памятников нуждаются в более строгой аргументации. По справедливому замечанию С.О.Хан-Магомедова, национальные особенности архитектуры должны прежде всего «гармонично сочетаться с удовлетворением материальных потребностей народа, правильным учетом природно- климатических и бытовых местных условий, достижениями строительной техники» и эстетическими идеалами. Будучи присущими архитектуре конкретного народа, особенности эти отражают и психический его склад. В то же время, как говорилось, в культуре любого народа проявляются и интернациональные (общечеловеческие) черты, сближающие ее с культурой других этносов, и именно они в силу целого ряда исторических и прочих условий получают преимущественное развитие. В свете высказанных положений мы и хотели бы остановиться несколько подробнее на общих закономерностях развития башенной архитектуры, па том, что объединяет, а не разъединяет культуры кавказских народов, хотя в ходе изложения нам придется высветить и некоторые частные (локальные) вопросы.

Характерной особенностью архитектуры всех народов Северного Кавказа является её конструктивность, простота исходных строительных материалов, мастерское использование последних зодчими, научившимися создавать из них своеобразные и запоминающиеся сооружения. Монументальность вознесшихся над землей башенных построек, способность веками сохранять силу своего воздействия на людей обусловливались не какими-то искусственными средствами, а, главным образом, логичностью их структуры и примененных конструктивных решений. Средневековые зодчие, как правило, не маскировали под штукатуркой тщательно подчеркнутую фактуру камня, его окраску, внушительность размеров использованных блоков. Издали стены боевых башен воспринимались несокрушимым монолитом, вблизи это впечатление еще более усиливалось, ибо упрятанные в каменную твердь и почти неразличимые извне бойницы не нарушали целостности восприятия, не разрывали кладку на части.

Право сооружать боевые башни принадлежало исключительно знатным («сильным») родам или фамилиям. Зависимым от феодалов родам на постройку башни требовалось особое разрешение, которое можно было получить у феодалов па определенных условиях.

Нижний этаж боевых башен использовался как хозяйственное помещение или как камера для пленников, но зачастую он засыпался землей и камнями, чтобы создать дополнительные трудности в случае осады неприятелем. Единственный вход в башню устраивался на уровне второго яруса. Стены абсолютного большинства боевых башен прорезаны узкими бойницами, над ними были сделаны навесные балкончики - ма- шикули, которые предохраняли от попадания шальной пули.

Говоря об особенностях башенных построек Северного Кавказа, необходимо отметить, что все осетинские и частично вайпахские башни были плоскокровельными и этим они напоминали аналогичные сооружения Грузии. В то же время в Грузии и Балкарии бытовали башни с двухскатными кровлями.

В фольклоре народов Северного Кавказа в той или иной степени отразились предания о строительстве оборонительных сооружений.

Возведение их сопровождалось разными по своему характеру обрядами (в зависимости от вероисповедания), которые, по представлениям наших предков, должны были обеспечить неприкосновенность жилища. К сожалению, приходится констатировать, что часть этих фольклорных источников не сохранилась до наших дней, однако, учитывая культурно-историческую близость кавказских народов, можно с известной осторожностью экстраполировать содержащиеся в их эпосе, сказках, исторических песнях сведения на определенные явления, имевшие место в реальной действительности. Ниже мы приводим сокращенный вариант вайнахской песни о строительстве боевой башни - воув, поскольку она, на наш взгляд, в полной мере отражает не только производственный процесс, но и социально-идеологические представления северокавказских горцев, независимо от их этнической принадлежности:

...Трижды землю поили молоком, трижды срывали грунт,

И только когда земля отказалась пить, положили первые камни; Восемь огромных глыб, образующих углы воув,

И был каждый камень ценою равен быку, а весом - восьми быкам. Их привезли с вершины горы, взявши из-под голубого льда... Каждый камень везли двенадцать быков, ломая копыта от папряженья.

Каждый камень тесали двенадцать дней четыре камнетеса,

И стальные тесла крошились у них, будто сделанные из липы... Двадцать тесел каждый каменотес сломал о ребра камней,

И камни стали ровны, как стекло, и приняли нужный вид!..

Тогда четыре, как горы, седых старика осмотрели и ощупали их, И каждый сказал: «Теперь хороши, ни порока, ни трещины нет!». И каждый сказал: «Воув будет крепка, как наши горы крепки,

И будет стоять во веки веков, как мир во веки веков стоит!..».

И каждый сказал: «Мы землю здесь поили густым молоком,

А камни эти, чтоб были крепки, напоим горячей кровью, - Пусть свяжет кровь четыре угла, как род наш кровью связан,

И этой связи не сокрушат ни смерть, ни вечное время!». Подавляющее большинство обследованных специалистами северокавказских боевых башен, независимо от их облика и формы перекрытия, было приспособлено для огневого, а не лучного боя. Этот факт отмечали многие кавказоведы, начиная с Е.Крупнова. Бойницы башен представляли собой узкие сквозные отверстия (одинарные, двойные, изредка и тройные), устроенные в специально предназначенных для того нишах, в количестве от 3-х до 6-ти на каждом этаже.

Располагались они с учетом наиболее полного кругового обзора прилегавшей к башне местности и имели самое разнообразное направление, чаще всего вниз или в сторону. Размеры ниш были настолько малы, что в них при всем желании не втиснулось бы плечо стрелка- лучника, как то предполагал Х.Д.Ошаев. Для лучшего боя в старину устраивались амбразуры пошире; засвидетельствованы они в некоторых башнях Дагестана, Северной Осетии и горной Грузии. Подобных амбразур в башенных постройках Чечни и Ингушетии пока не обнаружено, ибо здесь было принято вести стрельбу из луков с верхней боевой площадки.

Появление бойниц, предназначенных для огневого боя, связано, по мнению Е.Крупнова, П.Закарая, В.Виноградова, Д.Чахкиева, Р.Даутовой, В.Калинкина и других авторов, с распространением на Северном Кавказе огнестрельного оружия в XVI - первой трети XVII в., хотя первое знакомство с ним, несомненно, произошло у горцев гораздо раньше. По крайней мере, по грузинским источникам, уже в 1488 году осадившие Коджорскую крепость иранские войска «стреляли из ружья»; в 1536 году в междоусобных войнах имеретинских феодалов вооруженные «ружьями и большими пушками» турки оказывали помощь одной из группировок; в конце XVI века огнестрельным оружием было оснащено и грузинское воинство. В начале XVII столетия русские послы, направлявшиеся в Грузию через Ингушетию, засвидетельствовали у «горских и турских людей пищали и луки, и сабли, и копье». Подтверждают существование у ингушей огнестрельного оружия и русские послы, проходившие по Дарьяльскому ущелыо в 1604 году. Они отмечали, что на них напали «горские люди с огненным боем... те люди, приходившие из гор, - калканцы (т.е. ингуши - Н.Б.)». Любопытно, что и в дигорских преданиях о Баделе, датируемых рубежом XV - XVI веков, упоминается ружье, наводящее «панический страх» на врага.

Мы не знаем, какие именно системы огнестрельного оружия бытовали у горцев до превращения их в так называемые «горские ружья» XVII - XVIII столетий, но то, что они сосуществовали с луками и стрелами, ни у кого сомнений не вызывает. Бесспорен и тот факт, что последние являлись отмирающим (пусть медленно, но неуклонно) видом вооружения, которое уже не могло существенно повлиять на архитектуру башен «периода расцвета строительства» (по В.И.Марковину). Напротив, горцам приходилось учитывать новые веяния в фортификационном искусстве, вооружаться и быть готовыми к отражению любой агрессии.

Помимо стрелкового оружия, у северокавказцев обычным вооружением были кинжал и сабля. Широко использовались ими дротики, луки и стрелы, копья, пращи, луки для метания камней, боевые топоры. Как защитное вооружение горцы использовали панцири, кольчуги, шлемы, щиты. Некоторые из них генетически перешли от алан и сохранились у них до наших дней. Так, в начале XIX в. Клапрот, посетивший осетин-трусовцев в верховьях Терека, писал, что они «пользуются еще щитами овальной формы, сделанными из твердой кожи или дерева и снабженными железными обручами и головками гвоздей; длина его редко превышает 1 фут». Стрельба из лука, широко известная у горцев, вошла позже в состав детских игр и бытует до сих пор в горах Осетии.

Археологические находки одежд из собственно хазарских памятников практически неизвестны. Весьма ограниченный круг изображений носит условный характер, не позволяющий достоверно восстановить хазарский костюм. Вопрос о хазарском костюме как этнокультурном признаке остается открытым. Но па широкой территории Евразии тюркоязычные кочевники носили одежду практически одинаковой формы: приталенный, расклешенный, распашной кафтан длиной до колен с характерными отворотами ворота, образующими лацканы. Эти признаки, очевидно, характеризовали и хазарскую одежду. Вероятно, что, находясь в непосредственном контакте с хазарской правящей верхушкой, аланская знать носила костюмы, принятые при хазарском дворе, как показатель социальной престижности. Имеющиеся на сегодняшний день материалы из могильников Подорванная Балка, Хасаут, Улукол, Эшкакон, Амгата и др. позволяют с документальной точностью реконструировать именно аланский костюм и на основании изобразительных источников установить его соответствие не столько хазарскому, сколько общетюркскому средневековому комплексу.

Аланский мужской костюм состоял из коротких штанов с широким шагом, чулок, кафтана, конструкция которого основана па распашном характере кроя, мягкой кожаной обуви без подметок и головного убора. Этот набор был основным у населения Северного Кавказа в УН-Х1 вв., что подтверждают аланские изобразительные памятники. Необходимым элементом мужского костюма, неразрывно связанным с оружием и утилитарно, и семантически, был пояс с металлическим гарнитуром.

Поясная женская одежда и обувь не отличались от мужской. Характерными элементами женского костюма было верхнее платье прямого свободного силуэта с запазушным карманом и сложный головной убор, конструкция которого была подчинена необходимости тщательно спрятать женские волосы. Девичьи шапочки и начельные диадемы оставляли волосы открытыми. Возрастных отличий в верхней одежде алан не было. Детские платья шили по той же выкройке, что и одежду для взрослых.

Убранство аланского костюма отличалось многообразием и разнородностью предметов, а также полифункциональностью некоторых из них. Женщины использовали большое количество украшений, амулетов и аксессуаров.

В раннем средневековье бусы были характерным украшением женского платья. Аланки закрепляли ожерелья в плечевых петлях на платьях узлами или фибулами. Аланским амулетам посвящена многочисленная археологическая литература. Наша задача состояла в том, чтобы рассмотреть амулеты как элемент костюма и за стереотипным и массовым материалом увидеть индивидуальные предпочтения и частное отношение человека к выбору амулетов. При таком подходе специальное внимание обращено па редкие нестандартные находки: ожерелья, состоящие из раковин, косточек персика, плодов водяного ореха, использование в магических целях зерен черного перца, сандалового дерева и т.п. Проникновение в аланские языческие представления элементов из других верований, подчас из очень далеких культур - явление, можно сказать, уникальное. Вместе с тем многочисленные амулеты, находящие параллели в этнографических северокавказских материалах, можно интерпретировать как свидетельство материального и духовного единства при формировании северокавказского культурноисторического ландшафта. Несмотря на принятие аланами христианства, языческие представления еще долго сохранялись в культуре северокавказских народов.

Анализ материалов из могильников ХШ-ХУН вв. на обширной территории Северного Кавказа показывает единую линию развития костюма северокавказского населения по территориальному и хронологическому принципам. Единые формы нательной плечевой и поясной одежды, а также обуви имеют прямые аналогии в аланских памятниках раннего времени - УН-Х вв. Сохраняется крой мужской плечевой одежды - кафтанов северокавказского типа. Общность северокавказского костюма прослеживается также в едином комплексе украшений, выявленных в памятниках Осетии, Кабардино-Балкарии, Адыгеи, Чечни и Ингушетии. Вместе с тем прослеживается влияние со стороны имперского монгольского костюма на костюм северокавказской знати. Такие одежды северокавказского нобилитета выявлены в Белореченском могильнике и засвидетельствованы па изображениях одежды северокавказской аристократии на фресках Нузальского храма. Они имеют прямые соответствия в изобразительных памятниках иранского круга, а также в одежде других народов, которые находились в непосредственной сфере монгольского влияния. Иран, входящий в государство Ильханидов, и Кавказ как часть Золотой Орды находились в едином политико-культурном пространстве Империи, поэтому возникла такая общность костюмов. Основное население Северного Кавказа в период монгольского владычества сохраняло традиционные формы костюма. Это прослеживается по материалам Дзивгисского некрополя и могильника Байрым.

У местного населения сохранялась традиция выделки домашних тканей из шерстяного и кендырного сырья. Но анализ полотняных тканей из позднесредневековых склепов показывает резкое сокращение использования растительных волокон местным населением по сравнению с ранним периодом УН-Х вв. С ХУ-ХУ1 вв. начинается преобладание привозных хлопчатобумажных тканей. Среди импортных шелков доминирует продукция иранского производства. Персия использовала шелковые лицевые ткани с сюжетными изображениями в качестве средства распространения ислама на Северном Кавказе для установления своего господства в этом регионе. Вместе с тем иранские ткани могли поступать сюда также из России, которая стремилась укрепить на Кавказе свои позиции. С другой стороны, импортные ткани свидетельствуют о доступе тех или иных территорий Северного Кавказа к торговым рынкам.

К ХУ1-ХУН вв. уже сложились основные элементы северокавказского костюма - женские кафтанчики и платья распашного кроя с металлическими нагрудниками и поясами, а также мужские бешметы и черкески с газырницами. Между тем, в северокавказских костюмных комплексах прослеживаются локальные особенности. «Кур-харс» и массивные височные подвески являются своеобразными элементами ингушского костюма, нехарактерными для общего северокавказского комплекса. Это своеобразие начинает фиксироваться в период позднего средневековья.

Представления о внешности населения Северного Кавказа позволяют составить письменные свидетельства византийских авторов - Аммиана Марцеллина, Михаила Пселла, Анны Комниной, арабского историка и путешественника ал-Масуди, а также данные нартского эпоса. Археологически засвидетельствовано, что волосы и бороды аланы окрашивали хной, женщины использовали румяна из охры. Набор растений, произрастающих на Северном Кавказе, позволяет предположить, что аланки, славившиеся своей свежей и нежной кожей, умывались отварами особых трав и использовали их для ухода за своей внешностью.

Суммируя всё вышеизложенное, мы приходим к выводу, что период расцвета северокавказской материальной культуры приходится на VI - XVII и частично XVIII века, а не на XV - XVII столетия, как о том писал известный археолог В.И.Марковин. Думается, к этому же времени относится и появление народной педагогики (науки о воспитании), как главной составляющей духовной культуры горцев, ибо еще в далекие времена (воспитание появилось и развивалось вместе с обществом), «когда образованность почти не касалась огромного большинства народа, существовали все-таки свои понятия и убеждения о воспитании, и довольно сложные» - считает И.Б.Коромыслов. Еще Ф. Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» выделял в развитии воспитания три главных эпохи - дикости, варварства, цивилизации. Каждой из них присущи свои черты. По мысли немецкого философа, «...дикость - период преимущественно присвоения готовых продуктов природы; искусственно созданные человеком продукты служат главным образом вспомогательными орудиями такого присвоения. Варварство - период введения скотоводства и земледелия, период овладения методами увеличения производства продуктов природы с помощью человеческой деятельности. Цивилизация - период овладения дальнейшей обработкой продуктов природы, период промышленности в собственном смысле слова и искусства». И мы с этим высказыванием согласны. Говоря об исторических предпосылках возникновения просветительства, следует сказать, что последнее базировалось на духовной культуре, выраженной в северокавказской народной педагогике. И потому далее мы рассмотрим ее основные компоненты.

В силу общности исторической судьбы горцев, их системы национального воспитания имели много общего. Воспитательные постулаты, созданные одними народностями, воспринимались как свои почти всеми другими. Разумеется, каждый парод вносил в них те или иные самобытные коррективы. Поэтому мы будем рассматривать воспитательную систему как общекавказскую, отвлекаясь от тех различий, которые имеются в ее вариантах, распространенных среди того или иного народа. Как верно подметил акад. Г. Н. Волков в своей монографии «Этнопедагогика чувашского парода» (Чебоксары, 1966) «пароды в характеристиках положительной и отрицательной личности дополняют друг друга, но не противоречат и не исключают друг друга. Общечеловеческие представления о красоте и добре складываются из суммы представлений многих народов, представления пародов о совершенной личности тоже выступают в гармоническом единстве, отражая при этом историю, традиции и обычаи народа». И это так. Горские народы основной целью воспитания считали подготовку совершенной личности, способной переносить в жизни трудности и невзгоды, наделенной умом, физической силой и нравственными добродетелями. Поэтому она, как и всякая система, включала в себя следующие подсистемы: умственное, нравственное, трудовое, эстетическое и физическое воспитание. Причем наиглавнейшее место в формировании этих качеств отводилось умственному воспитанию, так как высшим качеством личности народная педагогика признавала ум и призывала детей стремиться к знанию, уму как высшему счастью человека: «Ум - богатство» (каб.), «Что горе для умного, то радость для глупого» (черк.), «Кто в молодости не учился, тот в старости сожалеет об этом» (осет.). Горцы высоко ценили ум, считая его главным богатством, об этом рассказывает притча, согласно которой ответ на вопрос, что тебе дать, ум или богатство, звучит так: «Дай ум, а богатство я сам найду». Народ всегда уважал мудрость и мудрых людей, ибо сам народ всегда мудр («Мудрость - помощник счастья» (абадз.), «Мудреца выслушай и последуй его совету» (черк.); а основой умственного воспитания считалось учение: («Неграмотный - немой» (инг.), «Нет предела знанию, учению (даг.), «С неба богатство не падает, а трудом, умом и умением добывается» (осет.) и др.

В пароде говорили: «Знаниям нет конца. Человек должен постоянно учиться». Это утверждение основывалось на том, что в окружающем мире беспрерывно происходят непрерывные изменения, обновления. Народ стремился давать своему молодому поколению обшиный круг знаний (знания родного языка, истории своего народа, географии своей страны, математические сведения, материал о сельскохозяйственных циклах, о ремесле и др.), накопленных им эмпирическим путем. Родители приветствовали случаи, когда дети добывали знания самостоятельно - путем самообразования.

Мысль о первостепенной важности развития умственных способностей молодых отразилась и в народных сказках. В них ум, смекалка и остроумие решают судьбы многих молодых людей, например, в сказках «Находчивые гости» (абадз.), «Умный жених» (черк.), «Хан и бедняк» (каб.), «Умная жена» (осет.) и мн. др. Во многих сказках героям помогает правильно и в срок выполнить поставленные перед ними задачи умение считать. Так, в карачаевской сказке о Шерыбатыре герою помогает выжить именно знание счета. Когда герой выдержал испытание в умении считать, тогда ему доверили новое ответственное дело. В балкарской легенде «Нарт Гогоныж» говорится, что нарты хотели взять в поход пастуха Гогоныжа, обладавшего большой силой и мужеством, и чтобы подменить его на время похода, прислали ему одного молодого человека. Гогоныж спрашивает у него:

  • - Удержишь овец?
  • - Конечно, - ответил парень.
  • - Тогда посчитай, сколько их у меня, - предложил Гогоныж.
  • - Не знаю, - сказал парень.
  • - Тогда иди, я тебе не могу доверить овец, - произнес пастух. И лишь после того, как нарты научили считать другого парня, Гогоных доверил ему стадо.

Как считает известный педагог Я. А. Коменский, в памятниках народной педагогики есть мысль о том, что человек создан природой, чтобы быть разумным существом, который должен и способен понимать и познавать устройство мира и действие стихий, начало, конец и середину времени; смены поворотов солнца и переливы времен года, круги годов и положение звезд; природу животных и других зверей; силы ветров и мысли людей; различия растений и силы корней; одним словом - все сокровища и явное. Из этого высказывания вытекает вывод о том, что в народной педагогике ум понимается как способность к познанию объективной действительности. И эта способность у различных людей своя. Она зависит от различных факторов, в том числе и от познавательной деятельности самого человека, от богатства его знаний. Это нашло отражение и в народном фольклоре: «Малознающий - большой болтун» (кар.), «С умным сходись поближе, а от дурака беги прочь» (черк.), «С умным водясь - умным станешь» (даг.), «Умного человека узнавай не по разговорам, а прежде всего по делам» (осет.) и др.

У горских народов были свои оценки умственных способностей человека. Основными признаками умственного развития они считали наличие у него наличие определенной суммы знаний, умение передавать другим то, что он сам имеет, глубина мыслей, краткость выражений, самокритичность, умение различать вещи, дорожить честью и достоинством человека, добиваться своих целей не мечом, а умом в трудных жизненных ситуациях.

Сознавая, какую роль играют интеллектуальные качества человека в определении его места в жизни, горцы с раннего возраста учили детей четко и лаконично излагать свои мысли, строго следить за речью собеседника и вникать в её содержание.

В условиях полного отсутствия школ дети получали знания об окружающем мире в семье в процессе труда, но иногда умственное воспитание включало и элементы предметного обучения. При этом применялись разнообразные методы сообщения знаний: показ, объяснение, как следует выполнять эту работу, рассказ о том, что предстоит сделать. Опытные родители приучали детей мыслить самостоятельно, делать открытия; дети получали метеорологические знания, тщательно наблюдая за состоянием погоды; явления природы, поведение животных и насекомых помогали определить, будет ли засуха, неурожай, по приметам узнавали, что их ждет летом, зимой, осенью, все это закреплялось в поговорках: «Паутина летает - будет ясная погода», «Апрель холодный - год хлебородный», «Утренняя заря красная - к ненастной погоде».

Горцами было накоплено немало астрономических сведений, с которыми знакомили детей. Существовало много легенд, ставивших цель объяснить необычные небесные явления - затмение луны или солнца, падение метеоритов и т.д. О солнце, луне, звездах существовало немало загадок. Многое в народных объяснениях явлений истолковывалось неверно, но они пробуждали у детей интерес к наблюдениям. В частности, наблюдая за небесными светилами, люди получали немало ценных метеорологических сведений: по движению небесных светил пытались объяснить изменения в природе, предсказать наступление полуночи, весны, заморозков и т.д.

Географические знания молодежь также получала от старших. Она знала не только названия соседних мест, но и имела представление о разных странах - Грузии, Армении, Турции, Китае, Японии, Англии. Подростки соревновались в знании географических названий, птиц, пород деревьев, растений и так далее, что расширяло кругозор, развивало умственные способности, память.

Исторические же знания дети получали в процессе изучения героического прошлого как своего так и остальных народов Северного Кавказа. Важными источниками для этого народная педагогика считала сказания, легенды, предания, историко-героические песни и, конечно же, героический нартский эпос, бытовавший у всех северокавказских народов. Наиболее распространены были историко-героические песни. Их пели не только в праздничные дни, но и в будни. Эти песни воспевали героев, которые, не щадя жизни, сражались за родину, показывали их нравственные качества. Такой является, например, карачаевская песня «Ачей умз Ачемез», герой которой Ачемез решительно вступает в борьбу с крымским ханом, когда тот потребовал от него отдать ему красавицу жену Баюнчак. К историко-героическим песням относится и песня о Чермене, отображающая обострение классовых противоречий в осетинском обществе, усиление борьбы крестьян Та- гаурского ущелья против своих феодалов. События в ней исторически достоверны. Чермен родился от алдара и простой крестьянки, поэтому считался незаконнорожденным. Старшие братья при дележе земель обошли Чермена. Тогда он с группой крестьян вспахал лучшие земельные участки и распределил их между всеми. За этот смелый поступок народный герой поплатился жизнью.

Близкими по своему смыслу к рассмотренным песням являются историко-героические песни адыгских и балкарских народов об Анде- миркане и Бек-Болате. Андемиркан - сын князя Беслана и холопки, но обладает умом, храбростью и благородством. Он заставляет князей следовать нормам морали, за что те убивают его. Смелым оказался поединок национального героя балкарского народа из аула Хулам Бек- Болата с ненавистным князем Омар-Бием Шахмановым, который попирал достоинство крестьян. Конечно, историко-героических песен у народов Кавказа не счесть, и потому можем заключить, что народный фольклор воспитывал в детях патриотизм, героизм, любовь к родине, предкам, своему очагу, преподавал уроки нравственности и также развивал умственно.

В процессе игровой и трудовой деятельности ребята накапливали знания об анатомии и физиологии животных, они учились лечить вывихи и переломы; у всех северокавказцев «способы лечения вывихов и переломов, примененные к животным и к людям, были эффективными, они обеспечивали неподвижность поврежденных костей», горцы применяли приемы выравнивания, вытягивания, массаж, накладывали дощечки и бинтовали раны кожей, намоченной соленой водой, с большим искусством лечили раны лекарственными травами, а также кашель, ожоги. Умственному развитию юных горцев способствовали и некоторые физико-астрономические знания, подростки знали названия небесных тел, умели определять по ним время.

Подрастающее поколение обучали математике в объеме, необходимом для практической деятельности в сельском хозяйстве. Дети знали различные меры длины, с раннего детства занимались решением устных задач, например, ребенку предлагалось ответить на вопрос, сколько лет старику, если тот говорил: «Если проживу еще половину тех лет, которые прожил, и еще один год, то мне будет 100 лет». Такие задачи-игры были важным средством развития сообразительности, любознательности, самостоятельности мышления; детей учили знанию меры объема, например, мера «матэ» (адыг.) - это вместимость плетеной корзины - 18 килограммов. Детям обычно предлагалось окинуть, например, взором луг, где часть травы уже была скошена за день. Требовалось определить время, которое потребуется, чтобы скосить оставшуюся часть.

Бытовали в народе специальные математические вопросы- загадки, с помощью которых родители старались быстро и основательно обучить детей счету. В ответах содержались обычно советы, нравоучения, вызывающие эстетические эмоции, моральные оценки или сообщалось о каких-либо правилах, предусмотренных работой. Например, в карачаевской легенде «Ток Тхаголеджа» говорится, что Тхаго- ледж со своими братьями собрал богатый урожай. На току лежала целая гора проса. На вопрос матери, сколько братья собрали поса, хватит ли его на год, Тхаголедж ответил:

«Десять тысяч скирд обмолотили.

В каждой скирде сто возов,

В каждом возе сто снопов,

В каждом снопе сто пучков».

Такие вычисления представляли немало трудностей, хотя порядок решения задачи нетрудно понять.

В крестьянской жизни важно было научить детей вести учет времени. Поэтому на основе математических сведений, доступных предкам, был ими составлен календарь. Он создавался на основе хозяйственной деятельности горцев и был основан на солнечном годе, который включает 12 месяцев (365 дней). Месяц же включает 4 недели. Началом календарного года считался новогодний праздник. Как видим, ценность этого календаря заключается в том, что еще в древние времена предки создали такой календарь, которым мы пользуемся и поныне.

О стадии взрослости ребенка судили не по тому, как он одет, а по тому, что он умеет делать. Ребенок с ранних лет воспитывался в труде и именно там находил применение умственным способностям. Детям внушалось, что самая легкая ноша - это знания, приобретенные трудом. Этот момент отображен в северокавказском фольклоре. «Знай больше - работать будешь лучше» (абадз.), «Человек с головой и па вершине горы проживет» (черк.), «Не ходи за едой, ходи за знаниями» (даг.), «Захочет человек - и на голой вершине цветы зацветут» (инг.), «За умелым охотником зверь сам идет» (карач.), «От работы человек обновляется» (осет.), «Ум и труд - близнецы» (лаке.) и т.д.

Являясь целью и средством умственного воспитания, труд, по словам проф. Г.Волкова, выступал венцом всей воспитательной системы, а воспитание в труде - основной проблемой всех народов.

Горцы рано приобщали детей к крестьянскому труду. Примерно с 5-6 лет их учили ухаживать за скотом: пасти и гонять на водопой лошадей и крупный рогатый скот, обрабатывать землю, работать в поле - погонять тягловых животных, а затем и выполнять все другие земледельческие операции: заготовлять дрова и сено, строить и ремонтировать дом и чинить орудия труда. Также передавались и трудовые профессии: у шорника сын должен был учиться обработке кожи, работать на кожемялке, делать из шкуры вещи; в семьях кузнецов мальчик в 10-12 лет уже помогал отцу и готовился перенять его профессию; в семьях же, где имелись охотники, подростки учились у старших ходить на лыжах по глубокому снегу, выслеживать дичь, ставить капканы и силки. И все это, несомненно, помимо трудовых навыков, сопровождалось развитием умственных способностей.

Так, детей с 8-10 лет учили, на какую глубину надо запахивать почву для разных видов посевов: кукурузы, проса, пшеницы, как и когда вскапывать землю для высева лука и других культур, как лучше сохранять урожай и т.д. Что подтверждается и народной фольклористикой: «Что рано весной заложено, то осенью в срок поспевает. Гъатхэм пасэу пщ1эр бжьыхьэм игьуэм мэхъу» (каб.), «Гъэ кьэс цу къолэнишъэк1э жъо. Каждый год на ста рябых волах паши» (балк.), «Каждый год начинай пахать, когда ранней весной появятся проталины в снежном покрове, земля станет «рябой». Пасэу, осыр къолэппк1элэн зэрэхъоу жъоным фежь «зыфи1у» (черк.), «Как ты обласкаешь землю, так она тебя обласкает. Загнхэг куд барэгвдауай, уотэг дэг барэгвдаудзэгнэгй» (осет.) и т.д.

Подчеркивая важность соблюдения сроков сева для урожайности, детям говорили: «Зерно, упавшее (во время сева) на быка, не поспевает за зерном, прямо упавшим в землю. Гъэжъуацэу ч1ым хэфагьэмрэ цум тефагьэмрэ зэк 1 эхьажьырэп» (каб.), «Кто землю вовремя вспашет, пахоту в срок засеет, у того ворох зерна будет большой. Ч1ыгур игбом зыжъоу, жъуагъэр игьом хэзылъхьэрэм исамэ мэбагьо» (балк.), «Земля содержит человека, а человек - землю. Загнхэг адагймаги хэгссуй, адагймаг ба зэгнхи» (осет.) и т.д.

Взрослые также знакомили подростков со способом повышения урожайности путем севооборота и внесения удобрений («Как землю возделаешь, такова ее и цена» (даг.), «Кто землю лелеет, того и земля жалеет» (кар.), «Клади навоз густо, в амбаре не будет пусто» (балк.), «Навоз отвезем, так и хлеб привезем» (осет.), «Земля хоть и кормит, но и сама есть просит» (адыг.), «Кто пахать не ленится, тот не испытывает недостатка в пшене» (черк.) и т.д.). В ходе этих работ дети приобретали много эмпирических знаний по агротехнике.

Дети на собственном опыте убеждались в возможности изменения природы многих растений. Вместе со взрослыми подростки участвовали в получении новых сортов плодовых растений: обучались приемам прививки плодовых деревьев и выведению их новых сортов. Этот факт отражен в народном творчестве. В одном из сказаний о нарте Бэдынокуэ (адыг.) говорится, что не уродились плоды в стране нартов. Несколько лет ни единого яблока, ни единой груши не было в нартских селениях. Бэдынокуэ, идя к отцу, жившему в пещере, заметил три яблока, которые плавали в реке. Он решил подобрать их и отнести к отцу, но яблоки исчезли, как только он залез в воду. Все увиденное он рассказал отцу. На это старик ответил: «Не ищи ты яблок в реке. Ходи с поднятой головой, и тогда найдешь ты яблоки». Юноша по совету отца долго бродил по ущельям. Забравшись в лесную чащу, он увидел яблоню и грушу. Они стояли у самой реки. На каждом дереве росло по одному плоду. Юноша сорвал и принес их нартам. Они обрадовались и посеяли семена этих плодов. И снова яблони и груши расцвели на нартской земле».

Привить дикорастущее плодовое дерево черенком культурного сорта или вырастить дерево из семян, развести сад или заботиться об уже имеющихся плодовых насаждениях, у горцев получало всеобщее одобрение и считались делом чести.

Передавая свой многовековой опыт и знания по садоводству, горцы не только знакомили молодежь с техникой прививки и выращивания новых сортов, но старались дать знания о закономерностях развития деревьев. Участие в этой работе способствовало проявлению творческого отношения к делу и служило важным условием для развития познавательных сил.

В системе трудового воспитания много места уделялось знаниям по уходу за домашним скотом. Детей учили, как и чем кормить животных, как их нужно содержать, как определить по рогам, сколько лет корове, быку, буйволу, по зубам - сколько лет лошади. Девочки и мальчики следили за развитием цыплят, телят, учились определять их откормленность и здоровье.

Особое внимание горцы уделяли обучению детей уходу за лошадьми, ибо коневодство было у них самой любимой и древней отраслью животноводства. Известны имена боевых коней нарта Саусырыкъо - «Тхожей» (кар.), нарта Шауся - «Джамидеж» (балк.), Айдемиркана - «Жаман-Шарык» (адыг.), нарта Урызмага - «Аласа» (осет.) и т.д. В фольклорных источниках встречаются и другие названия для обозначения наиболее породистых мастей лошадей. Так, в кабардинском «Сказании о Малычыпхъу» говорится, что конь мужа героини сказания

- Унаджокъо - породы «хуарэ», в адыгском «Сказании о Пэтэрэзе» - породы «дул-дул», в балкарском сказании «Как Ашамез нашел свое копье» - из породы Альп, в осетинском варианте «Чем небожители одарили Сослана» упоминается конь бога Уастырджи - породы «авсург».

Дети всегда присутствовали при свежевании скота, разделке туши и сами учились под руководством взрослых выполнять эти работы. При этом они получали знания по анатомии и физиологии животных, т.е. узнавали, как называются те или иные органы животных и для чего они предназначены. Это способствовало и развитию навыков народной медицины по лечению как животных, так и людей.

Таким образом, труд был не только средством подготовки подрастающего поколения к жизни, но и условием его умственного, нравственного и физического развития; приобретение трудового опыта было главным в обучении и воспитании, что подтверждают кавказские пословицы и поговорки: «Дерево красиво плодами, а человек трудом» (черк.), «О человеке суди по его труду» (даг.), «Тунеядство - порок» (даг.). Горцы считали, что счастливым бывает только тот, кто трудится, что человек велик в труде. Народные педагоги подчеркивали облагораживающую роль труда, полагая, что нравственное воспитание есть воспитание трудом: «Чем с белым лицом, лучше с золотыми руками» (абадз.), «Труд человека кормит, а лень портит» (осет.).

Народ воспитывал у молодежи презрение к тем, кто хочет жить за чужой счет: «Лентяй ест руками, а работает брюхом», «Лентяй всегда думает, что мало кушает и много делает», «Ум и труд - близнецы». Эти мысли созвучны знаменитому тезису известного педагога К. Д. Ушинского о том, что если воспитание желает счастья человеку, оно должно готовить его не для праздности, а для активного труда и общественной деятельности, дать ему «привычку к труду».

Основными задачами трудового воспитания этнопедагогика считала понимание труда в жизни человека и общества, воспитание трудолюбия и уважения к тем, кто трудится, формирование нетерпимого отношения к лентяям и тунеядцам, привитие молодежи чувства трудовой солидарности, формирование у детей трудовых умений и навыков и на этой основе развитие их умственных, нравственных и физических способностей. Об этом свидетельствуют следующие пословицы: «Без труда ничего не сделаешь», «Головой думай, руками делай», «Трудность в труде - источник силы и воли», «Пот дороже росы».

Воспитание молодежи в труде считалось одним из лучших традиций горских народов, что отражается в нартском эпосе. Главные его герои были не только мужественными людьми, но и неутомимыми тружениками. Таков в нём герой Сосрыко (Сослан), который приобщался к труду через жреца Курдалагона. Таковы Ацамаз и другие герои. Из Балкаро-Карачаевского эпоса мы узнаём, что Дебет, первый нартовский кузнец, раздобыл железную руду и делал кольчуги и оружие для воинов.

Трудовые подвиги и умения всегда ценились народом и воспевались в песнях. Воспитательное значение их тоже велико. Они вносили в труд горцев элементы радости, вдохновения, облегчали и моменты грусти и печали. Например, трудовыми являются песни, исполняемые женщинами при сбивании масла:

«Превратившись в масло,

Превратись в мёд

Больше бычьей головы (стань),

Чище (прозрачнее) слезы...».

Но не везде трудовое воспитание носило одинаковый характер. На него свой отпечаток накладывала сословная приналежность ребенка. Описанные выше обычаи и нормы составляли основу системы трудового воспитания, принятой в простом народе. Если труд для неимущих классов был источником жизни и мерилом нравственного совершенства, то дворянско-княжеское сословие считало его для себя унизительным ремеслом. Французский путешественник Тавернье писал, что «те лица, которые считаются знатыо, по целым дням ничего не делают, а только сидят и разговаривают», а затем, собравшись в количестве 30^0 человек, совершают набеги в соседние области. Поэтому детям из знатных феодальных родов прививали трудовые навыки, основной упор в воспитании делав на эстетическую и физическую сторону, обучая их аристократическим манерам, искусству танца, игре па музыкальных инструментах, красноречию. Юношей обучали умению владеть оружием, знать приемы как рукопашного, так и конного боя и т.д. Девушек часто отдавали для обучениия рукоделия к мастерицам, славившимся умением вышивать золотом и серебром. Девушек- мусульманок нередко отдавали в Кабарду, где они, помимо перечисленных хозяйственных навыков и приемов этикета обучались чтению Корана.

Важным средством трудового воспитания у всех северокавказских народов являлся обычай взаимопомощи «зиу» (осет.), «изеу» (балк.) и др. Суть его заключается в коллективной и безвозмездной взаимопомощи горцев друг другу. Такую поддержку они оказывали и оказывают в первую очередь вдовам, инвалидам и пенсионерам.

Обычно им коллективно строили дома, обрабатывали сельскохозяйственные участки, восстанавливали разрушенные в период стихийных бедствий крестьянские хозяйства. Воспитательное значение обычая «зиу» заключается в том, что в нём активное участие принимали дети и молодёжь. Таким образом, большое внимание народная педагогика уделяла воспитанию у молодежи сотрудничества, умению работать сообща, действовать вместе, принимать посильное участие в общем деле. Что нашло свое отражение в кавказских пословицах: «Объединенное дело не разрушится» (балк.); «Один поможет - ты вдвое сильнее, двое помогут - ты в сто раз сильнее» (даг.); «Человек человеку в помощь» (осет.); «Общими силами скалы ворочают» (осет.); «Совместный труд - условие богатого урожая» (адыг.) и др. Всякое коллективное трудовое начинание предполагало единство чувств, идей, интересов, усилий. Взаимная помощь и поддержка служили одним из средств воспитания гуманистических чувств у детей и молодежи.

Основными правилами трудового воспитания в народной педагогике были следующие: учет возрастных и индивидуальных особенностей ребенка, постепенное усложнение трудовых занятий, опора на инициативу ребенка, обеспечение беспрерывного выполнения трудовых поручений, руководство действиями ребенка со стороны взрослых, контроль результатов работы. Все эти правила трудового воспитания в комплексе обеспечивали успешную подготовку детей и молодежи к труду и формирование ценных нравственных качеств: трудолюбия, уважения к людям труда и др. К методам и средствам нравственной и психологической подготовки детей и молодежи к труду относятся сказки, песни, пословицы, поговорки, загадки, специальные беседы.

Одним из эффективных методов трудового воспитания был личный пример родителей и воспитателей. Народная мудрость гласила: «Слова зовут, а примеры влекут». Трудовая деятельность отца и матери, соседей, односельчан оказывала огромное влияние на процесс трудовой подготовки юных горцев. Родители одобряли, поощряли либо осуждали, наказывали детей в процессе воспитания. «Похвала для малых - большая радость» (карач.), «Не спеши в деле, а то людей насмешишь» (осет.), - говорил народ. В трудовом воспитании горцы пользовались индивидуальной и коллективной формами обучения.

Но трудовая жизнь требовала от работника крепкого здоровья, потому что труд людей, живущих в условиях гор и лесов, объяснялся тем, что человеку приходилось затрачивать много физических усилий, выполнять большие физические нагрузки, проявлять высокую физическую активность. Поэтому заботу об укреплении здоровья детей горцы считали важнейшей задачей воспитания. Наиболее распространены были массовые игры, которые имели целью вырастить здоровое, закаленное, смелое поколение: юноши боролись, поднимали тяжести, участвовали в скачках, метали камни, прыгали, плавали, показывали свое умение обращаться с оружием. «В горском обществе известность и славное имя можно было завоевать только храбростью, мужеством, отвагой и умом. Молодость, красота и богатство мужчины в глазах адыгейской девушки были ничем по сравнению с храбростью и отвагой. «При выборе жениха адыгейки предпочитали седого храбреца богатому, красивому, но трусливому юноше», - отмечал профессор А. О. Хоретлев.

Система физического воспитания у горцев во многом повторяла общеизвестные принципы: удовлетворение стремления ребенка к движению, включение его в коллективные игры, а затем в различные состязания, воспитание в нем посредством физкультуры нравственных установлений. Физическое воспитание у горцев было специфическим и определялось наличием подручных материалов для занятий спортом. Например, одним из излюбленных видов состязаний было лазание по гладкому бревну (у адыгов, абазин и осетин) или намасленному ремню (у ингушей, карачаевцев, балкарцев); этот вид состязаний очень часто проводился на торжествах по случаю рождения сына. Проверялись меткость и сила удара (сбиванием шара), а также проводились другие состязания: переход по качающемуся бревну, поднятие тяжестей, рубка лозы конником, вольная борьба и т.д.). Играя с детьми, взрослые приучали их крутить юлу, что развивало кисть руки, а также обучали играм с самодельными мячами, развивая ловкость, прыгучесть, тренируя в беге. В холодные зимние вечера дети забавлялись игрой в альчики, очищая для этой цели косточки от бараньей ноги.

Значительное место в самобытной системе физического воспитания и развития занимала охота на зубров, медведей, косуль, а также другие виды деятельности. Охота служила дополнительным источником к существованию и одновременно была хорошим средством физического воспитания, развивающим силу, ловкость, мужество, выдержку и т.д.

Ш. Б. Ногмов в «Истории адыгейского народа» о физическом воспитании горца рассказывает следующее: «Мальчики воспитывались у женщин до 7-ми лет, после чего они поступали в руки к мужчинам, которые обучали их владеть ножом и попадать им в цель. Когда они подрастали, то вместо ножа давали им для упражнения кинжал. За ним следовали лук и стрелы; таким образом постепенно приучали их по мере возмужалости и развития силы владеть всяким оружием и ездить верхом».

С раннего возраста детей закаливали, старались гимнастическими упражнениями, играми и соревнованиями укрепить растущий организм. Русский ученый Н. П. Тульчинский отмечал, что образ жизни горца был необыкновенно суровым, а «выносливость горцев при всех невзгодах жизни поистине изумительна. К холоду они так привыкают, что ходят босиком и в одних рубахах даже зимой по снегу». Все эти методы и средства физического воспитания давали прекрасные результаты, они подготавливали детей к трудовой деятельности, которая требовала основательной физической подготовки.

Однако физическое воспитание у горцев подкреплялось еще и военным, так как средневековью был свойственен дух воинственности, дух отваги. Еще А.С.Пушкин описывал такую картину:

«.. .На смерть идут они охотно.

Умолк аул, где беззаботно недавно слушали певца;

Оружья звон, движенье стана — вот ныне песни молодца, «Смотри, как всякий биться рад за дело чести и свободы!..

Так точно было в наши годы, когда нас вел Ахмат-Булат!» —

С улыбкой гордою шептали между собою старики,

Когда дорогой наблюдали отважных юношей полки».

Поэтому применительно к физическому, нам приходится говорить и о военном воспитании подрастающего поколения. Об этом свидетельствуют и воспоминания многих авторов: «Ингуши крепки физически, прекрасные ходоки по горам, высоки ростом, с правильно развитой грудной клеткой, обладают хорошими умственными способностями и даром слова», писал К.Ляхов; «Чечены являются довольно стройными людьми, крепкими и сильными, обычно среднего роста: мужчины достигают 5 футов 2-А дюймов, они не толстые, но жилистые и широкие», отмечал Н.Ф.Грабовский; «Осетины высокого роста и сухощавы... Тело осетин здоровое и сильное», констатировал Е.Зичи; «Черкес благородно представляет на Кавказе последние остатки того рыцарского и воинственного духа, который пролил столько блеска на народы средних веков, указывал О.де Гель; «Кабардинцы весьма ловки, крепки, храбры и воинственны», говорил М.Броиевский.

Большинство авторов, которые интересовались феноменом горской храбрости, воинской доблести, преданности однажды данному слову, благородства, указывают па то, что горцами применялась сложная и глубоко продуманная система воспитания.

Непосредственное обучение боевому ремеслу и сопряженное с ним физическое укрепление организма начиналось с 6-7 лет. По свидетельству А.Н.Дьячкова-Тарасова, отец с семи лет учил сына метанию ножа, копья, камня, кинжала и стрельбе в цель. Когда мальчик подрастал, его учили верховой езде и джигитовке «со всеми её головоломными упражнениями».

Военно-физическому воспитанию способствовал и такой важный институт горской жизни, как наездничество, являясь образом жизни феодалов, частью их культуры. Дело в том, что с дальнейшей дифференциацией горского общества и развитием феодальных отношений основным занятием князей и дворян становятся набеги, войны, грабежи. Считалось позорным для князей и дворян, заниматься физическим трудом. Они считали, что для такого труда существуют крестьяне и рабы, которые должны были пасти скот и растить хлеб. А назначение «настоящих» мужчин - это грабеж, воровство, войны. Именно в этом вопросе мы наглядно видим, какой отпечаток наложила на образ жизни различных слоев общества на протяжении веков социальная организация. На это обращали внимание все бытописатели Кавказа. Так, Хан- Гирей говорил: «Высшие звания, состоящие из князей и дворян, почитают неприличным их достоинству упражнения в пауках, доставляющих средства познавать страну, в которой живем, обычаи, нравы и, наконец, саму природу. Равномерно считают не только несоответственным своему званию, но даже постыдным жить спокойно дома, в неге, почему большую часть времени и проводят на коне в разъездах». Вот что писал французский путешественник Тавернье: «Те лица, которые считаются знатью, по целым дням ничего не делают, а только сидят и разговаривают, а затем, собравшись в количестве 30-40 человек, совершают набеги в соседние области». То же самое отмечал и итальянец Джорджио Интериано: «Горцы держатся того мнения, что никто не должен считаться благородным, если о нем имеются слухи, что он когда-либо занимался недостойным делом, хотя бы то был (человек) из самого древнего царского рода. Они хотят, чтобы дворяне не занимались никакими торговыми делами, исключая продажу своей добычи, говоря - благородному подобает лишь править своим народом и защищать его, да заниматься охотой и военным делом». При этом следует отметить, что феодалы мало внимания обращали на материальную сторону вопроса. Свидетельством этого является тот факт, что всю добычу, добытую в результате этих набегов, они раздавали своим подданным, за исключением копя и оружия, которые являлись вечными их спутниками и главными «орудиями труда». Интериано также замечал, что горцы «настолько щедры, что были хуже одеты, чем их подданные». Вот в эти набеги брали с собой молодых людей и приучали их к этим рискованным делам, и они находились со взрослыми до конца сезона наездничества. Дело в том, что весна и осень у горских феодалов всех мастей - период, когда они целиком были заняты грабительскими набегами, которые обычно перемежались с охотой и другими развлечениями, для чего князья и дворяне выезжали «в поле». Весенний выезд в поле приходился на время, когда снег окончательно стаивал и появлялась трава, необходимая для подкожного корма коней, так как везти с собой большое количество зерна, а тем более сена было бы очень обременительно. Весенние набеги совершались в апреле-июне. Осенний цикл набегов продолжался, как и весенний, тоже около трех месяцев - с сентября по ноябрь. Лишь наступление зимних холодов и снегопады заставляли горских феодалов возвращаться в свои дома. Выпадание снега было, как правило, сигналом к прекращению осеннего сезона набегов, так как снежный покров хорошо фиксировал следы, которые приводили к лагерю, где располагалась группа феодалов.

Во время наездничества в поле все роли были строго распределены, здесь соблюдались все требования горского этикета. Наиболее молодые и служители разъезжают по ночам в аулы за добычей, захватывают и пригоняют быков и баранов для пищи, что иногда, смотря на удобности, делают и днем и, посылая в ближайшие аулы за провизией, которой нельзя приобретать молоденчеством, - писал Хан-Гирей, - как-то за пшеном, молоком, сыром и прочим. Между тем лучшие наездники отправляются в дальние племена. Там угоняют они табуны лошадей, захватывают людей и с добычей возвращаются к своим товарищам, которые всякую ночь пируют за счет оплошных жителей окрестных аулов, с нетерпением ждут возвращения наездников. Наконец, при наступлении времени разъезда по домам обыкновенно пленников и лошадей, доставшихся в добычу, променивают на товары, и тут начинается дележ всего приобретенного, для чего избирают из среды себя людей, на беспристрастие которых полагаются. Они делят добычу на равные части по числу людей, составляющих партию, и каждый, начиная со старшего по возрасту, выбирает часть, которая ему более понравится. Здесь оказывается особенное уважение старости и вообще возрасту, так что каждый из партии, хотя был бы он просто повар, но старше князя летами, прежде князя своего имеет право выбрать часть из дележа, которая ему нравится. Тем не менее князь- предводитель и некоторые другие лица получают независимо от дележа особую долю. По окончании дележа князь возвращается к себе, распустив партию по домам. Жители аулов поздравляют возвратившихся с поля наездников и они делают подарки поздравляющим, в особенности старикам и пожилым женщинам. В продолжении лета и зимы, когда наездники находились дома, они откармливали своих коней, т.е. снова готовились к очередным походам и лагерной жизни, которая была суровой и рискованной на каждом шагу. Тем не менее и во время их нахождения дома, между наездниками, пользуясь удобным случаем по обстоятельствам, они делали набеги, разбой, воровство или занимались общественными делами: ездили па съезды общества и посещали друг друга».

Таким образом, и во время наездничества, и во время дележа добычи всегда соблюдались дипломатические принципы, требуемые институтом наездничества, который был одной из основных школ воспитания молодых феодалов, обучения их всем хитростям военного дела. Так воспитывался и закалялся дух горца с момента рождения ребенка до его возмужания, и этот процесс продолжался на протяжении всей жизни дворянина до достижения им преклонного возраста. На протяжении всего этого времени он проводил жизнь на коне в постоянном риске, к чему настолько привыкал, что вне этих набегов и войн, походов и лагерной жизни он себя не считал полноценным мужчиной. Да и само общество не считало мужчин, которые не участвовали в этих мероприятиях, полноценными людьми, особенно если они были из зажиточных семей. Таким образом, и в институте наездничества наблюдается, как социальная организация горских обществ отразилась на их культуре. В этой связи можно еще отметить следующее: пользуясь личной неприкосновенностью, опираясь на силу своих вооруженных вассалов, горские феодалы сделали набеги своим основным занятием и одним из главных источников пополнения своих доходов. «Самые знатные из них, - писал о черкесах в конце XVII века Витзен, - не обрабатывают землю, а стараются набрать небольшую кучку людей и ночью грабят и угоняют скот, похищают людей как у друзей, так и у врагов». То же самое отмечали Инте- риано, Пейсонель, Гюльденштедт, Рейнеггс, Потоцкий и др.

Если посмотреть на институт наездничества горцев и проанализировать ту сложную систему взаимоотношений его участников, условия их «лагерной» жизни с современными военными учениями солдат регулярной армии, то можно найти много общего. В первом и во втором случае у членов этих партий, особенно у молодых, вырабатывались навыки военных действий, в первую очередь разведывательнодиверсионной работы. Вырабатывались такие качества, как выносливость, решительность, храбрость, умение терпеливо преследовать противника, добывать необходимые сведения об объекте нападения и т.д. Но разница между наездничеством и военными учениями в главном: первое происходит в реальных условиях, и нет никакой инсценировки опасности и военных действий, а второе - от начала и до конца инсценировка этих событий.

Институт наездничества, являясь образом жизни князей и дворян, стал одновременно их этикетом, который известен под названием «дворянский этикет», который включал в себя культ славы. Этот культ даже не был подвластен закону смерти. Неуемное желание сохранить свое доброе имя в памяти поколений заставляло их идти на смерть без всяких раздумий. Для горца славное имя было ценнее жизни. Оно у него не покупалось и не продавалось. Славное имя превосходило всякую материальную награду. Честь и слава - вот два великих мотива, во имя которых горцы совершали подвиги, шли на самые невероятные безумства и гибель. Однако молодежь учили, что нельзя достигать своих целей любым путем, надо уважительно относиться к любому человеку, в том числе к кровному врагу.

Однако в поле зрения горцев было и женское военно-физическое воспитание. Оно также имело свою специфику. На заре становления их государственности, во время военной демократии боевому искусству девушки обучались наравне с юношами и достигали в физическом и военном мастерстве небывалых успехов. Этому подтверждением многочисленные свидетельства иностранных путешественников того времени, которые говорят об отважных амазонках.

Донесенная до нас Геродотом и другими древнегреческими историками, эта легенда гласила: когда в сражении эллинов с амазонками на реке Фермодонта эллины одержали верх, они на трех кораблях отплыли обратно со всеми захваченными в плен амазонками... Однако в открытом море амазонки напали на мужчин и перебили их. Но кораблей они не знали... и понеслись по ветру за волнами и прибыли на Меотийское озеро. Здесь амазонки сошли с кораблей и занялись грабежом скифских владений... Затем скифы и амазонки стали жить вместе... Так появилось к востоку от Меотийского озера племя саврома- тов, рожденное амазонками. И вследствии такого происхождения женщины савроматов издавна ездят верхом на охоту, хотят на войну вместе с мужчинами и носят мужскую одежду. Ни одна девушка (у сарматов) не выходит замуж, пока не убьет трех врагов...

В том, что племена савроматов существовали, не сомневались лучшие историки прошлого... И лишь в конце XIX века исследователи «скифских древностей» нашли их там, где Геродот помещал савроматов, сыновей амазонок. И таким образом легенда перестала быть легендой: за Меотийским озером действительно жили племена, у которых женщины занимали высокое положение и были равны мужчинам в обращении с мечом и стрелой.

До нас дошли сведения историка Ктесия Книдского о сакской царице Зарине, которая превосходила смелостью и деловыми способностями всех прочих сакских женщин. И это несмотря на то, что «в народе этом женщины отважны и помогают мужьям своим в военных опасностях». Зарина же, «всех красотою превосходя, дивила как предприимчивостью, так и удачею в своих действиях. Варваров соседних, которые, возгордясь, хотели подчинить себе саков, покорила она силою оружия, значительную часть страны привела в возделанный вид, немало городов выстроила и вообще своему народу создала счастливую жизнь. Поэтому подданные по кончине Зарины, в знак признательности за благодеяния её, соорудили ей гробницу и воздали ей почести несравненно большие, чем всем ее предкам».

Имеются сведения, что во II веке д.н.э. конница сарматов (так стали называть савроматов) появляется у стен древнегреческих городов Северного Причерноморья - Ольвии, Херсонеса, Пантикапеи. Отдельные отряды сарматов доходят, по свидетельству Плиния, до Балтийского моря, появляются на берегах Дуная. В то же время часть сарматов двинулась на Кавказ, - и вот уже римские историки говорят о неожиданно появившемся пароде - аланах.

«...Но чем дальше продвигались сыновья амазонок (аланы) со своей прародины... тем все меньше и меньше оставляли они на своем пути курганов, где женщин хоронили как воительниц и цариц. Владычество женщин шло к закату. И настало время, когда от него сталась только легенда», писал журнал «Вокруг света» об амазонках.

Несмотря на то, что племя амазонок исчезло, воинское искусство, которым они владели, еще долго переходило их поколениям, обитающим под названием аланы.

Подтверждение о существовании у женщин военно-физического воспитания мы находим и в Нартском эпосе буквально всех северокавказских народов. Отдельные записи текстов Нартского эпоса напрямую характеризуют Сатану (Сатаней) девой-воительницей. В одних (осет.) рассказывается, что в молодости она наряжалась в мужские доспехи и сражалась со своими женихами. Сильнее ее оказался только брат Урызмаг. Иные (балк.) повествуют о принятии Сатаней облика мужа Ерюзмека, предводительствовании войском нартов и о победе над великаном Эмегено не без помощи чародейства.

В Нартском эпосе встречаются также многочисленные упоминания о девушках-воительницах: «отчаянно все нарты защищались, в рядах мужчин и девушки сражались».

Так, в текстах Нартского эпоса, изданных в 1957 году есть интереснейшее сказание о воинственной деве - дочери Даргавсара, включенное составителями в текст «Смерть Бархуна, сына Ноза». Как свидетельствует проф. М.С.Туганов, песнь об отважной дочери Даргавсара в этот текст эпоса попала из записей исследователя Б.Ф.Андиева. Это сказание повествует о том, как девушка - дочь Даргавсара решила отомстить сыну Ноза Бархуну за свое разоренное селение. Она собирает оставшихся в живых женщин и девушек и начинает учить их военному искусству:

«Стрела и меч знакомы девам стали,

Из лука все без промаха стреляли,

Готовились без устали к сраженью,

Их вдохновляло будущее мщенье».

Так, в военных упражнениях прошел год, после чего девушки «вскочили на объезженных коней» и двинулись навстречу ненавистному Бархуну. В конном сражении они разбивают бархунову рать, убивают Бархуна и голову его вешают на склеп. Отмщенье состоялось.

Тема женской воинской доблести получает развитие и в следующем сказании «Смерть Болатбарзая». Главный герой Болатбарзай сражается с уаигами, напавшими на страну нартов. Когда храбрый богатырь начинает проигрывать битву, на помощь ему приходит Дочь Даргавсара. В сказании даётся следующее её описание:

«Дочь Даргавсара па скале стояла И к девичьему полчищу взывала:

«Кто уклонится от святого боя,

Позором тот навек себя покроет.

Смотря, как нарты истекают кровыо,

Ужели мы не поведем и бровью.

Скорей вперед! Здесь робким места нет,

От храбрых дев я жду один ответ».

Девичье войско бросается па великанов, воительницы «пускают стрелы, рубят неустанно и по-мужски сражаются с врагами». Дочь Даргавсара оказывается рядом с мартом Болатбарзаем, который спасает ее от гибели, но при этом погибает. Дочь Даргавсара вызывает на поединок великана - авсарана с единственным сверкающим «как для боев отточенный кинжал» глазом. После упорного поединка девушка- воительница побеждает великана, остальные великаны удаляются восвояси, а дочь Даргавсара совершает погребение Болатбарзая.

В адыгском нартском эпосе сила женщины показана на примере одной из его героинь - Малечипх (Мэлэчынхъу - дочь Малеча) в сказании «Как Малечипх вышла замуж»:

«Малечипх реке великой говорит слова такие:

«Слушай, Псыж (адыгское название р.Кубань) полноводный, Псыж холодный, бурливый, горделивый, свободный,

Разомкни свои волны перед вестником скорби!»

В тот же миг на семь протоков разделилась гладь речная,

И по камням семицветным конь ступает без опаски».

Но постепенно, с развитием феодальных отношений и переходом к оседлой мирной жизни надобность в женской военной подготовке стала отпадать, да и физическое воспитание девочек было сведено к минимуму. Оно проходило в более строгих рамках, чем у мальчиков. Игры их стали малоподвижными. Им не разрешалось резвиться, бегать по улице. «Во время игр, - отмечает проф. М.А.Мисиков, - уже с первых же лет девочек начинали обособлять от мальчиков, а в 10-12 годам они и вовсе не допускали мальчиков в свои компании. В игры девочек входили почти ежедневные упражнения в Национальных танцах. Они обучались также и игре на гармонике. К 12-14 годам девушка выступала уже на публичных танцах». Таким образом, физическое воспитание девочек подменялось эстетическим. Основной упор делался па приобщение девочек к домашнему хозяйству, воспитанию из них примерных жен и матерей. Осетинский педагог и просветитель И.Д.Кануков, отмечая этот факт, писал: «С пятнадцатилетнего возраста и даже раньше девушка-горянка принимает на себя почти весь домашний труд, который выпадает доселе на долю матери. Девушка этого возраста большую часть времени проводит в сидячем положении за шитьем. Она шьет не только для своего отца, мать, братьев и сестер, но даже на людей совершенно посторонних. От работы, которую они ей предлагают, она не должна отказываться: «Делают, мол, ей честь, чтят её работу», - говорят люди.

Почти всю пору молодости осетинская девушка проводит в таком сидячем, почти неподвижном положении, и этот образ жизни накладывает заметную печать на ее физическое состояние: она делается хилою, малокровною и слабою. Этим в особенности отличаются де- вушки-узденки (девушки высшего класса), так как эти последние почти исключительно занимаются шитьем, считая отчасти и до сих пор позором для себя заниматься черною работою».

Хотя исследователь К.Кох, побывавший на Кавказе в середине XIX века, отмечал, применительно к горянкам, что «все их движения закругленные, и они ходят твердым шагом». «Я видел в Кола 16- летшою девушку, которая гнала перед собой пару быков, одетую в лохмотья, - пишет просветитель, и не смотря на это, я был восхищен ее осанкой, походкой и всеми ее движениями больше, чем ее ослепительной красотой». То же самое отмечает и известный французский ученый, дипломат и политический деятель XVIII века Карл Пейсонель: «Женщины этой страны (имеется в виду Черкесия - Н.Б.) красивые и обаятельные, может быть, во всем мире: прелесть их внешнего облика и естественная грация очаровывают».

Но такая поступь и осанка вырабатывались скорее не физическими упражнениями и тренировками, а аскетическим образом жизни. В частности, девушка до её замужества не имела права спать в мягкой постели, питание также было ограничено. Исключались фактически из рациона её питания те продукты, которые способствовали ожирению. Также в княжеских и дворянских семьях в возрасте от 10 лет одевался на ее бюст корсет, который оставался на ней до замужества. В итоге получалось, что девушка в день свадьбы имела такой же бюст, какой она имела в возрасте десяти лет.

В итоге стройность, миловидность, кротость, вежливость горских девушек отмечали в своих путевых записках, помимо К.Коха немецкий ученый Адам Олеарий (1653), французский эмиссар при крымском хане Форрон (1709), итальянский путешественник К.Главапи (1724), английский естествоиспытатель Чарльз Дарвин (1871) и многие другие.

Таким образом, физическое воспитание девочек в основном сводилось к подготовке их к семейной жизни и рождению детей. Рыцарское же их воспитание и в XIX столетии сохраняло в себе элементы патриотического и того воинственного духа, которым обладали предки. Это хорошо подметил М.Лермонтов в поэме «Тацит»:

«Месяц плывет и тих и спокоен,

А юноша-воин на битву идет.

Ружье заряжает джигит, и дева ему говорит:

«Мой милый, смелее вверяйся ты року,

Молися востоку, будь верен пророку, любви будь вернее!

Любви изменивший изменой кровавой, врага не сразивши, погибнет без славы;

Дожди его ран не обмоют, и звери костей не зароют!».

В этом нам видится аналогия с древнегреческим воспитанием, где также у девушек превалировала суровость и целеустремленность. История донесла до нас немало случаев такой женской фанатичной патриотичности. Вот пример поведения одной спартанской матери, которая отправила на войну пятерых сыновей и ожидала сведений о ходе боевых действий. Когда ей сообщили о гибели всех сыновей, она с возмущением прервала раба-вестника: «Нечестивец, разве я об этом спрашивала?!» «Мы победили», - сказал раб, и мать побежала в храм, чтобы поблагодарить богов за победу.

Также патриотично были воспитаны и горские женщины, которые даже в колыбельных песнях желали свои детям умереть в бою, а не от старости, тем самым воспитывая у них с малолетства отвагу и презрение к смерти, столь восхищавшее всех кавказских исследователей. Умереть в бою считалось у горцев почетом, бежать с поля боя - бесчестным поступком. Такого человека обычно изгоняли из общества, и он навеки становился отверженным. Это было страшное наказание, ибо не было изгнаннику покоя пи среди живых, и даже среди мертвых. На этот факт указывал в поэме «Беглец» М.Ю.Лермонтов, когда на вопрос матери: — «Ты отомстил?», главный герой поэмы Гарун, отвечает: — «Не отомстил...

«Но я стрелой пустился в горы, оставил меч в чужом краю,

Чтобы твои утешить взоры и утереть слезу твою...»

«Молчи, молчи, гяур лукавый!

Ты умереть не мог со славой,

Так удались, живи один.

Твоим стыдом, беглец свободы, не омрачу я стары годы,

Ты раб и трус — и мне не сын!..»

Умолкло слово отверженья, и всё кругом объято сном.

Проклятья, стоны и моленья звучали долго под окном;

И, наконец, удар кинжала пресек несчастного позор...

И мать поутру увидала... и хладно отвернула взор.

И труп, от праведных изгнанный, никто к кладбищу не отнес,

И кровь с его глубокой раны лизал рыча домашний пес;

Ребята малые ругались над хладным телом мертвеца,

В преданьях вольности остались позор и гибель беглеца.

Душа его от глаз пророка со страхом удалилась прочь;

И тень его в горах востока поныне бродит в темпу ночь,

И под окном поутру рано он в сакли просится, стуча.

Но внемля громкий стих Корана, бежит опять, под сень тумана, Как прежде бегал от меча».

У римлян существовала поговорка: «Со щитом или на щите». Она обозначала или победу, или смерть в бою. Падших принято было с поля боя привозить домой (т.е. на щите). Но привозили лишь тех, кто был ранен или убит не в спину. Ибо, считалось, что человек, убитый в спину, показывал ее врагу, т.е. убегал, проявлял трусость. Тоже самое отмечалось и на Кавказе. Горцы, по обычаю, не должны были оставлять убитых, а тем более раненых на поле боя, и потому, делая обход, они внимательно осматривали одноземельцев. Убитых в спину женщины не оплакивали. Также считалось позорным погибнуть от штыка. В этом плане небезынтересным будет, на наш взгляд, обратить внимание на воспоминания одного из участников Русско-кавказской войны декабриста Н.И.Лорера.

«Раз мы были у палатки Раевского, - вспоминал Лорер, - когда к нему привели горского князя, приехавшего просить о выдаче тел убитых горцев. Когда русский генерал попросил князя выдать им Дж. Белла - англичанина, который помогал горцам в их борьбе и предложил много серебра, тогда князь с достоинством отвечал через толмача, что англичанина Белла они не могут выдать. Он это объяснил тем, что он друг черкесов и гость.

- И у нас, как и у вас, есть негодяи, которых можно купить, но мы, князья, дворяне, всегда остаемся честны, и нет у вас столько золота и серебра, чтобы совратить нас с пути чести, - ответил с достоинством черкесский князь».

После такого ответа Раевскому сделалось неловко, и он приказал выдать князю просимые им тела соотечественников, лежавшие в куче, как дрова. При этом Лорер подметил одну странность в поведении тех горцев, которые грузили трупы своих воинов. Он заметил, в частности, что они отобрали только тела убитых пулями. Дело в том, что, по древнему обычаю горцев, смерть от штыка они считали недостойной. Горец не имел морального права проигрывать в бою. Лорер также вспоминал при этом, что на руках некоторых убитых он заметил красные шерстяные шнурки, и ему разъяснили, что это обыкновение соблюдается всегда при отправлении на войну. Женщины и девушки давали мужьям и возлюбленным этот амулет с пожеланием победить или умереть, подобно лозунгу «Со щитом или на щите», как в древней Греции или как в рыцарской Европе XIV века, дамы украшали шарфами защитников феодальных замков.

Таким образом, мы видим, что горцы не разделяли систему воспитания на отдельные сегменты, а старались их использовать в совокупности, где умственное воспитание взаимодействовало с трудовым, а физическое развитие соседствовало с эстетическим.

К искусству во все времена предъявлялись определенные требования: оно должно было в красивой художественной форме выражать глубокое содержание, правдиво и искренне отражать жизнь, выражать чаяния и надежды народа, передавать глубокие и сильные чувства. «Если песня не печалит и не радует сердца, то это не песня», - гласит лезгинская пословица.

Народная педагогика ставила перед собой задачу обучить детей правильно различать прекрасное и безобразное, комическое и трагическое, радоваться красоте, творить добро. Эти положения закреплены в народных изречениях, передающихся от поколения к поколению: «Не все красивое - красиво», «Красива не та, которая красива, а та, которая запала в душу», «Красота до полудня, а доброта - до смерти».

Народные педагоги считали, что если знает горец сущность этих основных эстетических понятий, то он может верно оценивать эстетическую сущность предметов, явлений природы, человеческого общества и самого человека, сформировать свой эстетический идеал. О людях, которые плохо знали эти эстетические понятия и не могли, пользуясь ими, различать, что прекрасно, а что безобразно в жизни, горцы говорили: «Ни прекрасного, ни безобразного он не знает» (адыг.), «Прекрасное и безобразное для него одинаково» (чеч.), «Не делающий ни зла, ни добра» (осет.)

Горские народы считали главным в определении красоты человека эстетику его общения с людьми. О тех, кто обращается с людьми красиво, горцы говорят: «Красиво контактирует с людьми». Следовательно, главное не внешняя красота человека, а то, как он относится к другим людям. Это подтверждают и другие пословицы: «Красивый конь, но плохой скакун» (каб.), «Большой, но пустой, маленький, но крепкий» (кар.), «Не гордись своей красотой, а гордись своей работой» (осет.), «Чем красивая ленивая, лучше некрасивая трудолюбивая» (абадз.) и т.д.

Однако горцы не отрицали значения внешней формы в определении идеала красоты. Об этом говорит адыгская народная мудрость: «Къупщхьэр зыгъэдахэр лыщ, лыр зыгъэдахэр щыгьынщ» («Кости красит мясо, а мясо - одежда»). Поэтому большое внимание Кавказцы уделяли украшению одежды, что имело немаловажное значение в их эстетическом воспитании. Об этом пишет венгерский ученый Жан- Шарль де Бесс: «Одежда черкесов, перенятая в настоящее время всеми жителями Кавказа, легкая, эластичная и наилучшим образом приспособлена для езды верхом и работы. Они носят рубашку из белого полотна, застегивающуюся на пуговицы на груди. Поверх рубашки они носят куртку из вышитого шелка любимого цвета, поверх ее - сюртук длиной чуть повыше колен; этот сюртук застегивается поясом с металлическими застежками высокого качества». Отсюда ясно, какое важное значение горцы придавали и внешней форме: одежде, опрятности, аккуратности в понимании красоты человека. Но только при том условии, если внешняя красота человека соответствует его сущности.

Антипод прекрасного - безобразное. Оно служило для определения и оценки уродливых предметов и явлений действительности, нарушающих представление о красоте человека. У всех северокавказских народов в устном народном творчестве лейтмотивом проходит сопоставление прекрасного безобразному («Кто не познал безобразного, тот прекрасного не понимает»). Следовательно, восприятие безобразного помогало горцам лучше попять эстетическую сущность прекрасного и стремиться к нему как к идеалу совершенной личности.

Слово «красота» находит широкое применение и в быту. Горцы понимали толк в физической красоте (совершенстве), поэтому они стремились воспитать своих детей стройными, подтянутыми, с отличной фигурой. К формированию правильной фигуры у ребенка, охране его здоровья горцы приступали тотчас после его рождения. Именно этот ранний период они считали очень важным для укрепления здоровья ребенка. В частности, бабушка наглядно обучала молодую мать, как укладывать ребенка в люльку. Она объясняла ей, что подушка у ребенка не должна быть высокой, потому что тогда у ребенка шея становится короткой. Наоборот, низкая подушка будет способствовать тому, чтобы шея стала длинной. А это имело огромное значение, особенно для девочки: с длинной шеей уже во взрослом возрасте ее красота становится более заметной. Результатом не в меру вытянутых вдоль туловища рук при пеленании и завязывании в люльку могут быть опущенные плечи, а поджатых снизу вверх рук - слишком приподнятые плечи, и то, и это нежелательно. Про таких говорили презрительно - «сгорбленный».

Впоследствии, когда ребенок начинал ходить, народные воспитатели переходили непосредственно к действиям по привитию ему физического совершенства. В этом им помогали игры, различные соревнования, народный фольклор, нормы этикета.

Об эстетических представлениях горцев, о его вкусах и понятии красоты ярко свидетельствуют эпитеты и сравнения, с помощью которых в сказаниях изображается женская красота, которая чаще всего сравнивается с самыми яркими явлениями природы, больше всего - с небесными светилами:

«Сатаней, гуаша нартов,

Кто тебя умней и краше?

Лик твой солнцем осиянный,

Твой наряд золототканый Славится в Отчизне пашей!».

В изображении красоты женщины важное место занимает коса, главные признаки которой - длина и цвет. «До самых пят падала тяжелая коса Арманды» (абадз.); «Словно золото, переливаются волосы девушек» (черк.), «У Сатаней была длинная коса, до самых пят» (каб.) и т.д.

В «Песне парня и девушки» поется о девичьей красоте, которая передается в традиционных художественных сравнениях. Например, косы девушки уподобляются по красоте гриве черного коня, глаза сравниваются с вишнями, губы - с красным сафьяном и т.д. По такому принципу построена осетинская песня «О самой лучшей девушке»:

«Взгляд твой горит, как у серны, в тумане

Черной горы.

Брови дугой у тебя, как у лани Белой горы.

Гордо идешь ты, как лебедь по Тереку

Гордо плывешь».

Ради стройности фигуры горцы иногда применяли и весьма специфические способы сохранения красивой осанки. Например, для «улучшения фигуры», ради «стройности и изящества» девочек с семи лет облачали (буквально «зашивали») в корсет, который прикрывал грудь до пояса. Делали его из сафьяна, он был снабжен двумя деревянными дощечками на груди, которые своим давлением на молочные железы мешали девочке нормально развиваться. Корсет также сжимает очень плотно весь стан от ключиц до пояса благодаря веревке, которая проходит через дырочки в корсете. Девушки носили этот корсет даже ночью и снимали его только тогда, когда он изнашивался, и то лишь для того, чтобы немедленно заменить его новым, таким же тесным. Это делалось с целью воспитания у девушки стыдливости и целомудрия. Горцы считали, что корсет - «это символ материнства, и молодой девушке зазорно позволять видеть его».

По свидетельству Хан-Гирея, корсеты носили и девушки из простого народа. Корсеты снимали, мыли «весьма часто, но редко без них оставались целые сутки. Окончательно корсет снимали в первую брачную ночь. Это являлось отрицательной чертой аталыческого воспитания. Осуждая такой варварский способ уродования женской красоты, Шора Ногмов писал: «...молодая женщина по снятии этого корсета начинала полнеть с такой быстротой, что через несколько дней у нее грудь заметно развивалась... Зашивание очень вредит здоровью, от него многие впадают в чахотку».

Горцы придавали огромное значение не только внешней, но и внутренней красоте горца, и прежде всего горянки, так как считали, что горянка, будущая мать, должна быть наиболее нравственно и эстетически воспитана. Для этого в девочках воспитывали красоту, доброту, тактичность, корректность и дипломатичность. Обучая девочек танцам, обращали их внимание на то, что девушка плавным своим движением, горделивой осанкой должна напоминать лебедя (парень - горного орла, парящего в небе и готового в любое время на непредвиденные взлеты и прыжки). Считалось неприличным, если она ходила длинными шагами, часто бегала не в меру, при беге высоко поднимала ноги и т.д. Все это, соответственно, регулировалось этикетом. Поэтому не случайно горянки признавались многими народами самыми красивыми и обаятельными женщинами в мире. Даже великий немецкий философ И.Кант писал: «Черкесские и грузинские девушки всегда признавались чрезвычайно красивыми всеми европейцами, совершавшими путешествия. Турки, арабы, персы, надо полагать, тоже в большей мере согласны с этим вкусом, ибо они весьма стремятся к тому, чтобы сделать свою народность более красивой от соединения с такой благородной кровью, и относительно персидской расы можно признать, что ей это действительно и удалось. Индостанские купцы также не упускают возможности извлечь из преступной торговли столь прекрасными созданиями для себя большую выгоду, привозя их сластолюбивым богачам своей страны».

В странах Ближнего Востока, в Турции по сегодняшний день ходят легенды о красоте осетинских и чеченских женщин. Арабы, турки, персы до сих пор считают женитьбу на них «благословением Аллаха».

Видный французский ученый, дипломат и политический деятель XVIII века Карл Пейсонель, изучавший Кавказ, писал, что «женщины этой страны красивые и обаятельные, может быть, во всем мире: прелесть их внешнего облика и естественная грация очаровывают.

Таким образом, понимание эстетического совершенства находилось в соответствии с уровнем общественного развития. Эстетическое воспитание являлось не просто одной из составных частей целостной системы горского воспитания, но силой, возвышающей и облагораживающей другие формы воспитания.

Одним из наиболее существенных элементов духовной жизни горцев всегда являлись народные праздники. Праздник был своеобразным актом коллективного самовыражения, проявлением постоянно обновляющейся жизненной силы народа. Он снимал внутреннюю напряженность и расцвечивал все земное яркими красками. Горцами было давно замечено, что способность самозабвенно радоваться чаще всего встречается у тех, кто знаком с тяжким трудом, давящим гнетом социальной системы. Без преувеличения можно сказать, что роль праздника во всей истории человечества была огромна. Ведь практически он неотделим от самой природы человека, стремившегося к самовыражению и художественному творчеству в игре. Кавказовед В. Б.

Пфаф писал в этой связи: «Праздники имели большое значение, на них происходило что-то вроде олимпийских игр, были состязания в верховой езде, кулачном бою, стрельбе, танцах, пении и т.д.».

Естественно, что мотивировка праздника вносила определенные коррективы внешнего характера. В свою очередь они в некоторой степени влияли на актуализацию тех или иных элементов. Этот факт явился причиной условного деления народных праздников на сезонные и семейные. Своеобразную подгруппу составляют торжества, связанные с конкретными случаями в жизни общества или человека.

В рассматриваемом ракурсе важное место занимают праздники календарной обрядности, которые отражали религиозные верования народов и потому отличались некоторой спецификой.

Так, у горцев самым главным праздником считался (и считается) Новый год. Только христианские народы отмечали его в январе, а мусульмане - в марте месяце, в день весеннего равноденствия - «куънде- лим» - 21 марта. И назывался он общим словом - навруз (у ингушей - «навроз», у адыгов - «навруз», у ногайцев - «навруз ай»). К этому дню убирали помещение, в хозяйстве наводили порядок, приобретали и шили новую одежду, резали скот и готовили специальные угощения.

Если науруз отмечали весной, то большое участие в празднике принимали мальчики 10-12-ти лет. Они ходили по аулу, держа в руках ветки с подснежниками. Воспитательную нагрузку при этом действии несли песни, игры, исполнявшиеся по ходу выполнения обряда ребятишками. Особенностью этих хождений считалось выучивание текстов песен, приучавших детей к коллективу, а символ весны - подснежник - воспитывал чувство красоты:

«Пришла весна на степь,

Сшит черный шаптан (шаптан - халат),

Уже пришла весенняя пора,

Эй, собирай подснежник,

Навруз пришел, поздравляй!

За домом озера - Гагакают гуси.

Нам не дают платка Невестки и девушки.

Эй, собирай подснежник,

Навруз пришел, поздравляй!

Вставай, матушка, вставай,

Надень свою лисыо шубу, матушка,

Подари нам платок, матушка.

Эй, собирай подснежник,

Навруз пришел, поздравляй!»

В каждом доме ребятам дарили какие-нибудь подарки (кисеты, платочки и т.д.), которые вешали на ветки дерева, а также сладости, фрукты, которые они вместе съедали, собравшись в одном из домов.

У осетин праздник Нового года отмечался зимой и назывался «ногбон». (буквально «новый день», по-дигорски «Анзисэгр» - «голова года»). Существенным моментом этого праздника было внесение огромного новогоднего полена, которое называлось «ногбоны къодах» или «даераен хъэгд». Его вносили после заката солнца и ставили в центре очага. К моменту вноса полена хозяйка приготавливала три пирога, затем ставила их на полено, которое зажигали. Хозяин дома произносил молитву, чтобы внесение полена оказалось к добру, чтобы семья его от года к году не знала недостатка в дровах и пище. Мальчики должны были перепрыгивать через зажженное полено, что, по мнению осетин, стимулировало рождение в семье в наступающем году мальчиков. Перепрыгнувшие считались предохраненными от прыщей и других заболеваний в течение будущего года. А чтобы в наступающем году скот давал приплод женского рода, через полено должны были прыгать девочки. В то же время взрослым мужчинам и женщинам переходить через «дэграгн хъгед» не разрешалось.

Д.Фрэзер связывал обычай зажигания рождественского полена с древним языческим праздником огня, который устраивали в честь зимнего солнцестояния. Этот обычай был широко известен во всей Европе, но особой популярностью пользовался во Франции, Англии, у южных славян. До половины XIX в. обычай зажжения рождественского полена сохранялся в центральной Германии, где его ставили у основания очага. Везде, где существовал этот обычай, полену приписывали способность защищать жилье в течение целого года от молнии, увеличивать урожай, исцелять скот от болезней, ограждать от ведьм, дьяволов. Южнославянские крестьяне верили, что у хозяйки дома будет столько телят, ягнят, поросят, козлят, сколько искр вылетит из загоревшегося полена. Огню в народных поверьях приписывалась животворная и плодотворная сила, и человеческая плодовитость, по мнению Д.Фрэзера, в известной мере зависела от благодатного действия этих огней.

Праздничному новогоднему ужину предшествовал обряд, по которому глава семьи в сопровождении детей отправлялся в хлев, взяв с собой три пирога, три свечи, водку и масло в маленькой миске, которым он мазал спины скоту и молил, чтобы они были такими жирными, как это масло. Затем опять в сопровождении детей шел на ток и молил, чтобы в будущем году на току было изобилие.

Перед Новым годом с приношением и молением ходили в старый дом «зэгронд хаедзар», который использовали для хозяйственных целей. Делали это для того, чтобы традиции старого «бынаты хицау» («домового») жили и в новом доме.

К новогодней ночи заблаговременно старались заготовить сухого хвороста, кукурузной соломы. И в новогоднюю ночь на улице напротив каждого дома из этого хвороста мальчики выстраивали пирамиды и поджигали их почти одновременно. Затем, когда костер уже заметно уменьшался, мальчики брали горящие головешки и устраивали уличные бои. Дети с увлечением собирали также высохшие прутики синеголовника исполинского - «сырхы хос». Этим лекарственным растением осетины лечили рожистые воспаления, ожоги. Детей же в этом растении привлекали не лечебные свойства, а то, что оно очень эффектно горело. При горении трава сильно трещала, и от нее во все стороны разлетались искры. Осетины считали, что от того, кто первым придет поздравить семью с Новым годом, зависело благополучие семьи в текущем году. Поэтому чаще всего в роли поздравителей выступали мальчики.

У южных осетин - джавцев, кударцев - колядки назывались «беркъа» (грузинский термин), а дети, которые колядовали, - «беркъагур» («просящий «беркъа». В Северной Осетии колядки назывались «хагдзаронтаг«, а дети - и «хагдзаронтаг«, и «басылгур» («просящие басыл», изображение человеческой фигуры, выпеченной из теста). Надев маски, они отправлялись колядовать и поздравлять с Новым годом из дома в дом, обходя стороной лишь те дома, в которых в течение года случалось несчастье. При этом они исполняли такие песни-пожелания: «Пусть ваш мужчина оленя убьет, жена сына родит, а рука вашего басыла мне достанется». Существовал и другой вариант поздравления. Мальчики набирали в дровяном сарае хозяев как можно больше щепок и, входя в дом, рассыпали их по полу со словами: «Дай вам Бог столько счастья, да застанут вас будущие годы в лучшем виде». Поздравителям давали угощение (выпеченные из теста «ба- сылтаг«) и просили сплясать.

Утром нового года во дворе каждого семейства разжигали костры. Дети жарили на костре шашлык из жирного мяса и восклицали: «Жир, жир, да сгорят глаза колдуна». Нередко это был не шашлык, а куски жира, которые нанизывали на палку и держали над огнем. Когда жир трещал, дети кричали: «Хин, каглагн чи кэены уый цагстытаг ацы арты басудзаент» («Пусть сгорят в этом огне глаза хитрецов и колдунов»).

Также весело отмечали Новый год зимой и ингуши. Год в народном календаре начинался с месяца «Наджигонцарой», который соответствовал январю и праздник, проводимый в это время, считался самым главным. Интересна специфика проведения этого праздника - «Обновление огня в очаге». Специальные новогодние бревна заготавливались заранее из дуба («надж»). Бревна были большими и их сушили на корню. Их не разрубали, а целиком закладывали в печь. Народ гулял, отдыхал весь период, пока весело потрескивая в очаге горел огонь. Затем бревно, прогорая, сокращалось до таких размеров, что за ним можно было бы закрыть дверь. И после этого начиналась вечеринка с обильной едой, питьем, танцами, шутками. У всех жителей аулов рано или поздно бревно укорачивалось, и праздник приходил в каждый дом.

Во время новогоднего праздника вайнахи делали пожертвования бедным, больным, сиротам. Резко выделяться среди сородичей своим богатством у ингушей считалось не только недостойным, но и аморальным. Возможно, это являлось одной из причин, что у ингушей не прижился институт князей и княжения.

Долгие годы самым желанным и почитаемым оставался у дагестанцев праздник на Столовой горе, где находились святилища: Мят- цели, Сусон-Даьла и Мятар-Даьла. Основные торжества проходили у святилища Мятцели. Горцы свято верили в справедливость строгого патрона - Мятцели. Этот храм почитался особым образом. Мятцели называли золотым.

Во всех обрядах важную миссию выполнял жрец. Считалось, что жрец должен быть красивым, здоровым, так как он служит посредником между Богом и людьми. Жрец одевался в белую одежду. Он освящал жертвоприношения.

Среди всех кавказских народов одним из самых торжественных весенних праздников был праздник Пасхи (1ут1ыж - черк., г1алг1ай мархий бутт ц1ей - инг.). О начале Пасхи возвещали рано утром пальбой из ружья. По случаю этого праздника делали друг другу подарки, угощали друг друга яйцами, веселились и играли. И как свидетельствовал И.Бларамберг, «среди прочих увеселений во время этого праздника есть стрельба из лука в мишень, причем мишеныо служит яйцо». Во время этого праздника ребята также устраивали шествие по домам с песней «кокек», обращенной к юношам:

«Кокек-батыр дома ли?

Седло, сбруя висят ли па крючке?

Светлосерая его лошадь в загоне ли?

Если в загоне, пусть ржет,

Пусть покусает свою гриву и хвост.

Чтобы покрыть его хвост и гриву,

Украшением будет красный потник,

Сверх красного потника Украшением будет кокек батыр.

В руках кокек батыра Украшением будет золотая плеть.

На плечах кокек батыра Украшением будет бурка с позументом.

Скажу как-как (как курица),

И уйду, если отдашь яйцо.

Буду красоваться (как рыба).

Но уйду, если отдашь рыбу (карася).

Не задерживай моего коня,

Не давай ему пачкать твой порог».

Значительна воспитательная роль в календарной обрядности дагестанцев праздника первого плуга «Сабантой». В нем были сконцентрированы навыки земледельца, его отношение к земле и ее плодам. Праздник учит детей почтительному отношению к труду. Во время праздника дети учились у старших этикету приема гостей, уходу за ними, уважению к старшим, а главное - перенимали опыт проведения самого праздника.

Главной составляющей всех праздников были песни, танцы и демонстрация физического мастерства. Они проводились поэтапно. Состязания по народным военно-физическим упражнениям на праздниках проводили личные и лично-командные. Дети соревновались отдельно от взрослых.

Началом и первым этапом можно считать родовые праздники, где принимала участие наиболее подготовленная молодежь одной фамилии. Победители первого этапа готовились к участию в дальнейших состязаниях.

Вторым этапом праздника были состязания общины. Участниками второго этапа были победители первого этапа. Из победителей второго этапа отбирали наиболее отличившихся участников и тщательно готовились для участия в общенародном празднике.

Третьим и завершающим этапом состязаний был общенародный праздник. На этом этапе подводились итоги той большой работы, которая была проделана в процессе подготовки предшествующих этапов.

Организаторами всех этапов были почетные старики, умелые воспитатели и организаторы, которые не раз выходили победителями подобных праздников.

Победителей всех этапов награждали подарками, они в народе пользовались большим авторитетом, им преподносили бокал славы (кады нуазэен.).

О проведении народных праздников в Осетии В. Пфаф писал, что осетины во время своих обрядовых праздников непременно устраивали «состязания в различных искусствах, гимнастике, стрельбе в цель, ловкости обращения с холодным оружием, скачках, танцах и т.д. Все это напоминает общественные игры греков». А адыгский просветитель Хан- Гирей в «Записках о Черкесии» отмечал следующее: «Поднимание тяжестей, метание ядер и камней, борьба, бег взапуски, конская скачка, прыганье через заборы и прочее суть также у черкесов предметы забав, которые укрепляют их тела и полезны для здоровья». О проведении состязаний в Ингушетии писал и И. Зиссерман: «Осенью затеваются джигитовки, скачки на лошадях со стрельбой в цель с мелкими призами вскла- дчину». У другого автора читаем: «Игрища древних абадзехов имели в себе ритмизированные представления о нартах».

На Кавказе детей с раннего возраста начинали обучать верховой езде, а поэтому в содержание многих игр входят элементы верховой езды. Поэтому большой интерес у горской молодежи представляли конные скачки. Скачки проводились в дни народных праздников. Местом скачек выбирали труднопроходимые склоны, с подъемом иногда до 45°, расстоянием 3—4 км.

Участниками скачек были наиболее подготовленные наездники. Они должны были также владеть приемами джигитовки. По условиям скачек, надо было подняться на гору кратчайшим путём и объехать шест, вкопанный на вершине. Во время скачек при падении всадника с седла с отпусканием рук, участник выбывал из состязаний. Если же он, не отпуская седла, взбирался на коня без остановки, получал штрафные очки. Победителем выходил тот, кто дистанцию проходил с наименьшим количеством штрафных очков.

Был еще и второй вариант скачек. По условиям второго варианта в отличие от первого наезднику нужно было без остановки, выстрелом из ружья попасть в цель, которая находилась на конце 6—7 метрового шеста, вкопанного в землю.

Победителем в этом варианте выходил тот, который попадал в цель с наименьшей затратой патронов и с наименьшим количеством штрафных очков.

Победители скачек получали призы и пользовались уважением.

В Карачае с давних времен были известны разновидности прыжков через различные естественные препятствия (камни, канавы, овраги). Молодежь с большим интересом состязалась в прыжках в глубину.

В чеченском селении Галиат были распространены прыжки вглубину. Они проводились в праздничные и в обыкновенные дни. Прыжками в глубину занимались дети и взрослые. Местом состязаний было: у детей — обрывы высотой до 2,5-х метров, у взрослых — до 4—5-х метров.

Состязания проходили отдельно у детей и у взрослых. Разбивались на две команды, в команду могло войти неограниченное количество участников.

Условия состязаний детей отличались от условий взрослых. Они должны были прыгнуть и устоять. Прыгали по одному из одной, потом из другой команды. Выигрывала та команда, в которой после прыжка устояло больше участников.

У детей был и другой вариант — во время свободного полета надо было показать тело красиво вытянутым, а при приземлении принять положение упора присев.

В соревнованиях взрослых, после прыжка с 4—5 метровой высоты, без остановки толчком двух ног надо было сделать три прыжка вперед. По этому варианту проводились личные и командные состязания. Выигрывала та команда, в которой большее количество участников показало лучшие прыжки.

У осетин в зимний период важным средством для развития физических качеств молодежи было катание на национальных лыжах (къаэлаеттае).

На лыжах катались дети, взрослые и старики. Готовясь в течение недели, состязались в катании по крутым горным склонам.

В некоторых горных районах наиболее подготовленная молодежь занималась прыжками на лыжах. Местом занятий и состязаний выбирали естественные места, похожие на современные трамплины для прыжков па лыжах. Спускаясь по крутому склону и развивая наибольшую скорость к моменту прыжка, пролетали в воздухе по несколько метров.

Состязания по прыжкам па лыжах выявляли не только победителей, но и самых смелых и отважных. Состязания собирали большое количество любителей и зрителей.

Рассказывают, что на одном ингушском народном празднике, во время скачек, у одного наездника из Батаговых неожиданно конь остановился недалеко от финиша. Всадник сошел, поднял коня, понес его и сумел финишировать первым. Жителей селения и всех зрителей покорил он своей силой и находчивостью, поэтому решили в честь наездника проводить игру, связанную со скачками. Игру назвали «Скачки Батагова».

Кабардинцы для игры выбирали любое место длиной до одного километра и шириной до 200 метров. Участниками игры были умелые и физически сильные наездники до 15—20 всадников.

Участники должны были встать на старт в конце поля, без определенного порядка, а в середину игрового поля выпускали овцу.

Началом игры был выстрел, с этого момента участники должны были поймать овцу и доставить к финишу. Разрешалось отнимать овцу друг у друга. Нельзя было выходить за пределы игрового поля. Победителя награждали буркой, кинжалом и т.д. Победитель резал барана и приглашал друзей в честь победы.

Некоторые детские игры проводились с трудными вариантами верховой езды. К таким играм можно отнести «Поцелуй осла», практиковавшуюся в Сванетии.

Игра командная, участники - 10—13-летние мальчики. Местом для игры выбирали крутые спуски. Условия игры: на старт выходили два участника, по одному от каждой команды. Участникам завязывали руки назад и сажали их на ослов. По команде участники должны были спуститься, от старта до финиша и сойти, не давая уйти ослу. Надо было его держать, а так как руки были завязаны, то и приходилось держать осла зубами за гриву (поэтому и назвали игру «Поцелуй осла»). Участники, финишировавшие первыми в парах, без падений, считались хорошими наездниками. Выигрывала та команда, в которой было больше удачных заездов.

Во многих играх имитировали верховую езду, где игрокам коней заменяли камни или же другие предметы, удобные для сидения верхом. Так, в игре «Бой всадников» возраст игроков был 14—25 лет. Ставился на ровном месте камень круглой формы. Вокруг него помещали еще шесть камней той же формы, но меньше. Радиус круга был 1,50—2 метра.

По сигналу судьи (выбранного из своей среды) все игроки, сидящие верхом па камнях, поднимались на руках. Водящий, находившийся в центре круга, поворачивался на 360° перехватами рук, не касаясь ногами камня. Во время поворота, каждый игрок старался сбить водящего. Тот, кто сбивал водящего, менялся местами с ним. Если водящего в течение первого круга никто не сбивает, то игра продолжалась. Тот, кто продерживался водящим дольше, считался устойчивым наездником.

У карачаевцев и балкарцев па ежегодном весеннем празднике в честь великого бога Тхьэшхуэ юноша в полном снаряжении должен был показать физическую закалку в 15-километровом беге, ловкость в лазанье на гладкий столб и в борьбе, а главное - свое умение владеть кинжалом и саблей. Не выдержавший испытание не имел права жениться и должен был повторить все на следующий год. Во время кабардинского праздника «Къэбакъ», который устраивали после окончания пахоты и сева, свое мастерство показывали наездники, акробаты, канатоходцы, певцы и музыканты. Но главным здесь считалось умение стрелять в цель, именно для этого делался къэбакъ - высокая мачта со множеством подвешенных к ней вещей, одна из которых отдавалась тому, кто ее легко сбил. Также одним из любимых развлечений, посвященных радостным событиям семейного и общественного быта, была джигитовка, во время которой всадник показывал свое мастерство владения конем и оружием. Особой похвалы и почета заслуживали те верховые, которым удавалось прорваться сквозь толпу в центр танцующей молодежи. За смелость и ловкость такому удальцу полагалось традиционное продуктовое подношение: три пирога с сыром и кусок отварного мяса. Довольно распространенным видом спорта у всех горцев была борьба па поясах. Победа в ней зависела главным образом от физической силы и ловкости борца. Борцы надевают крепкие пояса и становятся друг против друга. Положив подбородки на правые плечи один другому, они руками хватают друг друга за пояса так, чтобы левая рука каждого борца была сверху правой другого. Тот, кто первый коснется лопатками земли, считался побежденным. Также одним из излюбленных видов состязаний на праздниках было лазание по гладкому бревну (у адыгов, абазин и осетин) или намасленному ремню (у ингушей, карачаевцев, балкарцев); этот вид состязаний очень часто проводился на торжествах по случаю рождения сына. Как видим, спортивные состязательные игры способствовали развитию определенных военных навыков и умений, мужества, выносливости, а также привитию чувства долга, ответственности, чести, скромности.

Непременным атрибутом всякого праздничного действия, как уже было сказано выше, являлась песня. Песни были одним из самых эффективных средств развития любви к прекрасному. Песня сопровождала горца с самого рождения и до смерти. Пение народных песен на праздниках обычно начиналось с зачина, чтобы усилить их эмоциональное воздействие на слушателя. Например, песня «Плач Фатимы» имеет такой зачин:

«Плач о Фатиме Хорошо, кто знает юношей,

Тот пусть споет,

Когда же песшо-плач поют,

То люди присутствующие подпевайте!».

Зачин настраивает аудиторию к восприятию содержания песни, заставляет слушателей быть внимательными и серьезными, с уважением относиться к памяти народных героев. Такое начало песни способствовало формированию у молодежи эстетических понятий, суждений.

В иных случаях песни начинались прямо без зачина, тогда после окончания пения тщательно анализируется их содержание. Обсуждение содержания песен играло важную роль в раскрытии поэтического образа, в развитии художественного мышления и вкуса у слушателей.

Пели песни и старые, и молодые. Об этом свидетельствуют следующие слова из нартского сказания:

«По обычаям адыгов,

Нынче каждый витязь вправе Показать свое уменье В пенье, в плясках и забаве».

Роль песни в горском обществе была настолько велика, что у горцев даже существовал своеобразный институт народных певцов, сочинителей героических песен, прославлявших подвиги героев, благородные поступки людей и высмеивавших трусость, измену и другие пороки отдельных лиц. Фредерик Дюбуа, совершавший путешествие по Кавказу, писал, что «у черкесов есть свои трубадуры или сочинители, «кикоакое», уважаемые во всех слоях общества, и даже среди воров. Их инструмент - двух- или трехструнная гитара, и достаточно им показать ее, чтобы быть пропущенными беспрепятственно повсюду... Они являются хранителями многих эпизодов истории страны и древних преданий, какими были барды у франков и кельтов, а также в древней Ирландии».

Но народные певцы не только воспевали подвиги героев и высмеивали пороки людей, но демонстрировали образцы стихосложения и пения. В них выражался национальный образ мышления, мудрость народа, ибо они сами были из народа. В своих песнях и хохах они через своих героев показывали облик народа. Поэтому их статус в обществе был так велик. Но народные певцы не только сочиняли песни, но также осуществляли огромную моральную поддержку во время военных действий горцев с внешним врагом, сопровождая воинов и вдохновляя их перед боем.

Вот что по этому поводу пишет Ш.Ногмов: «Сочинители стихов и песен назывались гекуоками, они были люди неграмотные и простого звания, но одаренные поэтическим воображением. Генуоки и трубачи, которые на войну ездили на серых конях, должны были сочинять стихи или речи для одушевления воинов перед сражением. Становясь перед войском, они пели или читали свои стихи, в которых упоминали о неустрашимости предков и приводили для примера их доблестные подвиги». То же самое отмечал и Феофил Лапинский: «...этих патриархальных певцов уважают и боятся. Каждый хороший или плохой поступок, храбрость и трусость, корыстолюбие и самопожертвование, красота и любовь, так же, как легкие нравы, находят своих панегиристов или беспощадных стариков. Ими воспеваются старые сказания, геройские поступки и подвиги, различные чудесные истории. Я видел весной 1857 года во время сильной перестрелки па реке Адагум, как один такой бард влез на дерево, откуда он далеко раздающимся голосом воспевал храбрых и называл по именам боязливых. Адыг больше всего на свете боится быть названным трусом в национальных песнях - в этом случае он погиб: ни одна девушка не захочет стать его женой, ни один друг не подаст ему руки, он становится посмешищем в стране. Присутствие популярного барда во время битвы - лучшее побуждение для молодых людей показать свою храбрость».

Таким образом, институт народных певцов сыграл неоценимую роль не только в развитии эстетической культуры, но и в сохранении в памяти народа многих эпизодов его истории и культуры, в прославлении подвигов его сыновей на поле битвы за свою родину. Поэтому народные певцы являлись первыми летописцами-историками своего народа. Они были хранителями традиционной культуры своих народов, ее продолжателями.

Праздничное общение гостей переходило и на танцы, которые служили одним из важных средств эстетического воспитания подрастающего поколения. Они сопровождались музыкой. Лучшие из них были образцами воспитания чувства ритма, красоты, выработки осанки, красивых движений, манер и походки. Народные танцы передавали с помощью различных выразительных движений мысли, настроение, образ жизни человека, народа. Дж. Бэлл, побывавший на одном из таких торжеств горцев, описывает его следующим образом: «После ужина... я к своему удовольствию увидел, что образуется круг, чтобы начать увеселение. Прежде всего началось равномерное хлопанье в ладоши, и, наконец, один из них, самого дикого вида, в длинном изодранном кафтане, в охватившем его порыве смелости, выступил на открытое пространство вблизи костров и начал свой танец. Пение... вскоре привело танцора в такое возбуждение, что его быстроте, ловкости и причудливым вывертам позавидовал бы самый знаменитый европейский танцор; многие из фигур его танца были неплохие, но главное - это прыжки, стоя на самых кончиках пальцев ног, и кружение вокруг своей собственной оси с необычайной быстротой. В конце одного из таких пируэтов танцор упал ничком на траву и, издавая странные звуки, подобные звукам чревовещания, начал жалобно стонать, как будто бы ему уже недолго осталось жить. Мне не нужно пытаться изобразить последовавшую сцену шутовства, выполненную им очень удачно, - я не сомневаюсь, что его экспромтов, вызвавшие взрывы смеха, составляли лучшую часть его выступлений. Но его подражания мяуканью кошки, лаю собак и т.д. были превосходны в своем роде; он воспользовался привилегией шутов, когда, приблизясь к шалашам, он обратился к знатным людям с речами, возбуждавшими большое веселье, которое еще больше усилилось, когда он наградил своего господина Али, чьим рабом он являлся, двумя, тремя хорошими ударами палкой по плечам».

Как мы видим, танцы горцев Северного Кавказа всегда отличались разнообразием гармонических (соразмерных) движений и поз, поворотов и вращений, что свидетельствует о достаточно развитой технике танца, требующей не только силы, ловкости и изобразительности, но и строгой манеры исполнения, умения владеть своим телом так, чтобы в точности исполнять танцевальные движения. Горцы большое внимание уделяли танцевальному искусству. Среди них почти не встречался человек, который не умел танцевать. Общественное мнение считало, что горец, который не умел танцевать, является ущербным. Поэтому родители с раннего детства начинали обучать народным танцам детей. Все молодые люди обязаны были плясать лезгинку. Этот танец был широко распространен среди всех северокавказцев. В нем подчеркивается мужество, ловкость, быстрота и красота движений.

Основным методом обучения детей и подростков различным народным танцам было разучивание движений, составляющих фигуру танца. В каждом селении были известны танцоры, которые пользовались большим авторитетом среди населения. Их приглашали на танцевальные вечера для обучения молодых людей танцевальному искусству. Эти учителя танцев при обучении ребят руководствовались своеобразным танцевальным этикетом, который наиболее развит был в дворянской среде. По данному этикету партнеры должны были танцевать более степенно, без резких движений, более торжественно. Вообще по горскому танцевальному этикету строго запрещалось танцору все, что могло унизить девушку. Например, не допускалось прикосновения к ней во время танца, запрещались какие-либо резкие жесты, шутки и т.д. Кроме того, девушкам тоже запрещались резкие движения при танце. Она должна вести себя скромно, вместе с тем торжественно, ее туловище должно было быть во время танца неподвижным и передвигаться плавно. Она не имела права подымать свои руки выше пояса, движения ее руки тоже должны были быть плавными и как бы ласкающими кого-либо. Она должна была только изредка смотреть во время танца в глаза партнеру. Дворянка выходила в круг танцевать на ходулях, затем она спокойно снимала их и танцевала. До тех пор, пока девушка не надевала эти ходули и не занимала свое место, ее партнер обязан был стоять перед ней, почтительно вытянув руки по швам. Затем, откланявшись, он отступал несколько шагов назад, пятясь, и, развернувшись правым плечом к девушке, возвращался на свое место. Дворянин почти за все время танца стоял на пальцах и, как орел, парил над девушкой. Причем не допускался надменный взгляд в сторону девушки, наоборот, партнер смотрел в ее сторону торжественно и ласково, как бы любуясь грацией ее движений, красотой, оберегая ее. Инициатива прекращения танца и ухода из круга принадлежала во всех случаях девушке. Считалось плохим тоном долго танцевать с одной и той же партнершей и часто выходить в круг на танец, т.е. соблюдалась как бы джентльменская очередность в танцах. Таким образом, в дворянском этикете все требования соблюдались исключительно строго и скрупулезно и случаи отклонения от этих норм осуждались строго. А когда танцевали простые крестьяне и другие представители низших сословий общества с некоторыми отклонениями от этих норм танцевального этикета, их не так строго судили и старались особо не обращать внимания на эти «изъяны», т.е. и их танец соответствовал их общей культуре, которая была более грубой, более «приземленной».

Таким образом, основная ценность горских праздников заключалась в той нравственно-эстетической нагрузке, которую они содержали в воспитании молодежи. Программа проводимых па них соревнований отражала требования народного воспитания. Здесь умственное, физическое и эстетическое воспитание плавно переходило в нравственное.

Народы Северного Кавказа под нравственностью понимали «систему норм и требований к поведению человека в различных сферах жизни и деятельности», от горцев требовалось не только знание этих норм, но и неукоснительное их соблюдение. Мораль, нравственность в адыгских языках называется «хабзэ», в осетинском языке носит название «эгфсарм», карачаево-балкарском - «намыс», ингушском - «эздел» (Эздел в понимании ингушей - это нравственные нормы, благородство. У чеченцев существует понятие «21ал г Iай омал» и «эхь-эздел», что в буквальном переводе означает «поведение» и «совесть и благородство»), Это слово обозначает не только систему правил и норм поведения, но также волевые качества, эмоции, чувства, связанные с соблюдением благопристойности в поступках и в отношениях между людьми освященные традициями, обычаем, народным правом. Являясь прогрессивными, нормы морального кодекса созвучны и с нашим временем. Они предполагают воспитание у подрастающего поколения таких чувств, как любовь к родине, уважение прав и достоинств всех народов, свободолюбие и ненависть к угнетателям, почтительное отношение к женщине, к старшим, чувство собственного достоинства, гостеприимство, самообладание, решительность, смелость и т.д.

Нормы морального кодекса были исключительно действенны и неуклонно поддерживались общественным мнением. Отступление от принятых норм поведения считалось безнравственным, позорным. Например, адыги говорят: «Хабзэ хуэхъун» - «войти в привычку», «Хабзэ мыш1эр емык1ухъ» - «Незнающий правил поведения может опозориться»; осетины считают: «Нравственность превыше всего, на свете превыше нравственности ничего нет. /Егьдау хестэер эей, дуйнебэгл аггъдауагй хестагр нагййес», и что «Жизнь строится на нравственности. Цард аггъдауагй аразгэг ‘й». Таким образом, свод нравственных установлений - это норма поведения, требование, правило, определяющее поведение горца в той или иной конкретной ситуации, которая побуждает человека к определенным поступкам: «Ф1ы щ1эи псым хэдзэ» - «Сделай добро и брось в воду» (сравним с русской пословицей «Доброе дело и в воде не тонет», абхазской - «Сотворив добро, хоть в воду его бросай - не пропадет»). Эти пословицы напоминают, что человек не должен забывать добрые дела и тех, кто их совершил, отвечать добром на добро.

Эти нормы составляют мораль, которую можно определить как «совокупность требований, выраженных в нормах или правилах поведения людей, регулирующих их отношения друг к другу, а также к обществу, к определенному классу, родине, семье и Т.Д.».

Кроме выше названных терминов горцы часто употребляли понятия: «горский этикет», «кабардинский», «осетинский», «чеченский» и другие национальные этикеты, что соответствует понятиям: «кабардинские нравы», «осетинские правы», «нравственность». Отсюда следует, что этикет - это своеобразный кодекс правил поведения людей, правил учтивости, принятых в определенных общественных кругах обществом.

Смысл народного этикета - стремление установить между людьми добрые человеческие отношения, исключить из обихода грубость, неуважение, невоспитанность.

Народам Северного Кавказа известны нартский, горский, дворянско-княжеский и семейный этикеты.

Горский этикет подразумевал благожелательное и уважительное отношение ко всем людям, учтивое обращение с женщинами, почтительное отношение к старшим, взаимопомощь, гостеприимство. Он включает формы обращений, приветствий, поведения за столом, обхождения с гостями.

В соответствии с этикетом поведение каждого горца находилось под контролем окружающих людей, «укладываясь в строгие рамки правил общественного и семейного этикета», - писал профессор А. X. Магометов. - Поэтому он как бы с «молоком матери» усваивал эту школу, соразмерял свои действия с требованиями этого этикета».

Основными нравственными понятиями с точки зрения горской народной педагогики являются добро, справедливость, долг, честь, совесть, счастье и некоторые другие. Детям с раннего возраста внушалось, что счастья достоин только тот, кто добудет счастье всем людям, об этом говорится и в нартском эпосе, когда нарт Сосруко счел главным для себя не личное счастье, а счастье парода и похитил у великанов огонь, так нужный людям, спас народ от засухи и т.д. Невыполнение долга перед людьми горцы считали преступлением, а верность долгу - признаком человечности и мужества. «Человека, живущего только для себя и не выполняющего свои обязанности перед людьми, народ считает несчастным», - читаем в книге М. Г. Загазежева. Все нартовские герои готовы отдать жизнь за счастье своего народа, и в этом огромная воспитательная сила героев эпоса.

Мудрая Сатаней (Сатана) учит своего сына быть храбрым и мужественным, на ратном поле он должен быть сметлив, «но без коварства», то есть благородно относиться даже к врагу. Матери героев нартского эпоса создают нравственную обстановку в обществе, в семье, именно она играет решающую роль в формировании лучших нравственных качеств у детей.

Кавказская народная педагогика считала одной из главных своих задач воспитание у молодежи взаимного уважения между людьми, гуманности; дети должны быть вежливыми и доброжелательными, пословица гласит: «Красивое слово делает добрей душу человека». По народным представлениям каждый человек должен сеять красоту и добро, поэтому идти на поводу у чувств не следует, надо хорошо обдумать свои слова, поступки и их последствия.

Народ строго осуждал тех, кто употреблял спиртные напитки, бытовую распущенность. Французский коммерсант Ж. Б. Тавернье писал о Черкесии: «В этой стране совсем не пьют вина и не употребляют ни табака, ни кофе». Черкесы умели готовить различные безалкогольные и полезные напитки из меда, злаков, фруктов и винограда.

Во взаимоотношениях горцы старались избегать острых конфликтов, неприятных сцен, шумных споров, да и резких слов. С детства они обучены тому, что нельзя оскорблять, унижать человека, умалять в его собственных глазах.

Уделяя особое внимание нравственному воспитанию, взрослые в присутствии детей не говорили ничего, что могло плохо повлиять па их воспитание. Если кто-либо все же начинал говорить нечто неположенное, то сразу же один из присутствующих напоминал о детях. Такое отношение к речи было составной частью нравственного человека. Например, осетины говорят: «Дверь ума - язык. Зэгадэейы дуар дзых у»; сердце - замок, язык - ключ к нему. Загрдэг гуыдыр у, гевзаг - дэегъагл».

Этикетными являются и такие явления, как громкость речи, темп, интонация, смех, шепот, взгляд. В формулах взаимоприветствий ингуши выказывают готовность помочь, оказать необходимую услугу, чего бы ему это не стоило. Это не просто формальное предложение помощи, а обязывающие установки долга, которые распространялись на всех людей, независимо от национальности и вероисповедания.

Одной из основных моральных заповедей народов Северного Кавказа была любовь к Родине. Педагогические идеалы народа оказывали важное воспитательное воздействие на подрастающее поколение. По ним народные воспитатели формировали у молодежи лучшие черты национального характера - смелость, мужество, любовь к родной земле, народу. Примечательно, что в сказках, легендах, преданиях и историко-героических песнях герои всегда тоскуют по родине и возвращаются домой.

У горца Родина больше, чем личное счастье, даже больше, чем жизнь. Тема Родины является главной в творчестве кавказских просветителей. Вот как эту тему преподносит один из замечательных представителей адыгской культуры XIX столетия Хан-Гирей устами своего героя Джамбулата в повести «Черкесские предания». Порыв самолюбия сильно взволновал благородную душу Джамбулата, переполненную любовью к княжне: «Я люблю тебя, княжна, - продолжал он, несколько смягчив голос, - люблю, как может и должен любить мужчина прекрасную женщину, даже еще больше. Жизнь без тебя не будет для меня иметь цены. Но если бы эта любовь могла составить и сотую долю моей любви к Родине, я был бы достоин презрения... Моя любовь к тебе не более дождевой капли, падающей в волны моря, в сравнении с моей любовью к Родине! В любви к Отечеству я люблю бога, люблю мою честь, спокойствие моей совести; украшаюсь высочайшим достоинством человека, а в любви к женщине мы любим самих себя, ищем суетного, временного блага мимолетного, как красота и верность женщины, как счастье... Отчизне грозит опасность - я пойду навстречу опасности, навстречу смерти, но не для тебя, гордая женщина, не из любви к тебе, а для блага и славы Родины!».

Беззаветную любовь горца к Родине, к отцовскому дому выразил певец Кавказа М. Ю. Лермонтов в поэме «Мцыри» устами молодого горца, который не по своей воле оказался в чужом краю и только мечтал о возвращении на родину:

«Меня печалит лишь одно:

Мой труп холодный и немой Не будет тлеть в земле родной...

В святом, заоблачном краю Мой дух найдет себе приют...

Увы! - за несколько минут Между крутых и темных скал,

Где я в ребячестве играл,

Я б рай и вечность променял...».

Горский этикет предполагал воспитание в детях вежливости, тактичности, скромности, уважения к старшим, родителям, женщинам, тон обращения к ним должен был быть вежливо-сдержанным. В общественных местах молодые люди не имели права заговорить первыми, они должны были осуществлять самоконтроль, при встрече со старшим не могли пересечь ему дорогу, обогнать, в присутствии посторонних дети не вступали в разговор с отцом, отвечали на вопросы коротко и не садились «без особенной его воли». Историк М. М. Ковалевский констатировал: «Безусловное повиновение родителю и неограниченное право - вот те два начала, на которых построено отношение старого и молодого поколений».

Критерии нравственно-эстетической воспитанности горца, определяющие пути и способы взаимоотношений членов общества, нашли отражение в изречениях, которые знали все подростки: «За спиной человека не устраивай козни», «Цени человека не по лицу, а по поведению», «Осознавший свою глупость - неглупый».

Особое внимание народная педагогика уделяла нравственному воспитанию горянки, при этом отношение к ней было весьма своеобразным. Она, с одной стороны, пользовалась большим уважением в обществе, но с другой стороны, была бесправна в семье, даже по отношению к собственным детям. Мужчина относился к ней как к существу более низкому, хотя основная часть домашних забот ложилась на её плечи. Причину такого приниженного положения женщины осетинский ученый и педагог А. А. Гассиев видел в следующем: «Во-первых, - писал он, - существует неравенство умственных и нравственных сил обоих полов; во-вторых, - унаследованный строй жизни у горских племен; в-третьих, - религиозный взгляд на женщину».

Обычное право, как и шариат, предписывало, чтобы все члены семьи беспрекословно повиновались её главе. «Муж, - гласил осетинский адат, - есть повелитель и судья своей жены... Муж имеет право наказывать жену свою за провинности». У ингушей существовал закон, который гласил: «Жена не должна учить мужа, а должна слушаться его». У всех горских пародов женщине всячески предписывалось угождать мужу: оказывать ему знаки почтения; стоять при нем; прислуживать за едой, разувать, мыть ноги и т.д.

А. Шегрен одним из первых в научной литературе охарактеризовал тяжелое положение женщины-горянки. Отец, у которого рождалась дочь, «не хочет праздновать рождение ее, дочь у горца пи во что не ставится, она работает мужу всю жизнь, как вол».

Проблеме неустроенной и горестной семейной жизни горянки посвящена осетинская песня «Песня похищенной девушки», засватанной любимым человеком, но ставшей жертвой произвола людей, похитивших её насильно и увезших па чужбину. Пытаясь спасти свою сестру, погибает ее брат, что более усугубляет ее горе. Оплакивая гибель брата и разлуку с возлюбленным, она обращается к матери:

«Как оплачешь ты, бедная мать,

Нас, потерянных в одночасье.

Что ты сватам можешь казать,

Тем, кому мы дали согласье?

Ой, вы, всадники на конях,

Не меня вы украли - мой прах».

Девочки воспитывались на женской половине дома, вся жизнь которой регулировалась старшей женщиной - женой главы семьи. Они должны были быть скромными, терпеливыми, сдержанными в выражении чувств, покорными. «Хорошее поведение считалось лучшим украшением жен; чистота брака почиталась священной обязанностью», - писал один из первых просветителей адыгского народа, автор ряда замечательных трудов по истории, языку и литературе Ш. Б. Ногмов.

Девочки втягивались в труд значительно раньше, чем мальчики. Малолетнюю девочку посылали с поручениями к соседям, за водой, за хворостом. Она кормила птицу.

Девушек-подростков готовили к замужеству. Такая подготовка включала выработку умений и навыков ведения домашнего хозяйства, привычек культурного поведения (умения общаться со старшими, заслуживать их любовь, а также расположение соседей и родственников мужа).

В девочках воспитывали красоту, доброту, тактичность, корректность и дипломатчность. Обучая девочек танцам, обращали их внимание на то, что девушка плавным своим движением, горделивой осанкой должна напоминать лебедя (парень - горного орла, парящего в небе и готового в любое время на непредвиденные взлеты и прыжки). Таким образом, женское воспитание включало преимущественно подготовку девушки к созданию семьи и ведению домашнего хозяйства, выработке культуры поведения.

У ингушей с особым уважением относились к институту «сув». Княгини «сувнаш», особо воспитанные с детства, обладали мастерством изготовления одежды, знанием этикета, музыкальной и танцевальной культуры народа. Княгиня Сув передавала свои навыки, секреты искусства девочкам, которые проявляли разностороннюю одарённость, восприимчивость к рукоделию, знанию духовной культуры народа. В обязанности Сув входило распространение специфически женских знаний, т.е. знаний правил пристойного поведения для женщин и знание чисто женских ремесел, в которые входило умение ткать, прясть, шить, вышивать, изготовлять фурнитуру, умение носить костюм, и умение ценить те или иные поступки. Институт Сув постепенно ушёл в небытие, но и сегодня в современном ингушском обществе лестной является характеристика: «Сув мо кхалсагя из» (Подобная Сув женщина/).

Таким образом, горский этикет требовал уважительного отношения к женщине. Мужчинам вменялось в обязанность заботиться о женщинах и защищать их от обид: дурное обращение с женщиной, а тем более нанесение ей оскорблений или побоев считалось позором. Даже невестки, находившиеся в наиболее приниженном состоянии, пользовались различными знаками внимания; об этом свидетельствует, например, тот факт, что при появлении невестки в доме все старшие члены семьи приподнимались, при встрече с женщиной в пути всадник должен был спешиться и пропустить ее вперед, если женщина о чем-то просила, то горец обязан был оказать ей услугу. Такие же нормы поведения по отношению к женщине практиковались и у других кавказских народов: адыгов, карачаевцев, черкесов, абазин, осетин, ингушей, чеченцев.

Своеобразным симбиозом нравственного, эстетического и физического воспитания являлось рыцарское обучение. Необходимость такого воспитания вытекала из конкретно исторических условий существования горцев: непрекращающейся столетиями борьбой с иноземными захватчиками - греками и римлянами, хазарами и татаро- монголами, турками и иранцами. Постоянная забота о своей безопасности накладывала особый отпечаток того истинно военно-рыцарского поведения, которое так восхищало всех путешественников и ученых, побывавших на Северном Кавказе. И потому мы остановимся на нем более подробно.

У горцев к XI веку уже сложились определенные традиции не только трудового, но и сопряженного с ним физического, социальнонравственного воспитания, и связано это, в первую очередь, с той ролью, которую стало играть рыцарство в горском феодальном обществе. Дело в том, что на Северном Кавказе рыцарство не было ни социальной, ни экономической, ни юридической прослойкой, как на Западе. Рыцарство - это образ жизни, и в XI веке этот образ стал превалирующим. При этом он требовал не только умения хорошо сражаться, но и определенного стиля социального и морального поведения. Этот стиль не появлялся сам собой - он воспитывался и усваивался.

Рыцарство «в кавказском исполнении» явило собой прекрасный пример создания достаточно гибкой и живучей модели поведения и существования в смутные времена постоянных, непрекращающихся войн, стычек, эпидемических заболеваний. Более того, северокавказская модель, идеалы рыцарства влияли на общество сверху донизу, видоизменяя его нормы не менее сильно, чем это делали уставы и заповеди католической церкви на Западе. Об этом сообщал М.Ю.Лермонтов в поэме «Кавказский пленник»:

«...Там поразить врага не преступленье;

Верпа там дружба, но вернее мщенье Там за добро — добро, и кровь — за кровь,

И ненависть безмерна, как любовь».

Итак, что же это были за идеалы, и каким образом они усваивались воспитанником, готовящимся стать рыцарем? Истоки ментальности рыцарства следует искать еще в мировоззрении раннесредневековых варварских дружинников, которые к тому же стали прообразом рыцарей как таковых. Многие исследователи отмечают, что при знакомстве с документами, относящимися к «классической рыцарской эпохе», можно обнаружить в рыцаре и иные качества, а пе только всем известные непобедимость и любовь к своему оружию, коню и Родине. Прежде всего, речь идет об отваге и доблести. Их подкрепляет какая- то чуть ли не безумная сомнамбулическая воля. Сочетание отваги и мудрости, первоначально столь далеко отстоящих друг от друга (во всяком случае, психологически они противоположны), было положено в основание идеала рыцарской «меры».

Наряду с инстинктивной, но отполированной впоследствии до блеска и усмиренной свирепостью, в средневековом феодапе-рыцаре заметен комплекс характерных черт - его чувство корпоративной общности, понимание дружбы, уважение к совместному владению общим достоянием, желание разделять общую участь своей группы, этикет. Высокая оценка дружеских уз также характерная черта рыцарской этики и рыцарской эмоциональности, а также психологии этой социальной группы.

Очень важно представление о наличии особых социетарных групп инициированных воинов. Эти группы имеют свою иерархию и законы. В них есть вождь и есть рядовые дружинники, но при этом все они равны. Именно отсюда выросло представление о «сеньорах» и «вассалах», о «первых среди равных». Выделиться в этом обществе можно, только проявив личную отвагу и мужество.

Воинская этика, основанная па братстве, чести, преданности, развивалась в том направлении, которое мы называем рыцарским. Развитие шло медленно и неравномерно у разных народов, часто архаические элементы смешаны с культурными влияниями и заимствованиями. Тем не менее развитие военного общества от «варварского» комитата (дружины) до феодально-рыцарской эпохи шло, в общем-то, без особых отклонений. Рыцарь был плоть от плоти варварского дружинника. И потому главным его делом была война и все воспитание молодежи, построенное на адатах, всецело было посвящено физическому закаливанию, обучению боевому искусству.

На Северном Кавказе рыцарство не стало отдельным сословием (как в Западной Европе). К классу кавказского рыцарства принадлежали только крупные феодалы, исповедовавшие нравственные правила и установки, похожие на Кодекс западноевропейского рыцаря. Но в отличие от этого Кодекса, рыцарские установки становились неотъемлемой частью адатов - неписаных законов горцев и потому строго и неукоснительно ими исполнялись. Эти установки получили название морального кодекса горцев («Адыгэ хабзе» - адыг., «Намыс» - каб., «Намуфс» - балк., «Ирон агъдау» - осет. и др.) который является чрезвычайно насыщенным и всеохватывающим. Здесь подразумеваются явления не только этикетного характера, но и обряды, традиции, общественные институты, нормы обычного права, духовные, этические и моральные ценности северокавказцев.

Из общего (основного) морального кодекса горцев выделился дворянский моральный кодекс, называемый рыцарским. Но оба этих этикета не исключают, а дополняют друг друга. Дворянский (рыцарский) этикет вырастает из общекавказского этикета, который уходит своими корнями в эпоху родового строя. А дворянский (рыцарский) этикет сформировался в условиях феодализма, на стадии развитых его отношений, когда окончательно сложился класс дворян со своими политическими, социальными и культурными особенностями. Таким образом, дворянский этикет - это прежде всего культура класса. Поэтому данная культура соответствовала статусу феодалов в обществе. Кавказских феодальных владетелей академик П.С.Паллас охарактеризовал следующим образом: «Это род рыцарей, которые поддерживают между собой и в отношении подданных настоящую феодальную систему, подобную той, которую немецкое рыцарство ввело раньше в Пруссию и Лифляндию».

Несмотря на то, что у каждого из пародов, населяющих Северный Кавказ, имелся свой моральный кодекс и свои рыцарские правила, они имели много общего в силу их компактного проживания и общности интересов. Поэтому мы объединили наиболее значимые нравственные установки, бытующие у горцев разных национальностей в единый моральный кодекс, называемый Северокавказским дворянским этикетом, в котором нашли свои положения рыцарские добродетели.

Итак, северокавказское дворянство, девизом которого было «Честь и война», выработало свой рыцарский моральный кодекс. Многие его положения, несомненно, вытекали из военного образа жизни и связанных с ним норм поведения.

Жизнь горского рыцаря (дворянина) регулировалась с рождения и до смерти неписаным рыцарским кодексом. Ключевым, самым главным его принципом являлась рыцарская мораль. Дух благородства и воинственность в дворянском этикете занимают доминирующее место. Стремление горских феодалов к славе через проявленную смелость и отвагу во время войны являлись основным стимулом к жизни. Поэтому ими больше всего презирались трусость и малодушие. А.С.Пушкин в поэме «Тазит» так передал эти настроения:

«...И стал Гасуб чернее ночи и сыну грозно возопил:

«Поди ты прочь — ты мне не сын,

Ты не чеченец — ты старуха, ты трус, ты раб, ты армянин!

Будь проклят мной!

Поди — чтоб слуха никто о робком не имел,

Чтоб ты... Беги... беги скорей, не оскверняй моих очей!

Ступай — достоин ты презренья.

Ни крова, ни благословенья здесь у меня для труса нет!..».

Многие европейские авторы, даже враждебно настроенные к горцам, передавали, что «им присущ дух свободы, чувство собственного достоинства и славы. Ради этого горец мог лишиться собственной жизни, но это его не останавливало, ибо все это входило в понятие «рыцарская честь». Не было никаких моральных или материальных ценностей, которые могли бы превалировать над этим понятием. Сама жизнь имела ценность только в том случае, если она была посвящена служению принципам рыцарской чести. У горцев бытует много пословиц, посвященных этому, например: «Псэр щэи, напэр къэщэху» - «Жизнь продай, купи честь», говорили черкесы, «Лэггагн цэесгон ку пае уа, угед си неци агортэг й» - «Не рассчитывай на человека без чести и совести», советовали осетины. Такие естественные чувства, как любовь или ненависть, должны были отступить на задний план перед необходимостью соблюдения закона чести в том виде, как его понимали горцы-дворяне.

В понятие северокавказского морального этикета входили не только этикетные, моральные ценности, но и все нормы обычного права, регулировавшие жизнь горца от рождения и до смерти. Дворяне должны были быть эталоном в его соблюдении - то, что прощалось простолюдину, не прощалось дворянину в смысле нарушения норм этого этикета. Причем, само дворянское сословие не было замкнутым и пополнялось из среды крестьянства за счет тех, кто проявлял личное мужество во время войны и в совершенстве владел этим моральным кодексом.

В то же время любого феодала и властителя в случае нарушения им норм этикета, по обычаю, могли лишить дворянского звания. Таким образом, звание дворянина накладывало па человека много обязанностей и не давало ему само по себе каких-либо привилегий.

Дворянином мог быть человек, ведущий соответствующий образ жизни и соблюдающий присущие данному званию нормы поведения.

Как только он переставал соответствовать тому месту, которое занимал в обществе, и соблюдать нормы, связанные с этим статусом, он сразу же лишался дворянского звания.

Князья, возглавлявшие дворянство, считались блюстителями и гарантами соблюдения обычаев. Поэтому с детства при их воспитании большое внимание уделялось не только военной подготовке, но и в не меньшей степени изучению и усвоению ими норм своего этикета. Князьям принадлежало исключительное право взимания штрафов за оскорбление достоинства, которые они могли наложить на любого подвластного, в том числе и дворянина. При этом под оскорблением княжеского достоинства понималось любое нарушение этикетных правил, совершенное кем-либо в присутствии князя. Так, например, пункт 16 записей обычного права кабардинцев гласил: «Если подерутся два человека, чьи бы они ни были, в лице князя на улице, во дворе, в доме, тогда зачинщик драки платит штраф князю одну холопку за несоблюдение благопристойности к князю, что смели при нем драться».

Причиной штрафа могло стать любое проявление неуважения к горскому этикету, например, неприличное слово или выражение, особенно в обществе женщин.

Кстати, княжна имела такое же право наказывать женщин, в том числе дворянок, наложением штрафа. Штрафы обычно заключались в определенном количестве быков, которые немедленно изымались из хозяйства провинившегося человека в пользу князя.

Горский этикет, как уже отмечалось, был взят за основу так называемого дворянского этикета. Дворянский этикет отличался более строгой организацией, требовательностью к своим носителям. Кроме того, в нем нашли отражение нормы взаимоотношений внутри господствующего класса, в частности, нормы, регулирующие взаимоотношения сюзерена и вассала. В XVIII- XIX веках у горцев произошло разделение по принципу политического устройства на две категории: «аристократическую» и «демократическую». К первым относились кабардинцы, бесленеевцы, темиргоевцы, бжедуги, осетины, карачаевцы и некоторые другие этнические подразделения, у которых во главе феодальной иерархии стояли князья. У шапсугов и абадзехов князей не было, а были только дворяне, которые в результате так называемого «демократического переворота» потеряли свои политические привилегии. Ингуши и дагестанцы оставались на уровне военной демократии - у них наблюдались только выборные старейшины. Тем не менее в плане соблюдения тех многочисленных и щепетильных отношений, которые отличали северокавказский этикет, шапсуги, абадзехи, ингуши и многочисленные дагестанские народы были такими же «аристократами», как кабардинцы, чеченцы, осетины и другие. Так, о последних художник М.Владыкин писал: «...но что во Владикавказе поражает более всего приезжего из России, так это типы настоящих горцев. Иной и одет бедно, и лошадь-то у него не Бог весть чего стоит, а вся фигура всадника, с его оригинальной посадкой, закутанного в башлык, в бурке, надетой набок, с винтовкой за плечами, шашкой и кинжалом, - так и просится на картину».

В совершенствовании и пунктуальном соблюдении дворянского этикета преуспели и кабардинцы, которых некоторые исследователи называли «французами Кавказа». «Благородный тип кабардинца, изящество его манер, искусство носить оружие, своеобразное умение держать себя в обществе действительно поразительны, и уже по одному наружному виду можно отличить кабардинца»,- писал В. А. Потто.

К. Ф. Сталь в своей работе отмечал: «Большая Кабарда имела огромное влияние не только на все черкесские народы, но и па соседних осетин и чеченцев. Князья и дворянство кабардинское славились своим наездничеством, храбростью, щегольством в наряде, вежливостью в обхождении и были для прочих черкесских народов образцом для подражания и соревнования».

В целом рыцарский кодекс можно условно разделить на несколько ключевых установок, включающих в себя следующие понятия:

Верность. Это понятие подразумевало прежде всего верность своему сюзерену, а также своей сословной группе. Дворяне служили князьям из поколения в поколение.

Смена сюзерена бросала тень на репутацию как той, так и другой стороны и считалась большим позором.

Дворяне сохраняли верность своему князю, даже если последний терпел поражение в междоусобной борьбе и переселялся к другим народам. В таком случае они сопровождали князя и вместе с ним покидали родину. Правда, последнее обстоятельство вызывало недовольство народа и дворян пытались удержать от переселения. Во время боя дворяне дрались каждый возле своего князя, и, если князь погибал, они должны были вынести его тело с поля битвы или погибнуть.

Понятие «верность» включало также в себя преданность своим родственникам и уважение к родителям. Слово отца было законом для всех членов семьи, точно так же младший брат беспрекословно слушался старшего. Дворянин был обязан поддерживать фамильную честь и мстить каждому, кто покушался бы на жизнь и честь членов его фамилии.

Вежливость. Это понятие включало в себя несколько положений:

Уважение по отношению к вышестоящим в социальной иерархии. По понятиям горцев, уважение, независимо от разницы положения в социальной иерархии, должно быть взаимным. Дворяне служили своему князю, оказывали ему определенные знаки почтения. Самые низшие категории дворянства, будучи телохранителями и оруженосцами князя, прислуживали ему ежедневно в домашнем быту. При этом, по словам Н. Дубровина, «по большей части, с обеих сторон соблюдались утонченная вежливость и взаимное уважение».

Уважение к предкам. Этот постулат рыцарского этикета достался горцам от предков. Еще во времена скифского бытования известно послание скифов персидскому царю Дарию: Если же вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет». Клятва предками особенно почиталась у горцев, культ предков у которых обычно отождествлялся с культом очага.

Уважение к старшим по возрасту. Каждому человеку старшего возраста необходимо было оказывать знаки внимания, положенные по этикету: вставать при его появлении и не садиться без его разрешения, не говорить, а только почтительно отвечать на вопросы, выполнять его просьбы, прислуживать во время трапезы за столом и т.д. При этом все эти и другие знаки внимания оказывались вне зависимости от социального происхождения. Ф. Торнау в связи с этим сообщал следующее: «Лета у горцев в общежитии выше звания. Молодой человек самого высокого происхождения обязан вставать перед каждым стариком, не спрашивая его имени, уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кратко и почтительно отвечать на его вопросы. Каждая услуга, оказанная седине, ставится молодому человеку в честь. Даже старый невольник не совсем исключен из этого правила. Хотя дворянин и каждый вольный черкес не имеют привычки вставать перед рабом, однако мне случалось нередко видеть, как они сажали с собою за стол пришедшего в кунацкую седобородого невольника».

Уважение к женщине. Это положение означало прежде всего уважение к матери, а также уважение к женскому полу вообще. Каждый рыцарь считал за честь выполнить просьбу девушки или женщины. Большим позором считалось обнажить в присутствии женщины оружие или же, наоборот, не вложить его тотчас в ножны при ее появлении.

Женщина у горцев не могла быть ни объектом, пи исполнителем кровной мести. Посягательства на жизнь женщины кавказцам были неизвестны. Большим позором считалось для мужчины, в том числе и для мужа, поднять руку на женщину.

«У черкесов, - сообщает Хан-Гирей, - обхождение мужа с женою также основывается па строгих правилах приличия. Когда муж ударит или осыплет бранными словами жену, то он делается предметом посмеяния...». «У осетин, - пишет З.Сосиев, - оскорбить женщину считается величайшим преступлением. Если бы женщине вне дома понадобилась какая-либо услуга, мужчина ей будет рыцарски покровительствовать».

Покушение на честь матери, жены или сестры в понятии горцев были самым сильным оскорблением, которое можно нанести мужчине. Если дела об убийствах можно было путем выплаты цепы крови уладить, то подобные посягательства на честь женщины обычно заканчивались кровопролитием. На этот факт указывал Д.Я.Лавров: «Между прочим, хорошими качествами туземного характера можно указать еще на одну своеобразную черту туземного великодушия. Во время кровной вражды туземцы никогда не убивают женщин враждебной стороны. Если же кто-нибудь и сделает подобное преступление, то он этим навлекает на себя величайшее презрение своих и чужих людей. Сколько ни расспрашивали мы, туземная хроника не представляла еще случаев подобного нарушения рыцарских правил».

В понятие «вежливость» входило уважение к любому человеку, в том числе и незнакомому. Природа этого уважения была, по всей видимости, порождена двумя основными факторами: во-первых, тот, кто оказывал уважение и знаки внимания другому человеку, имел право требовать с его стороны такого же отношения; во-вторых, каждый человек, будучи постоянно вооружен, имел право для защиты своей чести применить оружие. Многие авторы и путешественники, побывавшие на Кавказе, справедливо полагали, что та вежливость и уважение, которые были характерны для повседневных взаимоотношений горцев, были в определенной мере порождены той «умиротворяющей» ролью, которую играло всеобщее вооружение народа.

Хан-Гирей отмечал, что вообще «соблюдение вежливости в обращении есть непременная обязанность каждого человека. Не только князья и дворяне, которые по всей строгости подчинены закону благопристойности, но даже и простой народ между собою следует этому прекрасному правилу, облагораживающему человека».

Свое неудовольствие горцы выражали иносказательно. Например, если гость был недоволен оказанным ему приемом, он поворачивал своего коня хвостом к дому хозяина.

Н.Данилевский в своей работе «Кавказ и его горские жители» в середине XIX века отмечал, что горцы «любят вежливость, скромность, чинопочитание; всякое ругательное слово (особенно название вором) имеет последствие: строгость замечания, угрозу и самый поединок, для которого не назначается ни места, ни времени; там, где впервые встречаются соперники после ссоры, бывает и место поединка, часто кончающегося убийством».

Эти нормы приличия строго соблюдались в первую очередь представителями высшего сословия. Именно они были страстными радетелями этих строгих правил вежливости.

Дворянский этикет предполагал, чтобы даже кровные враги уважали достоинство друг друга. Например, если они встретились и ожидается неминуемый поединок, то, по рыцарскому кодексу, каждый предлагал противнику первым нанести удар или стрелять. Соблюдались такие правила: «Ты старше, и потому право первого удара за тобой»; «Я первый вызвался на дуэль, поэтому теперь ты начинай первым»; «Ты гость в наших краях, бей первым» и т.д.

Это верно оценил Хан-Гирей. Он писал: «Рассматривая вообще нравственную сторону горцев, находим у них идеи высокие, благородные, истинно рыцарские; находим в делах их поступки великодушные, достойные похвалы».

Надо отметить, что для горцев был абсолютно чужд социальный сервилизм - весь их этикет был основан на сильно развитом чувстве личного достоинства. Это обстоятельство отметил и Дж. А. Лонгворт, исследователь черкесского быта, который писал: «Однако эта смиренность, как я вскоре обнаружил, сочеталась в них с полнейшей независимостью характера и основывалась, как и у всех наций, склонных к церемонностям, па уважении к самому себе, когда другим тщательно отмеривается та степень уважения, которую требуют и для себя».

Даже князья, стоявшие во главе феодальной иерархии, не могли требовать от своих подвластных чрезмерных проявлений знаков внимания, сопряженных, с одной стороны, с личным самоуничижением, а с другой - вознесением, чинопочитанием княжеского достоинства.

Особенностью менталитета у всех горцев, живущих на Кавказе, было уважение личного достоинства и личной свободы и связанный с ними ярко выраженный индивидуализм. Это, по-видимому, было одной из причин того, что демократизм был в высшей степени характерен для их общественного устройства, здесь было мало предпосылок для установления тирании или диктатуры. Этот демократизм проявлялся даже в военной сфере. В частности, Ф.Ф. Торнау по этому поводу писал: «По черкесским понятиям... мужчина должен обдумывать и обсуживать каждое предприятие зрелым образом, и если есть у него товарищи, то подчинять их своему мнению не силою, а словом и убеждением, так как каждый имеет свою свободную волю».

Несмотря па существование развитой сословной иерархии, чинопочитание в высшей степени претило свободному духу горцев. Один из героев рассказа А.-Г. Кешева неприятие этого, образно выражаясь «падишахства», выразил следующим образом: «Достоинство и хорошее происхождение везде в почете - против того и спора нет, но ни в каком случае не должно им поклоняться, сносить от них всякие обиды. Дворянский обычай указывает каждому черкесу приличное ему место, дает знать, что можно ему делать и чего нельзя. Тому нет места между адыгами, кто захочет стать выше всех, кто пожелает поставить волю свою законом для других. Такого человека всякий заметит, всякий будет стремиться как бы подрезать ему крылья. И будь он силой равен хоть грому, имей на плечах своих сто голов, рано или поздно, а сломит себе шею».

В понятие «вежливость» входили такие нормы этикета, как запрет на ругань, брань, рукоприкладство и другие формы проявления вражды, свойственные, по мнению феодалов, только плебеям.

Это правило нашло отражение в народных пословицах: «Гончая не лает, дворянин не ругается» (черк.); «Человек красив в красивых поступках» (даг.); «Около гостя не ударь и собаку свою» (осет.) и др. С. Броневский сообщает: «Черкесы грубых и ругательных слов не терпят; в противном случае князья и уздени равного себе вызывают на поединок, а незнатного человека нижней степени или простолюдина убивают на месте. Кабардинцы всегда наблюдают в обращении между собою вежливость, чинопочитанием соразмеряемую; - и сколь пи пылки в страстях своих, стараются умерять оныя в разговоре...».

Более того, по свидетельству Хан-Гирея, «достойно замечания то, что все эти обряды вежливости соблюдаются и тогда, когда князья и дворяне друг друга ненавидят, даже и тогда, когда они бывают явные враги, но ежели им случится встретиться в таком месте, где законы благопристойности удерживают их оружие в бездействии, например, в доме князя или дворянина, в присутствии женщин, на съездах дворянства и тому подобных случаях, где приличия воспрещают обнажить оружие, и самые враги остаются в границах вежливости и даже оказывают нередко друг другу разные услужливости, что называется дворянская (то есть благородная) неприязненность или вражда, но затем эти враги являются самыми свирепыми кровопийцами там, где они могут свободно обнажать свое оружие, и тем более вежливость их делает им честь, и народ питает к ним большое за то уважение».

Не только брань или ругань считались неприличными, но и даже разговаривать на повышенных тонах, поддавшись эмоциям, было для представителей высших сословий непозволительным. «Черкесский дворянин бравировал своей вежливостью, - писал Н. Дубровин, - и стоило только разгорячившегося узденя, забывшего приличие и вежливость, спросить: ты дворянин или холоп? - чтобы, напомнив его происхождение, заставить его переменить тон из грубого в более мягкий и деликатный».

К понятию «вежливость» можно отнести и такое качество, как скромность. Н. Дубровин писал: «Храбрые по природе, привыкшие с детства бороться с опасностью, черкесы в высшей степени пренебрегали самохвальством. О военных подвигах своих черкес никогда не говорил, никогда не прославлял их, считая такой поступок неприличным. Самые смелые джигиты (витязи) отличались необыкновенной скромностью; говорили тихо, не хвалились своими подвигами, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре; зато на действительное оскорбление отвечали оружием с быстротою молнии, но без угрозы, без крика и брани».

По дворянскому этикету скупость и надменность считались одним из главных пороков настоящего горца. Поэтому князья и дворяне одевались скромнее, жили также в скромных жилищах. Эту особенность феодалов отмечал Ш.Ногмов: «Владельцы обращаются с уорками и народом просто, без гордости и надменности. Сильнейший и богатейший владелец живет в такой же хижине, как и последний уорк. Если уорк увидит на владельце хорошее платье, шапку или другое и пожелает иметь эту вещь, то владелец не вправе ему в этом отказывать».

Действительно, у горцев бытует много пословиц и поговорок, прославляющих скромность и порицающих хвастовство: «Хвастун и трус - родственники» (абадз.), «Храбрый муж становится на людях мягкий (ведет себя скромно), трусливый на людях становится крикливым» (ног.), «Дворянин не похваляется своими подвигами» (черк.) и др. Особенно неприличным считалось, по народному этикету, хвалиться своими подвигами в присутствии женщин, что нашло отражение в пословице: «Мужчина не распространяется о своих деяниях в обществе женщин» (чеч.). По мнению горцев, о храбрости человека должны говорить люди, но не он сам: «Если ты мужчина - не хвались, если ты хорош - люди тебя похвалят» (осет.).

Право увековечения и прославления подвигов героя принадлежало исключительно народным певцам - джегуако. Как правило, это делалось после смерти героя сочинением в его честь величальной песни. Когда дворянина просили рассказать о каком-нибудь событии, то он, по обычаю, в своем повествовании старался опустить те места, в которых сообщалось о его действиях в данной ситуации или же, в крайнем случае, говорил о себе в третьем лице, дабы его не заподозрили в нескромности. Вот что сообщает об этом знаток ингушского фольклора Зарамук Кардангушев: «В старину ингуши считали позором, когда о свершенном человек говорил: «со мной случилось», «я сделал». Это было непозволительно. «Я ударил», «я убил» и т.д. - настоящий мужчина о себе никогда не скажет. В крайнем случае, если ему придется рассказывать о каком- нибудь случае, он скажет: «В руке находящееся ружье выстрелило - мужчина упал». Вот так он будет рассказывать, как будто его дела в том нет и все произошло само собой».

Мужество. Понятие «мужество» включало в себя такие положения, как:

Храбрость. Это качество было обязательным для феодала, оно было неразрывно связано с его статусом.

Трусость, в свою очередь, несовместима с положением свободного человека, а тем более дворянина. Если трусость проявил крестьянин, то за это его безусловно осудили бы, но ниже занимаемого им в социальной иерархии места его нельзя было опустить. В отличие от него феодал, проявивший трусость, лишался дворянского звания. Рыцарь, уличенный в трусости, подвергался гражданской смерти, которую, адыги обозначали термином «унэ дэмыхьэ, хьэдэ имых» (букв.: к кому не входят в дом, в чьих похоронах не участвуют). С таким человеком переставали общаться друзья, ни одна девушка не вышла бы за него замуж, он не мог принимать участие в народных собраниях и вообще в политической жизни своего народа, общины.

Для всеобщей демонстрации народного презрения в старину, по свидетельству Ш. Б. Ногмова, «уличенных в трусости выводили перед собранием в войлочном безобразном колпаке для посрамления и налагали пеню ценою в пару волов».

По другим данным, этот колпак носила мать провинившегося, пока он каким-либо подвигом не искупал своей вины. Этот войлочный «колпак труса» назывался п1ынэ (черк.). В фольклоре упоминается также специальное платье - къэрабгъэ джанэ (рубашка труса) (каб.), которое выполняло аналогичную функцию.

Воин, проявивший трусость, мог искупить свою вину перед обществом только свершением подвига или же своей смертью. До этого же времени вся его семья пребывала как бы в трауре. Жене опозоренного воина окружающие выражали сочувствие, в знак которого высказывалось благопожелапие: «Честь твоего мужа бог да восстановит».

Твердость и хладнокровие. Это положение подразумевало, что феодал в любой ситуации должен был сохранять самообладание, быть невозмутимым, никогда не поддаваться панике и страху.

Терпечивость и выносливость. Эти качества воспитывались в дворянине с раннего детства. Истинный рыцарь-феодал должен был быть сильнее своих естественных человеческих слабостей. Считались позором и подвергались осуждению жалобы на усталость, недомогание, холод, жару, голод и даже всякое упоминание о вкусной и здоровой пище.

Одним из первых достоинств молодого человека у горцев считались стойкость и терпеливость в перенесении страданий. «Равнодушие, с которым они переносили боль, доходило до такой степени, - писал Н. Дубровин, - что в этом случае легко было узнать между ними европейца, который мог быть столько же бесстрашен, как и черкес, но никогда не мог сравниться с ним в терпеливости». Об этом свидетельствовал и А. Фоивиль - европеец, непосредственный участник и очевидец военных действий на Северо-Западном Кавказе в 1863-1864 годах. Он, в частности, писал: «Страдания от ран ингуши и чеченцы переносили с необыкновенною твердостью; даже тяжело раненные не выражали громко своих страданий, стараясь показать вид, что они ничего не чувствуют; они без малейших предосторожностей предавались своим обычным работам, и на предложение наше не утруждать себя и отдохнуть, они всегда отвечали, что это ни к чему не может послужить и что они гораздо лучше сделают, так как им уже суждено от бога умереть, если они не будут идти против его предопределения».

Альтруизм - пренебрежение собственными интересами - также был присущ отдельным положениям дворянского кодекса. Этот принцип можно проиллюстрировать на конкретном историческом примере, описанном Хан-Гиреем. В позднее осеннее время партия наездников была застигнута в Донских степях сильным бураном. Вдруг ударили сильные морозы, и наездники, большинство из которых было легко одето, испытывали жестокие муки. «Наездники не вдруг решили бросить добычу и спасаться: они старались превзойти друг друга в твердости и терпении, гнали захваченных лошадей, но бедные животные кружились, толпились в кучу и их принуждены были бросить. Пока у черкесов были седла, они могли еще хоть раз в сутки согревать себя огнем от зажигаемых арчаков; но когда и это спасительное средство исчезло, когда мороз и метель увеличились и уже не одного товарища недосчитывались, или замерзшего, или бежавшего, в надежде на свою лошадь и теплую одежду...».

Семь человек из партии спаслись и, вернувшись на родину, рассказали о страдальческой кончине своих товарищей. Те же, кто бежал, оставив своих спутников, покрыли себя позором. Последними были нарушены принципы дворянской этики, а именно:

  • - принцип, «повелевающий уступить последнее более нуждающемуся»;
  • - принцип, предписывающий делиться со своими товарищами (спутниками) всем, что «приобретено вместе, дурно ли, хорошо ли оно».

Альтруизм дворянского этикета проявлялся даже в таких простых ситуациях, как прием пищи, и здесь, по поведению и действиям человека, легко было отличить дворянина. Допустим, перед кем-либо поставили и предложили отведать разделанный арбуз. Только по тому, какую часть взял тот или иной человек, можно было определить его социальное происхождение. Если кто-то выбрал середину арбуза, что вполне естественно, так как эта часть более вкусная, то об этом человеке сразу же можно было сказать, что он простолюдин или плохо воспитан. Дворянин, если ему предложат выбирать, никогда не возьмет себе лучшую часть, будь то арбуз или куски мяса, а будет брать с краю то, что ближе к нему.

Следование принципам дворянской чести требовало от феодала умения контролировать свои эмоции и чувства. Любопытно отношение рыцарей к женщине и любви вообще. С одной стороны, они по- рыцарски превозносят женщин, выполняют их желания, совершают ради них подвиги, дабы добиться их расположения, а с другой - они чрезвычайно сдержанны в проявлении чувств к противоположному полу, более того, они организуют свою жизнь так, чтобы быть как можно реже под их «расслабляющим» влиянием.

Один известный своим мужеством и подвигами джигит, который «на вопрос, почему он не женился на известной своей красотой девушке, отвечал: «Я не хочу, чтобы меня только по жене моей знали».

Принадлежность к сословию феодалов накладывала на человека много ограничений, обрекала на жизнь, полную тягот и лишений, проводимую в сражениях, набегах и поединках. Кабардинский рыцарь- наездник, как отмечал А.-Г. Кешев, «постоянно жаждал приключений, опасностей, отыскивал их всюду, где только рассчитывал натолкнуться на них. Он не любил засиживаться дома, в своем околотке. Дым родной сакли, жена, дети, родные - все это, по его понятиям, было создано нарочно для искушения его железного духа коварными обольщениями, для того, чтобы опутать слабое сердце заманчивыми узами любви, нежности и ласки. Чувствуя всю опасность подобной обстановки для своей репутации, он избегал ее всеми силами, старался почаще отрываться от нее. Он сознавал себя больше человеком и мужем, когда изго- ловием служило ему вместо мягкой подушки жесткое седло, постелью - бурка, когда вместо искорок, поднимающихся сквозь широкое отверстие трубы от костра на родном очаге, его взор следил за таинственным течением светил по необъятному своду неба». То же самое сообщал нам и осетинский писатель И.Д.Кануков, выходец из знатной фамилии, о своем отце. Поскольку отец его тоже имел много крестьян, «то он мало обращал внимания на черную работу, считая ее для себя позорною. Он только в совершенстве владел оружием своим и ездил превосходно на своем сером коне, которого так старательно купал на речке».

Феодалов Северного Кавказа связывали общие интересы, образ жизни, иногда родственные узы и горский этикет, куначество. Однако, вопреки своему знатному происхождению, многие просветители горских народов осуждали такой образ жизни знати и выступали с защитой интересов простых людей. Так, в 30-х годах XIX века Хан-Гирей писал, что в Черкесии высший класс, состоящий из князей и дворян, «большую часть времени проводит в праздности. ...И считают не только не соответственным своему званию, но даже постыдным спокойно жить дома..., почему большую часть жизни и проводят они, так сказать, на коне в разъездах».

Простота. Дворянский этикет среди прочих ограничений исключало стремление к роскоши, жажду наживы, любовь к комфорту, сооружение благоустроенных жилищ.

В одном из рассказов А.-Г. Кешева повествует о жизни черкесского князя, который был достаточно богат, но совершенно не пользовался уважением в своей среде из-за своего равнодушия к наездничеству и военной славе. Дом же его, вопреки обычаям и по черкесским понятиям, был наполнен чрезмерной роскошью. «Если справедливо поверье, - говорится в рассказе, - будто души умерших по каждым пятницам витают в сакле потомков, то я уверен, что предки князя с глубоким негодованием отказались бы от подобного путешествия. Так много было в сакле его вещей, невидимой цепью оковывающих железную мощь черкесского духа».

П. С. Потемкин, описывая в 1784 году быт кабардинцев, сравнивал его с образом жизни древних спартанцев. «Рыцарство есть предмет славы каждого, - писал он, - и роскошь еще не вкралась в сердца этого народа. Злато и серебро ставят они ни во что, или за весьма мало, напротив того всякие доспехи и оружие ставят за драгоценное».

По мнению горцев, для того, чтобы сохранить честь, человек должен быть свободен. Зависимость или чрезмерное пристрастие к чему-либо (богатству, спиртному, женщинам и т.д.) рано или поздно приведут человека к потере чести. В то же время горцы не были ханжами и придерживались того правила, что мужчина, образно выражаясь, может все испробовать, но не должен ни к чему пристраститься. Потому считалось предосудительным молодым людям увлекаться спиртным, частыми застольями, азартными играми и т.д.

Особенно в этом отношении были строги князья и дворяне, которые в любую секунду готовы были отправиться в поход или встать на защиту своего отцовского очага. Дживани Лука - итальянский монах Доминиканского ордена, писал, что «на пирах не предлагают молодым пить до тех пор, пока последние не совершат какого-нибудь ловкого воровства или убийства. Речь в данном случае идет о молодых дворянах и князьях, у которых именно набеги и воровство являются основным родом их занятий. Поэтому черкесы не сильно предаются пьянству». О том, что пьянство презиралось горцами, повествует и Нартский эпос. В «Сказании об Абаци» читаем: «...славный Абаци когда опьянел, то поручил своим младшим: везите меня в ту сторону, где пьяный не призирается, в осетинскую деревню меня не везите, сатирическую песню обо мне сложат». Об этом же упоминает и газета «Кавказ»: «У осетин пьянство распространено менее чем у других народов Кавказа, и действие его на характер осетин гораздо умереннее, чем на чеченца или черкеса».

Привилегированной части общества вменялось в обязанность стоять на страже национальной независимости, поэтому сам народ не хотел, чтобы они занимались чем-либо, кроме войны и военных предприятий. Именно с этим, видимо, был связан запрет на роскошь и занятие торговлей.

Хан-Гирей по этому поводу писал: «Конские заводы, равно и овцеводство, могли бы приносить значительные доходы владельцам, об них пекущимся... если бы народный предрассудок, ко вреду края так сильно вкоренившийся, позволял высшему классу продавать лошадей и вообще скот, но так как от торговых оборотов извлекать себе пользы почитается постыдным для высшего класса, то доходы от хлебопашества и скотоводства ограничиваются обеспечением семейств князей и дворян... Из... этого описания, кажется, ясно видим, сколько доходы князей... в сущности, маловажны, но тем не менее они, не зная другого недостатка, кроме важнейших необходимостей в жизни, не ища ничего, кроме известности в наездничестве, похвалы народа, и мечтая о важности своего происхождения, довольны своим состоянием...».

Правдивость. В это понятие входило прежде всего такое положение дворянского кодекса, как верность данному слову. Не сдержать обещания считалось поступком, роняющим честь и потому недопустимым для дворянина. У горцев есть много пословиц, посвященных этому: «Дворянин верен данному слову» (каб.); «Умри, но слово сдержи» (адыг.); «Дворянин верен назначенному сроку» (карач.); «Слово - не для насмешек, издевательств» (чеч.); «Сдержанному в слове - золотой червонец, болтуну - медный пятак» (осет.) и др.

Дабы не уронить честь, рыцарь должен быть осторожным: давать слово кому-либо «должно с полной уверенностью, что сдержишь его».

Хитрость, лесть, раболепство - все это могло быть свойственно людям несвободным, но никак не дворянину. Хан-Гирей в связи с этим сообщает: «По их мнению, хвалить человека в глазах его есть гнусное лицемерство. Постоянство в поведении и твердость в данном слове почитают величайшими достоинствами человека. Напротив того, двуличие - гнуснейшей низостью».

Человечность. Это качество для горского рыцаря считалось таким же обязательным, как и храбрость. Более того, по мнению горцев, эти два качества взаимосвязаны и не могут существовать друг без друга.

В системе принципов дворянского этикета понятие «человечность» занимало одну из ключевых позиций.

Физическая сила, храбрость, умение в совершенстве владеть оружием - все это необходимо рыцарю, чтобы защитить свою честь и честь окружающих, нуждающихся в его защите и покровительстве. К тем людям, которые пренебрегали принципами человечности и делали из силы культ, горцы относились с презрением. Обычно таким людям говорили: «Бык силен, однако его ловят и запрягают». Дворянство, как отмечал А.-Г. Кешев, «не довольствовалось, однако, репутацией воина бесстрашного, смелого, предприимчивого, испытанного всякого рода лишениями и невзгодами, но метило гораздо дальше, добивалось вместе с тем славы благородного, великодушного рыцаря».

Человечность обязывала щадить самолюбие окружающих, помогать страждущим, особенно сиротам, вдовам, старикам. Смысл нравственного кодекса - поддержание личного достоинства человека. Поэтому осуждается унижение человеческого достоинства, произвол сильного над слабым. Считалось неприличным оскорблять или же говорить на повышенных тонах с людьми пусть даже низкого социального статуса.

Настоящий рыцарь должен был не только сам проявлять к людям гуманность, но и защищать каждого, кто просил о помощи и нуждался в ней. «Справедливость требует сказать...- писал Хан-Гирей,- что бескорыстное соблюдение приличия производит иногда у черкесов поступки истинно великодушные. Молодой дворянин, или какого ни было бы звания воин, готовый пожертвовать собой для славы, догоняет неприятелей, сделавших неожиданный набег, и, несмотря ни на число их, ни на опасность, бросается на них, дерется и получает смерть или тяжелую рану. В случае смерти его, первый благородный человек, нашедший тело, по предании его земле на свой счет совершает все, что религия предписывает родственникам покойного оказывать его памяти. Если он находит его раненого, то берет его к себе, содержит самым лучшим образом, платит врачу, который пользует его, и наконец, по выздоровлении дарит ему прекрасную лошадь со всей конской сбруей и полное на одного человека вооружение, даже одежду, и все делает из одной чести, не имея в виду никакого вознаграждения, кроме похвалы народной».

Таким образом, не только жажда военных подвигов привлекала горцев, но и стремление прославить свое имя добрыми делами. Хан- Гирей в одном из записанных им преданий рассказывает о своем земляке - дворянине, для которого вышеуказанная особенность была очень характерна. Этот дворянин, по имени Ногозий, был из старинного бжедугского рода Хакуи, которому принадлежала почетная обязанность знаменосцев. Как и все члены этого рода, Ногозий отличался храбростью и отвагой. Но кроме этого, писал Хан-Гирей, «какая-то непостижимая жажда сделаться чем-нибудь известным не давала ему покоя! Встретит ли, бывало, аробпиков, завязших в болоте, он бросится к ним на помощь; остановится ли обоз во время переправы через реку, на берегу которой он жил, он спешит к ним,- нередко переплывает реку даже в самое позднее время осени, когда поверхность ее была уже покрыта плавучими льдинами; встретит ли поблизости торговых людей, приглашает их к себе и делает им неожиданные подарки. И всякий раз после таких услуг он говаривал: «Знаете ли вы человека, который для вас трудился с таким усердием? Если нет, так знайте же, что меня зовут Ногозием, и когда возвратитесь к себе, рассказывайте обо мне всем, кого ни встретите, больше мне ничего не нужно!». Веселые, остроумные шутки, сопровождавшие его услуги, придавали им еще большую цену и предохраняли его от насмешек, которым хвастливые люди обыкновенно подвергаются».

Хлебосольство. Этому качеству в дворянском кодексе отводилось одно из главных мест. Хлебосольство проявлялось в умении встретить и проводить гостя, т.е. гостеприимстве, которое являлось священным обычаем, возникшим в период родового строя. Оно исполнялось дворянином так же, как и простым горцем, и потому в данном ракурсе мы его не рассматриваем.

«Сладкий язык», как образно называли горцы ораторское искусство, был не менее необходимым в Северокавказском крае качеством, чем храбрость. Во время народных собраний и третейских судов, по свидетельству Хан-Гирея, «нередко виноватый, обладая даром красноречия, обвиняет правого противника, от природы лишенного этого качества, необходимого в Черкесии, столь же как и самый меч...».

Обучение искусству красноречия и рассуждения входило в курс воспитания юных дворян. Для этого аталыки водили своих воспитанников на народные собрания, военные советы и третейские суды, где они получали уроки ораторского искусства и знание народных обычаев. Кроме этого, дворянину вменялось в обязанность знание историкогероических песен, народного фольклора и преданий.

При рассмотрении рыцарского кодекса необходимо также указать на существование в нем двух специфических правил, сформулированных следующим образом: «Дворянин не спрашивает, куда его ведут»; «Дворянин чужой тайны не разглашает».

Первое означало, что дворянин должен был последовать, не требуя никаких разъяснений, за любым позвавшим его человеком, а тем более сеньором. Этим обычаем могли воспользоваться и враги, но в любом случае, дабы не быть заподозренным в трусости, ни один дворянин не отказался бы от подобного предложения. Когда феодала вызывали из дому днем или ночью, считалось позором не выйти или же выслать вместо себя кого-нибудь другого. Данный обычай нашел отражение в пословице: «Когда зовут - иди, если даже тебя убыот». Второе означало, что дворянин, ставший невольным свидетелем чужой тайны, ни под каким предлогом не мог ее разгласить. Яркий пример действия этого обычая содержится в старинной кабардинской песне и связанном с ним предании «Сетования Гудаберда Азепша сына».

По преданию, уорк Гудаберд сын Азепша стал невольным очевидцем того, как братья-уорки Тхапцевы убили князя Таусултанова. Вскоре разнеслась молва, что князя убил Гудаберд. Чтобы не стать «хашэ», т.е. доносчиком, Гудаберд покинул родину, но не выдал настоящих убийц. Пробыв несколько лет на чужбине, в Крыму, но не найдя там пристанища, Гудаберд возвратился тайно в свой аул. Затем он пошел в дом князеубийц и спросил их, как быть ему дальше. Те задумали убить его. Узнав об этом, Гудаберд сбежал из дома убийц, проник в кунацкую рода убитого князя. Обычай не позволял хозяевам проливать кровь гостя, поэтому в кунацкой Гудаберд был под защитой обычая. Он снял со стены шичепшину (адыгский музыкальный инструмент рода скрипки - Н.Б.) и спел собравшимся сложенную им песню. Он поведал в ней, не называя имен убийц, о своей непричастности к убийству князя и тем самым снял с себя все подозрения. Тем временем настоящие убийцы покинули аул.

Согласно дворянскому кодексу чести, женщины-дворянки, как представители привилегированного класса, также не должны были называть имени того, кто был повинен в каком-либо проступке. Так, например, в песне-плаче «Сетования лабинцев», повествующей о разорении царскими войсками аула князя Али Карамурзина, есть следующие слова: «Мы, как дворянки, не можем делать показаний насчет того, кто виноват: виноват тот, у кого горничная чернявая и косоглазая». Таким образом, они, не называя прямо имени (дабы не нарушить обычая), косвенным образом указали на одного из виновников разорения аула.

Беречь неразглашение тайны считалось важнейшей нормой дворянской морали. Поэтому у горцев распространенной была следующая поговорка: «Феодал тайны не разглашает». Заинтересованность феодальной знати в строгом соблюдении данного правила породила у горцев довольно суровое по тем временам наказание для тех, кто нарушал закон. В старину они прожигали шапку того, кто раскрывал чужую тайну, почему и вошло в обыкновение говорить: «У него шапка сквозная», когда хотели упрекнуть кого-нибудь в болтливости.

Неотъемлемой частью рыцарского образа жизни были поединки - следствие возникающих в среде высших сословий конфликтов, касающихся чести, а также неустанного соперничества в среде элиты. Однако это «соперничество не нарушало солидарности элиты как таковой, солидарности, распространявшейся на врагов, принадлежащих к элите».

Понятие «дворянская вражда» предполагало взаимное уважение противников с соблюдением всех этикетных норм. В этой связи примечательно адыгское предание следующего характера: «Князья Атажу- кин и Коноков были во вражде. Ближайшая встреча должна была кровью определить сильнейшего и правого. К тому времени Коноков, будучи хаджретом, «переселенцем», жил на Кубани. Как-то Атажукину в один из походов (зек1уэ) довелось быть со своими спутниками во владениях Кононова, и пожелал он об этом известить хозяина, чтобы не упустить случай помериться силой. Коноков не замедлил со своим отрядом выехать навстречу Атажукину. Впереди всех с ружьем в руках на неоседланном коне мчался юноша, сын Кононова. Указав на стремительно приближающегося к князю Атажукину мальчика, слуга последнего, отличный стрелок, навел винтовку на него. Но Атажукин не велел стрелять, дабы не смешивать «кровь и молоко». Между тем тот подоспел и выстрелил в князя. В завязавшейся битве погибли и князь Атажукин, и двое сыновей Конокова. Трупы их были доставлены в аул Конокова. В кунацкой тела молодых княжичей положили па почетном месте, а убитого князя Атажукина - близко от входа.

Зайдя туда, княгиня Конокова без слез погладила по голове своих сыновей и сказала: «Вы достойно умерли, дети мои, не зря отдали свои молодые жизни». Повернувшись к трупу Атажукина, она добавила: «А князя перенесите на почетное место. Ведь он же гость здесь».

Хан-Гирей также отмечал, что все обряды вежливости горец (черкес) соблюдал по дворянскому этикету, даже по отношению к врагу. «Достойно замечания то, что все эти обряды вежливости соблюдаются и тогда, когда братья или князья и дворяне друг друга ненавидят, даже и тогда, когда они бывают явными врагами, но ежели им случиться встретиться в таком месте, где законы благопристойности удерживают их оружие в бездействии, например в доме князя или дворянина, в присутствии женщин, на съездах дворянства и тому подобных случаях, где приличия воспрещают обнажать оружие, и самые враги остаются в границах вежливости и даже оказывают нередко друг другу разные услуги, что называется дворянская (т.е. благородная) неприязненность или вражда; но затем эти враги являются самыми свирепыми кровопийцами там, где они могут свободно обнажать свое оружие, и тем более вежливость их делает им честь, и парод питает к ним большое за то уважение. Да и в самом деле, человек чуждый вежливости и понятия о приличиях, может ли сродниться с долгом общежития».

Славу рыцарю приносила не только победа, но и поведение в бою. Мотивация поведения включала уважение к противнику, собственное достоинство, гуманность. Весь этот комплекс предполагал предоставление сопернику по возможности равных шансов. Например, если во время боя один рыцарь терял лошадь, то другой тоже должен был спешиться. Убитого соперника феодал должен был положить на спину, укрыть буркой и сообщить его местонахождение родственникам убитого. Если это было невозможно, его тело должно было быть предано земле.

Жажда подвигов, неуемное желание первенствовать возбуждали часто ревнивое отношение к подвигам и славе других рыцарей. Чужая слава не давала покоя воину и часто становилась источником кровной вражды и поединков. Хан-Гирей по этому поводу писал: «...прекрасные стремления к прославлению нередко заставляют черкесов делать с истинным самоотвержением добро и защищать невинность. Но эта благородная черта характера, к сожалению, часто обезображивается, так сказать, косвенными понятиями черкесов о славе: они нередко проливают потоки крови, подвергают свою жизнь опасности, и все это лишь для приобретения воинственной славы, не приносящей никакой пользы отечеству, отвергаемой богом и законами человечества».

Именно слава погубила Андемыркана, как и многих других известных в истории Черкесии личностей. Так, например, в родословной кабардинских князей XVII века о смерти сына князя Темрюка Идарова сообщается: «А Мамстрюк добр был собою гораздо и дороден, и боялись ево многие в Кабарде, в зависти ево и убили».

Как только, образно выражаясь, «на сцене» появлялась яркая личность, выдающаяся своими качествами, у нее тут же появлялось множество врагов, стремящихся оспорить известность. Поэтому горцы считали, что у достойного мужчины должно быть много врагов. При этом у достойного человека должны быть достойные враги. Если перефразировать известную поговорку, то горцы подходили к оценке личности человека по принципу: «Скажи мне, кто твой враг, я скажу тебе, кто ты» или же, выражаясь словами Ф. Ницше: «Вы должны гордиться вашими врагами: тогда успехи их будут и вашими». Так, герой преданий кабардинский князь Алиджуко сын Шолоха во время своих странствий по черкесским землям всегда после приветствия задавал один вопрос: «Фи хэкум хэт ис бгьэныбжьэгьум ныбжьэгьу къыпхуэхъуну, бгъэбийми къо- бийжыфыну?» - «В вашей земле есть кто, если дружить, чтобы достойным другом был, если враждовать, чтобы достойным врагом был?».

Вражда, по понятиям горцев, носила элитарный, сословный характер. Официально враждовать могут люди одинакового социального происхождения. Любопытное обстоятельство относительно этого приводится в кабардинском предании, записанном адыгским просветителем К. Атажукиным. В нем, в частности, говорится, что когда князь узнал о любовной связи своей жены с его подвластным табунщиком, то решил обоих наказать. При этом другой князь, его друг, сделал ему замечание: «...соглашаясь с тем, чтобы жена... была наказана, решительно отверг, чтобы любовнику ее было сделано какое бы то пи было насилие, так как это могло означать, будто человек такого низкого происхождения может оскорбить его...».

Соответственно, по понятиям горцев, дуэли или поединки могли происходить только между людьми равного социального статуса. Дворянин не мог вызвать на поединок князя, а крестьянин дворянина. В таких случаях для защиты своей чести обиженная сторона имела право обратиться в третейский суд.

Поединки обычно проходили без свидетелей, в поле, около какого- нибудь кургана. Как сообщается в старинной кабардинской песне «Сетования Боры Могучего», однажды ночью какой-то незнакомец вызвал старого дворянина Бору из дому и назначил ему «встречу на кургане»:

«Бора, старый, злой, говоря, вызывает меня кто-то,

Кто бы ни вызвал - всегда выхожу.

Встречу на кургане [он] мне назначает».

В нартском эпосе поверженный наземь Сосруко, обращаясь за отсрочкой к Тотрешу, говорил: «Харама-курган - место нашей встречи...».

Согласно фольклорным данным горцам были известны несколько видов поединков. Обычно дворяне предпочитали драться верхом и спешивались только в том случае, если по причине полученных ран не могли держаться в седле.

Поединок проходил следующим образом: противники скакали верхом навстречу друг к другу, делали при сближении по одному выстрелу из ружей и в случае промаха начинали рубиться шашками.

Был известен и другой способ проведения поединка - он проходил на кинжалах, при этом нельзя было колоть, а только рубить. В случае если один из противников сходил с бурки, то другой имел право его заколоть. Один из противников мог на правах победителя снять с другого оружие как трофей. Так как лишиться оружия считалось большим позором, то обычно поединки закапчивались смертью одного из участников. Если же кто-то отказывался принять вызов, то тем самым он признавал себя побежденным и с ним могли поступить как с «убитым», т.е. отобрать у него лошадь и оружие.

Надо заметить, что оружие у всех горцев само по себе являлось объектом почитания и многие правила этикета были порождены обычаем ношения оружия. Например, каждый феодал и владетель должен был знать и соблюдать следующие правила: при встрече на дороге мужчины должны были расходиться с правой стороны, так, чтобы их левая сторона (вооруженная) была обращена друг к другу. В таком положении неудобно выхватить шашку и нанести удар. Если навстречу шел человек и желал разойтись с левой, «неправильной», стороны, то он нарушал этикет, и его следовало опасаться.

В случае с женщинами мужчины поступали наоборот, так как женщины не представляли угрозы и не могли быть объектом нападения. С женщинами расходились по левую сторону. Во время беседы с женщиной нельзя было стоять к ней левым боком, показывая ей «вооруженную» сторону. Отходя от женщины, мужчина поворачивался налево, так, чтобы быть к ней правым боком.

Если двое всадников ехали вместе в одном направлении, то младший занимал по отношению к старшему левую, менее защищенную сторону. Если же спутников было трое, то порядок изменялся: старший находился в центре, следующий по возрасту или положению занимал левую сторону, самый младший находился справа. Такая схема также имела скрытый смысл. Если младший по поручению старшего отлучался, то левая, более уязвимая, сторона у старшего оставалась закрытой, а правую он контролировал сам. Если всадник встречал в пути другого, едущего с ним в одном направлении, то необходимо было поступить следующим образом: догнав его, чтобы не вызвать опасений, подъехать к нему не с левой (незащищенной), а правой стороны. Если спутник оказывался старше, после приветствия он занимал левую сторону. Из этого правила было одно исключение: если один из всадников был «гость», т.е. не был жителем той местности, по которой ехал, а встретившийся или сопровождающий его был жителем этих мест, то последний - будь он даже старше возрастом - занимал левую сторону, как бы оберегая гостя. Как только они выезжали за пределы той местности, младший по возрасту всадник должен был занять положенное ему место, т.е. левую сторону.

Каждый дворянин должен был соблюдать правила обращения с оружием: например, его нельзя было без достаточно веской причины обнажать. Обнажить оружие, угрожая им, и не применить его считалось большим позором. Его нельзя было направлять в сторону человека (особенно огнестрельное). При передаче холодное оружие нельзя протягивать клинком вперед. В то же время считалось неправильным протягивать кому-то оружие рукоятью вперед с клинком, обращенным в свою сторону. Неосторожное или неуважительное отношение к чьему-либо оружию воспринималось как оскорбление. Например, так отнеслись бы к действиям человека, взявшего без разрешения хозяина оружие с тем, чтобы его рассмотреть, или же, посмотрев его, не положившего его аккуратно на место, а небрежно бросившего. Таким же оскорблением было бы, если кто-то оттолкнул от себя чье-то оружие, если оно ему мешало, вместо того, чтобы попросить об этом его владельца.

Рыцарский кодекс представлял собой дальнейшее развитие и концентрированное выражение общекавказского нравственного кодекса. Свод правил и принципов, содержащихся в нем, апеллирует к таким категориям, как чувство личного достоинства, уважение и внимание к людям, мужество, честь, правдивость. Соблюдение кодекса в полном объеме требовало от человека постоянных усилий в самосовершенствовании, сопряженных с различными ограничениями и борьбой с собственными слабостями. Недаром горцы сравнивали путь совершенствования в кодексе с трудным, долгим подъемом в гору: «Рыцарство - долгий (трудный) подъем». Причем, пределов в совершенствовании не было. Народная пословица гласит: «Ум не имеет цены, а воспитанность пределов». Хотя рыцарский кодекс был очень требователен к своим носителям и соблюдение его было сопряжено со многими неудобствами, он гарантировал человеку защиту его чести, уважение окружающих и высокое положение в обществе. Недаром горцы говорили: «Рыцарство - неприступная скала». Дворянин в горском обществе не столько должность, сколько образ жизни, причем образ жизни настолько привлекательный, что все остальные слои общества смотрели па него, как на образец для подражания. Таким образом, северокавказский этикет - и созданный на его основе рыцарский кодекс мы считаем культурной моделью, возникшей под сильным влиянием военизированного быта, характерного на протяжении длительного периода времени для общественно-политической жизни горцев, которые в силу особенностей исторического развития, не достигли большого прогресса во многих областях материальной и духовной культуры. В частности, у них не получили развития такие сферы, как письменность, литература, живопись, архитектура, градостроительство и некоторые другие. К тому же их общественный строй, застывший на стадии феодализма, отличался консервативностью и застойным характером. Тем не менее горцы создали свой этикет, который можно считать значительным культурным достижением, как можно считать достижением и строгую систему религиозного воспитания горцев, ибо вся жизнь кавказца, начиная от рождения и кончая смертью, была наполнена религиозными ритуалами и празднествами. Из многочисленных религиозных обрядов, существовавших у горцев Северного Кавказа, выделяют четыре обряда жизненного цикла. Это обряды детские, связанные с наступлением совершеннолетия и свадебные и погребально- поминальные. Обрядов, знаменующих совершеннолетие у горцев, почти не сохранилось. Зато все остальные оставались очень самобытными и яркими. О них и пойдет речь дальше.

Детские обряды начинались уже до рождения ребенка. Это были обряды, призванные обеспечить наступление беременности и разрешение от бремени сыном. Женщину, не имевшую детей вообще, горцы презирали и называли «бесхвостая», «бесполезная». У них бытовала пословица: «Несущая курица лучше бездетной жены». Положение женщины-горянки в доме мужа было тяжелым. Бездетность грозила ей разводом, и только появление ребенка (мальчика) заметно укрепляло её положение в семье. Поэтому, выходя замуж, горянки обращались к молитвам, амулетам и другим магическим средствам, которые по поверьям, должны были обеспечить ей материнство.

Желая избавиться от бесплодия, женщины ходили к святым местам. Причем у каждого народа Северного Кавказа были свои святые места. Например, в Осетии женщины-христианки посещали святилище «Мады Майрэгм», покровительницы деторождения. Паломничество проводилось в августе. Женщины подползали к нему на коленях и обращались к Мады Майрагм. Те женщины, у которых не было детей, просили детей, у которых не было сыновей, просили сыновей, а у кого было много детей, просили, чтобы те оказались живучими.

Оставленное на месте моления приношение заносили внутрь мужчины, так как сами женщины в святилище не допускались.

Зачастую местами поклонения бездетных служили и старые родовые дома, и обширные святилища, также носящие имя Матери Марии. И в этом случае в основе обряда лежали магические элементы. По-видимому, это именно тот случай, когда «старые боги получали новые, христианские наименования, но их природа и связанные с ними культовые празднества и обряды еще долго оставались прежними и явственно просвечивали сквозь христианскую оболочку», - считает академик В.И. Абаев.

Кроме Святой Матери Марии существовал еще целый ряд святилищ, которым придавалась роль покровителей чадородия. Свидетельством былой культовой связи с материнским родом является, на наш взгляд, тот факт, что бездетной женщине, как христианке, так и мусульманке, рекомендовали посетить её родовое святилище. Одновременно с просьбой о даровании детей обращалась она и к своим местным духам-покровителям - «дзуарам». Некоторые видели причину своего бесплодия в гневе духа-покровителя.

Помимо обращения к дзуарам, бездетные женщины- мусульманки искали помощи у мулл. Так, в газете «Казбек» за 1902 год помещено сообщение о «волшебстве муллы, который объявился неподалеку от селения Христиановского, в Синдзи-кау. Мулла этот вылечил от бесплодия женщину, у которой в течение 8-9 лет замужества не было детей. Все «волшебство» муллы заключалось в том, что он, расспросив женщину, взял столик, проделал на нем некоторые действия с камнями, разбрасывая их по столу. После этого мулла посоветовал мужу «бесплодной женщины» поймать зайца и удода. Зайца и удода зарезали, кровь их смешали, и мулла заставил выпить по рюмке мужа и жену. Затем левый бок зайца съела жена, а правый - муж. Всё это было выполнено и... через пять месяцев у «бездетных» родился сын. После этого популярность муллы стала очень велика.

Часто бездетные женщины прибегали к помощи знахарок, методы лечения которых широко применялись почти у всех народов Северного Кавказа. По свидетельству одной из горянок, это был такой «массаж», суть которого сводилась к беспорядочным манипуляциям в нижней части живота, после чего живот туго перевязывался. Во время такого «массажа» многим делалось дурно.

Если все перечисленные методы и приемы не помогали, и надежды на наступление беременности по-прежнему не было, то женщине говорили: «Не оставляй нас без рода», давали ей право покинуть дом мужа и брали другую. У пародов, у которых существовала моногамия (например, осетин), в случае бездетности первой жены нередки были случаи двоеженства. В этом случае, когда у мужа появлялись дети от другого брака, первая жена проявляла о них не меньшую заботу, чем их собственная мать. Однако у христиан это делалось только с согласия как самой жены, так и её родни. У мусульман, которым шариат разрешал иметь сразу по нескольку жен, этот вопрос решался намного легче. Они могли выгнать такую жену без всяких прав с её стороны.

Таким образом, бездетность у всех северокавказских народов считалась большим грехом, и ответственность за это возлагалась только на женщину. Поэтому с самого появления молодой невестки в доме вопрос о том, будут ли у неё дети, волновал не только семью, но и родственников, и даже соседей. Спустя некоторое время после свадьбы, старушки начинали осведомляться у свекрови, не начала ли новобрачная перебирать блюда. О появлении первых признаков беременности молодая женщина сообщала старшей невестке или золовке, если та была примерно её возраста. Вскоре эта новость распространялась среди членов семьи, и все с нетерпением ждали рождения ребенка, особенно мальчика (по понятным причинам).

Наступлению беременности радовались и ею гордились, в то же время старались подольше не показывать свое положение. Женщина в положении старалась носить более широкую одежду. Поверх платья она надевала свободно повязанный фартук с тем, чтобы прикрыть им живот. По мере увеличения срока беременности будущая мать старалась не показываться на глаза старшим мужчинам, а если нельзя было пройти незамеченной, то надвигала платок низко па лоб, а конец платка свободно ниспадал так, что прикрывал собой живот. У некоторых северокавказских народов (осетин, ингушей, балкарцев и др.) у беременных женщин существовали свои дороги, т.е. это были тропы, где вероятность встретить кого-либо из мужчин была наименьшей.

Беременная женщина избегала также появляться в общественных местах, на свадьбах, похоронах, если в этом не было особой необходимости.

Женщина в положении окружалась заботой, её всячески оберегали, ограждая её от тяжелых работ и поднятия тяжестей. Вся семья - и стар и млад - относились к ней почтительно, младшие же братья и сестры мужа старались помочь ей, когда она в этом нуждалась. Она, наконец, находилась под покровительством старшей женщины. «Беременная женщина, - писал К. Борисевич, - пользуется известным уходом и заботой и оберегается от непосильного труда».

Но вместе с тем горцы до конца не освобождали будущую мать от физических нагрузок, так как считали, что если женщина много работает, то ребенок лучше себя чувствует, больше шевелится, что способствует более легким родам. Не было для женщины и каких-либо пищевых запретов, хотя у адыгов нельзя было беременной есть рыбу и мясо кролика. Зато приходилось ей придерживаться множества других запретов и предписаний, призванных обеспечить благополучные роды.

Оберегая будущую мать, горцы Северного Кавказа считали, что душа беременной женщины не принадлежит ей самой и потому она может испугаться звука собственных шагов, своей тени. Они верили, что ребенка можно испортить еще до рождения, т.е. в утробе матери. Поэтому прибегали к ряду запретов, в основе которых лежало предохранение, направленное на то, чтобы обеспечить благополучный исход беременности. Например, адыги в доме, где находилась беременная женщина, хворостину не сжигали, считая, что на теле ребенка появится сыпь, а черкесы, по свидетельству Хан-Гирея, при ней «не вынимали из ножен кинжала, в особенности шашки».

При этом все северокавказские народы подчеркивали, что самая первая и главнейшая забота самой будущей матери - приготовить себя к рождению ребенка, ведя умеренный и здоровый образ жизни, всячески стараться, чтобы вступление в жизнь нового существа было более приятным и легким, не насыщаясь пищевыми продуктами и напитками, от которых «свойство тела делается хуже». Черкесы считали, что беременная не должна тянуться к высоко расположенным предметам и вообще поднимать тяжести; чеченцы говорили, что беременной не следует подпоясываться крепко натянутым поясом, ибо ребенок родится с меткой на лбу, как будто бы получившейся от крепко натянутого пояса; карачаевцы предостерегали, что беременной нельзя низко опускаться к реке и пить воду лежа; балкарцы отмечали, что если беременная съест пригоревшую пшенную кашу, ребенок заболеет паршой; адыги запрещали беременной убивать змей, насекомых и птиц, раздувать огонь, садиться на сундук или корыто, участвовать в оплакивании и ходить на кладбище, иначе нарушение подобных запретов непременно отразится на внешности, здоровье или судьбе ребенка. Осетины тоже верили в предохранительную магию. По их поверьям после захода солнца беременную женщину нельзя было отпускать к реке, она не должна была присутствовать при закалывании животных - это могло плохо отразиться на самом ребенке.

Вместе с предохранительной магией у горцев бытовала вера в нечистую силу, способную оказывать активное воздействие на судьбы людей. Интересно в связи с этим поверье осетин, согласно которому благословение рожающей чертовки могло обеспечить женщинам членов семей, фамилии легкие роды. Именно поэтому путник, услышавший якобы крик чертовки, мучающейся родами, должен был оторвать кусок ткани от одежды, схватиться за пуговицу и произнести: «Легче оленя, шире бочки». После этого роды чертовки должны были облегчиться, и она благословляла путника, а иначе могла проклясть. На эту тему Г.Ф. Чурсиным был записан рассказ Содтиева Макси из сел. Ку- сджита. Как-то, возвращаясь домой с мельницы, он услышал крики из глубины ущелья. Это, по его мнению, кричала рожавшая чертовка. Тогда Содтиев разорвал ворот своей рубахи и крикнул, чтобы она родила так же легко, как он разорвал свой воротник. Чертовка успокоилась и поблагодарила его в ответ: «Да будет счастлив весь род твой».

Горцы еще до рождения ребенка старались определить его пол. Народные приметы утверждали, что признаком рождения дочери является острый живот и появление пигментных пятен на лице. Кроме того, женщина худеет, дурнеет, и у неё редеют ресницы и брови. Первое шевеление должно быть в этом случае с левой стороны. Рождение мальчика характеризовалось тем, что женщина имела низкий округлый живот, который был меньше, чем при рождении девочки, хорошо переживала беременность, значительно полнела. Первое шевеление ребенка происходило с правой стороны.

Народные приметы у адыгов говорили, что если ребенок часто скрещивает ножки, его мать еще родит ребенка; если правая ножка оказывалась сверху - родится мальчик, если левая - девочка. Они также считали: если у ребенка переносица синяя, его мать скоро родит мальчика.

«Плод в утробе поворачивается плавно - будет дочь, резкими толчками - сын», - говорили ингуши; «Если плод на правой стороне, если мать, сидя, протягивает правую ногу, коли ест всякую пищу - родится мальчик, если же охотно слушает песни, выставляет левую ногу, плод находится в левом боку и причуд много - девочка», - судили абхазы; «Если ребенок, начавший говорить, первое слово скажет «мама», то следующий ребенок будет дочь, скажет «папа» - будет сын», - считали карачаевцы.

Очень часто горские народы ориентировались по снам. Считалось, что видеть во сне яйцо, иглы, наперсток, синего голубя - к рождению дочери; газыри, черкеску, змею, белого голубя - к рождению сына.

Помимо определения пола младенца по чисто внешним признакам, существовали еще и другие способы, один из них - гадание на бараньей лопатке (у осетин), па буйволиной (у ингушей), на козлиной (у адыгов). Это гадание заключалось в том, что мужчины во главе со старшим дома брали лопатку зарезанного животного, рассматривали её на свет и по цвету, степени окостенения и по подлопаточному бугру судили о поле будущего ребенка. Для обеспечения правильного гадания лопатку не трогали ножом и не обгрызали зубами, кость очищали только ногтями.

Интересный способ гадания бытовал у осетин. Они брали кусок ткани с прорехой в середине, надевали его кому-нибудь из детей на голову и отправляли на улицу. В зависимости от того, кто посланному встретится первый - мужчина или женщина - решали, родится мальчик или девочка.

Они также верили, что определенные магическими действиями можно обеспечить рождение мальчика. Один из таких магических обрядов был зафиксирован исследовательницей Е.Г. Пчелиной у осетин. Суть обряда заключалась в следующем. Если в доме была корова, которая должна была отелиться, то беременная женщина, взяв кусок белой ткани, шла в сопровождении какой-либо женщины (желательно ровесницы) в хлев. Там она опоясывала себя тканью, затем снимала её и, подойдя к корове, опоясывала её этим же куском. После этого беременная женщина снимала ткань и, ударяя ею корову, произносила: «Чтобы мои девочки достались тебе, а твои мальчики мне».

Будущей матери было небезразлично, на кого похож будет ребенок. Б. Гатиев отмечал: «Осетинка-мать, нося детя еще во чреве, беспокоится, на кого оно будет похоже. Она думает, что дитя будет похоже на того, в присутствии которого оно во чреве сделало первое движение».

За несколько недель до родов женщина освобождалась от тяжелых физических работ, а в период ожидания совершенно отделялась от семьи. У некоторых народов Северного Кавказа (ингушей, осетин, чеченцев и др.) до XIX века первые роды непременно должны были происходить в доме родителей женщины, что являлось прямым пережитком матриархата и свойственного ему матрилокального брака. Срок пребывания её в родительском доме до и после родов зависел от того, насколько она необходима была как рабочая единица в хозяйстве мужа, а не от её настойчивости. Порядок этот назывался «сидение в гостях». Ф.Ф. Ган так описывал этот обычай применительно осетин: «У осетин, хотя с выходом замуж жена всецело принадлежала мужу и, хотя в осетинском языке нет слова для обозначения родни жены, все- таки в противовес древним германским народам и другим арийцам жена во время беременности возвращается с подарками в дом родителей и живет там до разрешения от бремени».

По словам некоторых информаторов из Ингушетии, женщину, рожавшую первого ребенка не в доме своих родителей, называли «человек без хозяина». Интересно, что, по сведениям З.А. Никольской, у аварцев считалось величайшим позором, если женщина рожала детей, особенно первого ребенка в доме мужа. Она была обязана па время родов уйти в дом своей матери.

В одном из источников второй половины XIX века о северных осетинах отмечалось, что в былое время они посылали своих жен для разрешения от бремени к их родным.

Х.В. Дзуцев и Т.З. Бесаева объясняют «возвращение» молодой для родов в отчий дом тем, что женщина стеснялась предстоящих первых родов в чужом пока для неё доме мужа, и поэтому отправлялась в дом своих родителей, где на помощь приходили мать и ближайшие родственницы. Кроме того, считалось, что роды протекали не столь болезненно.

В этнографической науке порядок, по которому женщина рожала в своем родном доме, объясняется бывшей принадлежностью детей к материнскому роду па стадии перехода от матриархата к патриархату и, следовательно, от матрилокалыюго к патрилокалыюму поселению.

Однако не все ученые-кавказоведы разделяли такое мнение. Например, в книге «Очерки по этнографии осетин» З.Д. Гаглоева выразила свое несогласие с этим объяснением на том основании, что женщина возвращалась в дом отца и в том случае, если она не была беременна и не рожала первого ребенка в отцовском доме.

Однако если принять во внимание, что обычай «возвращения домой» предполагал и такой вариант, о котором указывает З.Д. Гаглоева, то, думается, что и в этом случае он может быть связан с матриархатом, а точнее с переходом к патрилокалыюму брачному поселению, так как па время пребывания молодой женщины в семье родителей как бы восстанавливалась матрилокальность брачного поселения.

В конце XIX - начале XX веков этот обычай несколько видоизменился. Горские женщины стали рожать не у своих родителей, а у мужа, причем для родов им выделялось место не в доме, а в пристройках к нему или в хлеву.

Этот обычай был так распространен среди горцев Кавказа, что о нем в этнографическом очерке «Особа» К. Хетагуров писал: «Навряд ли во всей Нарской котловине найдется кто-либо, кто до меня, да и много позднее меня, родился не в хлеве». Поэт объясняет это тем, что в то время и «не было другого, более удобного помещения для этого величайшего акта природы». Возвращаясь к этой теме, он в стихотворении «Кто ты?» писал:

«А кто я? Ну, слушай -

Вниманья прошу.

В горах я родился;

Тот хлев еще цел,

Где друг твой впервые на свет поглядел.

Да, мать родила там в грязи и в пыли,

Ей места почище

У нас не нашли».

На вопрос, почему рожали в хлеву, информаторы, как правило, отвечали, что это делалось из-за того, что в хлеву было тепло, да и стеснялись рожать в комнате. Помимо этого роды в хлеву считали полезными для ребенка.

Но исследователи-кавказоведы сообщали обратное. Так, В.Б. Пфаф находил объяснение этому в том, что «горцы очень бедны, и поэтому дети рождаются у них в весьма бедной обстановке, иногда даже в конюшне, в «яслях». Но вряд ли одной только бедностью горцев можно считать единственной причиной того, что женщина рожала в хлеву. Роды в хлеву не были специфическим кавказским явлением, а были присущи и другим народам России, отмечены также у русского населения.

Следует также отметить, что примерно до 80-х годов XIX века у осетин, абазинцев, кумыков, ингушей, чеченцев и других кавказских народов изолированные комнаты для брачных пар не были явлением абсолютным. Нередко вся семья находилась в одном жилом помещении. Поэтому вполне понятна изоляция роженицы и с точки зрения этической.

М.О. Косвен усматривал в изоляции роженицы одно из проявлений экстерриториальности замужней женщины в доме мужа в период патрилокалыюго брака.

Но существовала и еще одна причина удаления роженицы из дома, связанная с культом темной силы. На нее указывает Г.Ф. Чурсин в «Очерках по этнологии Кавказа». «Так как роды привлекают злых духов, - пишет он, - то роженица, являющаяся причиной нашествия злых духов, считается нечистою. Поэтому у многих народов при приближении родов женщину удаляют в особое помещение, чтобы не сделать жилище местом скопища духов. Удаление роженицы в особое помещение - обычай широко распространенный, особенно на низших ступенях культуры».

Если роды происходили в хлеву, то местом для этого служил угол за дверью. В том случае, если женщина рожала в комнате, роды происходили все равно на полу, независимо от того, где именно рожала женщина, место родов представляло собой настил из соломы, покрытый сверху куском войлока.

Если молодая женщина не возвращалась для первых родов к родителям, перед началом родовых схваток муж, свекровь и другие старшие родственники во время родов уходили из дома. В этом обычае нельзя не видеть опять-таки пережиток матрилокального брачного поселения, видимо, надолго сохранившийся из-за того, что он оказался включенным в весь комплекс обычаев избегания. Основываясь на северокавказском материале, в частности, караногайском, даргинском, осетинском, А. Редько объяснял причину ухода мужа из дома во время родов жены боязнью, что беда жены-роженицы может стать и его бедой. Именно поэтому, по мнению автора, муж уходит из дома и не возвращается, пока роженица не оправится от родов и не перестанет быть нечистой. Порядок, по которому муж уходил из дома во время родов жены, существовал и у других народов Кавказа - чеченцев, кабардинцев, адыгейцев, черкесов-шапсугов, кумыков и др.

На наш взгляд, это было одним из проявлений обычаев избегания, ставившим своей целью подчеркнуть непричастность мужа к рождению ребенка и самой роженице.

Как мы уже отмечали выше, роды могли происходить как в доме мужа, так и в доме родителей жены. Если роды были в доме мужа, то их принимала старшая невестка или просто соседка. Когда женщина рожала в родительском доме, то при родах могла присутствовать и мать роженицы. Повивальных бабок приглашали чаще в случае тяжелых родов, преимущественным правом пользовались повитухи, у которых было много здоровых детей.

Обычно при родах было 3>-4 человека. Однако среди присутствующих не должна быть женщина, которая пользовалась репутацией «глазливой» или обладательница «плохой ноги» т.к. существовало поверье, что если ребенка сглазят в момент его рождения, то «даже у бога не находили лекарства для его исцеления». Не пускали к роженице и женщину с большим сроком беременности, считая, что родовые муки обеих женщин выпадут на долю одной из них.

Существовали и местные запреты, различные у разных народов Северного Кавказа. Так, у ингушей к роженице не впускали женщину, которую подозревали в общении с нечистыми силами. Считали, что она может не только повредить ей, но и оказать влияние на пол ребенка, т.е. вместо сына может родиться дочь.

О роженице говорили, что она находится у края креста, или что одна её нога находится на земле, а другой ногой она стоит в могиле. Эти слова отражали действительное положение, т.к. смерть женщины- горянки при родах была довольно частым явлением.

Лишенные какой-либо медицинской помощи, кавказцы стремились помочь роженице своими методами, сводившиеся в основном к религиозно-магическим обрядам, в которых преобладала магия родовспоможения, а также имитативная магия.

Так, входящая к роженице женщина должна была потрясти подолом своего фартука или юбки и произнести: «Роди так же легко, как легок мой подол» (чеч.). Легко оторвав кусок ткани от своей одежды, говорили: «С такой вот легкостью роди, с какой я оторвала эту ткань» (абаз.). Взявшись за край платка, произносили: «Сколько ниток в платке, столько добра, столько счастья, столько раз освободиться, скорее освободиться, и пусть живучим будет младенец, будь он девочкой или мальчиком» (карач.). Пришлепывая чувяками, осетинская женщина желала: «Как легко я пришлепываю ногами, так легко роди». Входящие загибали задники чувяк вовнутрь, с порога произносили: «Шире горловины мешка». Кто-либо из входящих клал у порога подкову.

В начале родов произносили молитву в честь богини плодородия, суть которой сводилась к просьбе о скорейшем и благополучном исходе родов.

Методы родовспоможения горцев представляли собой сочетание магических и механических действий. Был в них и некоторый элемент эмпиризма. Осетинки рожали на коленях, опираясь руками о плечи одной из присутствующих женщин, которая садилась впереди роженицы. Иногда роженица опиралась на корзину. У адыгейцев-абадзехов женщина рожала, сидя на корточках и держась за спускавшуюся с потолка веревку, а у шапсугов - присаживаясь на низенькую скамеечку. Для облегчения родов делали массаж поясницы, живот роженицы смазывали свежим коровьим маслом и тоже слегка массировали, делали согревающий компресс, грели кусок войлока в горячей воде или же просто сухую шерсть и прикладывали к пояснице или накладывали на живот. С той же целью в сосуде грели воду и заставляли больную посидеть над паром. При неправильном положении плода делали мыльный массаж и выправляли его. Для ускорения родов применяли механические методы родовспоможения: роженица ложилась на кусок войлока или одеяло, и женщины, взявшись за концы, перекатывали её из стороны в сторону. С этой же целью повитуха взваливала роженицу себе на спину (спина к спине) и носила ее, время от времени встряхивая, заставляя тянуться. Под спину на некоторое время клали валик, и роженица лежала на нем. Если женщина все еще не могла сама разрешиться от бремени, то прибегали и к поистине варварским средствам: например, подвешивали женщину к потолку, чтобы затем, перерезав веревку, дать ей упасть на солому или заставляли прыгать через разожженный костер. Снова применяли магические средства, иногда привлекая к делу и мужа роженицы. У шапсугов его заводили в комнату, чтобы он тут же повернулся и ушел, у ногайцев он должен был трижды перешагнуть через жену и т.д.

К магическим методам родовспоможения также можно отнести расплетание волос и развязывание узлов. Брали нитку в рост роженицы, завязывали на ней узлы, а затем развязывали их, приговаривая: «Роди так же легко, как мы развязываем эти узлы». Еще один метод заключался в том, что при особенно трудных родовых схватках роженице давали выпить воды из чувяка мужа, и он должен был трижды перешагнуть через вытянутые ноги жены, а затем обойти вокруг неё. Эту процедуру он должен был повторить трижды. Черкесы для облегчения родов клали под изголовье больной саблю, которою был «хотя бы и давно убит человек, и давали ей испить воды, которою была облита эта сабля». Наряду с отмеченными методами родовспоможения мусульманская часть населения прибегала к помощи мулл. Сделанные муллой выписки из Корана опускались в воду, которую затем давали выпить роженице. Этот обряд засвидетельствован Хан-Гиреем, который отмечает, что «муллы читают над больною молитвы, причем дуют ей в лицо и дают пить воду, в которую погружены их рукописные молитвы».

Интересен метод родовспоможения, который практиковали карачаевцы, а также балкары. Существовало поверье, что при рождении жеребенка лошадь старается сразу же съесть свой послед, чтобы обеспечить себе на будущее более легкие роды, поэтому горцы старались перехватить лошадиный послед, чтобы использовать его как эффективное средство родовспоможения. Хранили такой послед в высушенном виде. Обладательницы его считали себя застрахованными от осложнений при родах. Использовали лошадиный послед следующим образом: брали чистый камень, клали его в чашку, а поверх камня клали кусочек последа. Послед смачивали водой, скоблили, время от времени смывая его водой. Затем давали выпить эту воду роженице. У ингушей и осетин таким же образом использовали сушеный заячий желудок.

Еще одним сильно действующим методом, применяемым у абазинцев и кумыков, была сброшенная змеей шкура. При трудных родах брали кусочек железа, клали на него горящие угли, а поверх углей кусочек змеиной кожи. Роженица, расставляя ноги, должна была постоять некоторое время над этим дымом. Смысл процедуры заключался в том, что от неприятного запаха тлеющей змеиной шкуры ребенок якобы должен был начать шевелиться, от чего роды ускорялись. По- видимому, здесь имеет место отголосок культа змеи, который был широко известен в мире.

Если дети в семье не выживали, то комплекс родильных обрядов дополнялся еще рядом других магических приемов, которые, по мнению горцев, должны были предотвратить смерть детей.

Эти обряды совершались под руководством мулл и знахарей, которые рекомендовали для спасения новорожденного принести жертву. Чаще всего употребляли для этих целей козу или курицу, но непременно черного цвета.

Процедура жертвоприношения у разных народов, проживающих на Северном Кавказе, не была одинаковой. Так, чеченцы сразу же после рождения ребенка на его груди резали черную курицу и обливали ребенка кровью этой курицы. Затем её заворачивали в кусок белой ткани (имитируя похороны покойника) и закапывали, произнося следующее: «Кто посягал на эту душу, пусть больше не посягает, вот ему вместо той души - душа». У чеченцев существовал еще один интересный обряд. Брали традиционный треногий стол - «фынг», ставили на него пироги, а поверх пирогов клали жертвенную курицу. В центре, между ножками стола, вбивали в землю гвоздь и произносили: «Тот, кто предъявлял права па эту душу, пусть больше не предъявляет. Вот ему вместо души - душа, вместо костей - кости, и до тех пор, пока этот гвоздь не пустит вниз корни, а вверх - ветви, пусть этот новорожденный будет живым и здоровым». Абазинцы режут черную курицу и закапывают её в хлеву на месте родов и произносят следующие слова: «Вот тебе вместо его (ребенка) крови - кровь, вместо души - душа, вместо жизни - жизнь, и до тех пор, пока с горы будет катиться камень, а в поле колесо, пусть этот новорожденный будет живым и здоровым».

У осетин, проживающих в сел. Зильги, Заманкул, Эльхотово, этот обряд назывался «уазагвэерд». Сразу, как только женщина родит, резали козу, и кровь её смешивали с выделениями роженицы. Жертвенную козу целиком отваривали и мясо съедали только члены семьи роженицы, причем, ели таким образом, чтобы не повредить скелет козы. Затем скелет козы, рога, копыта, внутренности, заворачивали в шкуру козы. Туда же заворачивали смешанные вместе кровь козы и выделения роженицы, и все это закапывали где-нибудь в отдаленном углу огорода.

Аналогичный обряд отмечен и у узбеков с той только разницей, что захоронение происходило на кладбище, причем то, что подлежало захоронению, заворачивали в саван. Исследователь Г.П. Снесарев затрудняется дать объяснение этому обряду, но полагает, что в основе его лежит не жертвоприношение.

Роженица у всех народов Кавказа должна была сразу же после родов тщательно вымыться. Постель для неё стелили на очищенном месте родов. Если это было в хлеву, то здесь же и стелили, если роды происходили в комнате, то на полу в углу. Она должна была находиться на этом месте неделю. После того как роженица ложилась в приготовленную постель, ей давали есть.

Соседки, узнав о благополучном исходе родов, приходили с поздравлениями и приносили с собой угощение для роженицы.

По поверью, пока роженица находилась на месте родов, она была подвержена влиянию злых духов, потому считалось, что в момент, когда женщина ослабевает от родов, злые духи особенно опасны.

Существование этих поверьев объяснялось желанием осмыслить причину послеродовых осложнений и нередких случаев смерти роженицы, а также ставило горцев перед необходимостью предпринимать целый ряд предохранительных мер, направленных на ограждение роженицы и ребенка от действия злых сил.

Е. Г. Пчелина в работе о родильных обрядах горцев пишет: «Приведя в порядок ребенка, его клали в ногах роженицы, после чего начинался ряд различных магических действий. Обычно ребенка, безразлично мальчика или девочку, продевали в отверстие чесалки для шерсти, чтобы обезопасить от козней чертей. Делали это так. Роженица просовывала ребенка в чесалку вперед головой, а другая женщина вытягивала его за плечи, а потом вновь передавала его матери. Затем чесалка оставалась в качестве оберега у изголовья матери». Обычай класть под голову ребенка железные предметы - ножницы, нож и пр., «чтобы дьяволы не задушили и не похитили его», был очень распространен на Кавказе, сейчас он почти не встречается.

В помещении, где находились мать и ребенок, все время горел огонь. Поздно вечером туда старались никого не впускать, так как верили, что вместе с входящим могут проникнуть и злые духи. Мусульманские народы в качестве оберега для ребенка также использовали Коран или выписки из него, сделанные муллой по просьбе близких новорожденному людей.

Ребенка первый раз купали сразу же после рождения в теплой воде, в которую бросали щепотку соли, уголь и кусочек железа.

Первый раз ребенка кормила не мать, а женщина, у которой было много молока. У самой матери, по мнению горцев, молоко появлялось на второй или третий день.

Первый раз укладывала ребенка в колыбель свекровь или женщина, у которой было много детей. Перед первым укладыванием ребенка в колыбель в нее клали нож. В ингушей известен был обычай, согласно которому в колыбель, перед тем как положить впервые ребенка, клали кошку, считая, что у той семь душ, она живучая и, следовательно, живучесть её передастся и ребенку.

После родов, если они проходили в доме мужа, женщина старалась не показываться на глаза старшим его родственникам. Избегал встречи с ними и её муж. Ребенка также не показывали. Скрывание продолжалось до тех пор, пока родители роженицы не делали угощение, предназначавшееся старшим родственникам мужа.

Мы уже отмечали, насколько желанным было появление в семье горца сына - наследника. К. Хетагуров отмечал: «Мальчики-подростки иногда целые зимние ночи дрогнут у дверей хлева, чтобы перехватить первую весть о рождении мальчика и первыми же явиться с нею к ближайшим родственникам новорожденного и получить подарок за первое известие о «рождении хорошего мужчины». Его рождение воспринималось по-иному, чем рождение дочери. Рождение сына отмечалось с большой радостью. Все спешили с поздравлениями. За сообщение о рождении сына получали подарки. Ими могли быть деньги, скот, изделия из металла, причем их давали не только членам семьи, но и родственникам. В свою очередь родственники и сами шли с поздравлениями в дом новорожденного и приносили с собой три пирога, кусок белой ткани на рубашку.

По случаю рождения сына резали барана, готовили обильное угощение и справляли пир в честь рождения мальчика. У более богатых после угощения устраивались скачки, которые сопровождались подарками победителю. У кабардинцев состязались в лазание по скользкому канату, чтобы откусить кусочек укрепленного наверху твердого сыра. У осетин существовал ежегодный праздник в честь сы- новей-первенцев (каехцгэенагн), также сопровождавшейся жертвоприношениями и состязаниями. У адыгов было принято сажать в честь рождения мальчика «священное дерево» - орех или грушу.

Иначе, несравненно более равнодушно встречали рождение девочки, в особенности, если и до нее в семье рождались одни только дочери. Ведь дочь считалась временным членом семьи, как бы гостьей в доме. Поэтому, как отмечал В. Савинов в отношении абазин, отец в этом случае мог наградить вестника лишь поцелуем или небольшим подарком. Празднества не было или же оно было очень скромным. Утешались тем, что мать не бесплодна и еще может родить сына. Как свидетельствует А.М. Шегрен, если у горца рождается дочь, «то собрание, повеся голову, поглядывает на приготовленные угощения, может удалиться потому, что отец грустит и не хочет праздновать рождение дочери, дочь у горца ни во что не ставится». «Неблагодарные горцы, а не она ли дает отцу калым, не она ли трудится и работает на мужа всю жизнь, как вол!» - восклицает известный кавказовед.

Празднество по случаю рождения ребенка по большей части было и празднованием по случаю его укладывания в колыбель или наречения. Рассмотрим их поподробнее.

Одним из значительных моментов в жизни ребенка было наречение, сопровождавшееся пиршеством. Горцы считали, что от удачного выбора имени зависит очень многое в жизни ребенка. Поэтому выбору имени придавали большое значение. Имя давали через одну-две недели после рождения или в день укладывания ребенка в колыбель. Право дать имя новорожденному имели соседи, односельчане, родственники, однако преимущественным правом пользовались особо уважаемые люди.

Существовало много способов наречения. Например, у дагестанцев распространена была жеребьевка, которая проводилась следующим образом: в меховую шапку бросали палочки, на которых каждый из участников делал пометки. Одна из палочек называлась «палочкой Аллаха». Все палочки тщательно перемешивались и тащили их по очереди. Еще один способ наречения именем отмечен у абазинцев - бросание альчиков (хъул). Тот, у кого альчик становился в положении «сах», мог дать имя ребенку. У ингушей имя ребенку давали почтенные старики. У осетин нарекали именем новорожденного по совету мальчишек. Человека, давшего имя ребенку, чтили. Он, в свою очередь, должен был сделать новорожденному какие-нибудь подарки. В связи с этим существовало поверье, что если человек, давший имя, ничего не дарит ребенку, то ребенок па том свете будет ходить голым.

Но обязанности и права «крестного» на этом не ограничивались. По отношению к семейству новорожденного он становился «довольно близким родственником». А когда мальчику исполнялось 10-12 лет, то он дарил ему «коня или другой какой-нибудь крупный подарок». У ингушей этот обычай существовал под названием «барч» (обязательный подарок в виде оседланного коня юноше, достигшему совершеннолетия).

В Осетии было принято, вызывая кого-нибудь из дома, выкрикивать имя, принадлежащее одному и членов семьи. После обряда наречения, желая сделать приятное семье, в которой родился мальчик, подойдя к дому, громко выкрикивали имя новорожденного, признавая его тем самым во всеуслышание мужчиной. За это кричащий получал «гуыл» - продолговатую лепешку, начиненную сыром.

Если ребенок часто болел, то причину этого нередко видели в неудачном выборе имени, и имя меняли.

Большое значение придавалось таким обрядам, как первые постриги, «развязывание» языка и ног, гадание о будущих наклонностях ребенка.

Например, осетины старались снять ребенку первые волосы как можно раньше, так как считали, что они предполагают к «сглазу». Остриженные волосы не выбрасывали, а держали в колыбели. Волосы девочки иногда бросали в быструю реку, чтобы по принципу магии уподобления они росли быстрее. Если ребенок долго не начинал говорить, то адыги его относили в хлев, ставили в стойло для скота и легонько били, приговаривая: «Коли ты животное - замычи, коли человек - заговори». Если он долго не начинал ходить, то между ног у него продевали колобок, который затем разламывали и отдавали собакам (опять магия уподобления). Совершались и своего рода профилактические обряды. Так, например, когда осетинскому ребенку исполнялось месяцев шесть-семь, мать и повитуха относили его к святилищу Мады Майрам и трижды слегка катали на полотенце. Считалось, что после этого ребенок станет спокойнее, здоровее, жизнеспособнее.

Ингуши и чеченцы для годовалого ребенка устраивали празднество с гаданием о его будущих склонностях. Готовили угощение и звали родственников и соседей. Ребенка сажали на пол, а вокруг раскладывали для мальчика - оружие, различные инструменты, иногда книгу, для девочки - кухонную утварь, предметы рукоделия и т.п. По тому, к чему ребенок тянулся, судили о его склонностях и молились, чтобы его выбор оказался удачным.

Наряду со всеми этими древними, восходящими к языческим временам детскими обрядами существовали и обряды, предписанные и официальными религиями горцев - христианством и мусульманством. Как известно, у христиан таким обрядом является крещение, у мусульман - обрезание («суннет»). Крестины производились по обряду христианской религии, но с большим трудом и натяжками. А.М. Шегрен отмечал, что, по поверьям горцев-христиан, надо, чтобы священник сам узнал о новорожденном, пришел в дом и окрестил ребенка, иначе родители спрячут его или будут уверять, что он уже крещен. - У мусульман обрезание исполняется строже и добровольнее лишь потому, что муллы распустили поверье, будто не обрезанный и семейство такого, будут ходить на том свете без головы».

Таким образом, мы видим, что религия в жизни горцев занимала ведущее место. Кавказовед Г.Ф. Чурсин приходит к заключению, что охраняемый магическими обрядами ребенок вступал в жизнь. «Бессильный в действительной борьбе за существование, - отмечает исследователь, - человек ищет опоры в суеверных обрядах, в магических средствах, и в мире фантастики находит своё утешение».

Едва ли не у всех народов основным событием в жизни человека считается вступление в брак. Поэтому и центральный обряд жизненного цикла - это свадебная обрядность. Значимость брака объяснялась огромной ролью семьи в крестьянском обществе. И ведение хозяйства, и замкнутый консервативный быт селений, и патриархальный дух старокавказской жизни - все это было несовместимо с пребыванием в холостом состоянии.

Не вступив в брак и не создав семью, горцы не имели возможности обеспечить свое хозяйство требовавшимися в нем рабочими руками женщины, а со временем и подросших детей. Не женившись, нельзя было наладить полноценное хозяйство так же и потому, что народные традиции требовали строгого разделения труда между полами и поколениями. Мужчина - земледелец и скотовод, добытчик средств к жизни, женщина занималась только хозяйством. Дети в соответствии со своим полом и возрастом посильно помогали взрослым и готовились к самостоятельной трудовой жизни. Созданию семьи придавалось большое значение еще и потому, что таким путем значительно расширялся круг родни, а значит и людей, на помощь и поддержку отныне можно было рассчитывать. Всем горским народам были свойственны твердые нравственные устои. Народные традиции допускали половую жизнь только в рамках законного брака, и это также поднимало значение и престиж семьи. И, наконец, создание семьи позволяло горцам иметь детей. Поэтому свадебные обряды сопровождались рядом магических действий, которые были призваны обеспечить молодым многочисленное потомство.

Например, свадебная церемония осетин-христиан предполагала вознесение молитвы у святилища «Мады Майрэем» (Матери Марии): «Да будет она (невестка), по благословению Твоему, матерью одних только мальчиков, как того желают и говорят сердца ее, ее мужа и кровных родственников их». При этом ватага мальчишек, сопровождавших невесту вместе с шафером, бросала в святилище камни и пули и просила: «Сколько (по числу бросаемых каменьев и пуль) мальчиков и одну синеглазую девочку, подай, Майргем, нашей доброй невестке!».

У ингушей во время свадьбы в дымоход мальчики спускали шест с прикрепленной к нему палкой-крестовиной, т.е. шест счастья, и кричали: «Счастья, благодати новобрачным, иметь девять сыновей и одну дочь». Гости помещали на крестовину мясо и пироги со стола, и мальчишки вытягивали шест назад.

В селе Саниба на третий день после свадьбы три девочки относили фату невесты к святилищу «Мады Майргем» - Матери Марии, называемому еще «Майрэемы дзуар», представлявшему собой три камня. Вместе с фатой относили три пирога, которые по этому случаю пекла свекровь, сверху клали приношение «мысайнаг» - 15 копеек серебром. Девочки останавливались около святилища и произносили молитву, содержание которой сводилось к тому, что они просили дать молодой потомство. Во время молитвы они перебрасывали друг другу фату невесты, затем оставляли деньги у святилища, ели пирог и возвращались к невесте с её фатой. В Даргавсе ходили к женскому святилищу - Майрагмы къуыбыр, т.е. возвышенность (пригорок) Марии, и тоже относили фату.

Как показали этнографические данные, одним из магических обрядов, хорошо известным всем народам Северного Кавказа и направленным на обеспечение молодым плодородия и многодетности было сажа- ние мальчика на колени новобрачной. Этот обряд сочетался с другим обрядом, предусматривающим приобщение невестки к новому домашнему очагу в доме мужа. «Новобрачная должна была обойти вокруг очага, смазать очаговый огонь кусочком сала, после этого она садилась, а на колени ей сажали мальчика 2-3 лет в надежде, что «провидение не замедлит послать ей сына». Нередко этот обряд заменялся простым поклонением новобрачной перед кем-либо из мальчиков жениховой родни. Иногда невесту (особенно в равнинных селах) выводили в сад с пожеланием быть такой же счастливой в потомстве как фруктовые деревья.

У терских казаков (станица Черноярская) фату с невесты торжественно снимал мальчик, родственник жениха. Снимая, он произносил: «Да даст тебе Дева Мария семь мальчиков и одну голубоглазую девочку». Стремление горцев иметь как можно больше мальчиков объяснялось рядом причин: мальчики были не только будущими кормильцами семьи и продолжателями рода, но они еще являлись и своеобразными «жрецами» широко распространенного на Северном Кавказе культа мертвых. Ибо только мужчины имели право приносить жертвоприношения и читать молитвы о душах умерших предков и тем самым заботиться о них.

Сама свадебная обрядность заметно различалась не только у отдельных народов, но и в разных районах, а в деталях - даже в различных селениях. Не единообразной была она и в разных слоях общества. Наконец, она не была стабильной: по наблюдениям некоторых компетентных исследователей, в частности, Далгата у ингушей она имела тенденцию к упрощению. В то же время самые основные элементы свадебного цикла имели много общего, варьируясь главным образом в степени своей развернутости. Наиболее развернутой была, пожалуй, свадьба у адыгских народов. Рассмотрим её основные черты, останавливаясь попутно на особенностях обрядности у других народов.

Из всех практиковавшихся горцами форм брака был брак по сговору. Он начинался сватовством, поручавшимся чаще всего нескольким уважаемым родственникам жениха или старикам селения. Сватом мог быть также аталык, а если семьи были хорошо знакомы, то и отец жениха (у некоторых народов, например, ингушей, последнее было правилом). Сторону невесты также могли представлять либо родители, либо кто-нибудь из уважаемых родственников или других доверенных лиц. Принято было, чтобы как положительный, так и отрицательный ответ давали не сразу, сваты должны были поездить. Тогда же происходил сговор или условливались об особом дне для него, а также о размерах и сроках уплаты калыма.

Свадьба обычно приурочивалась к осени, в частности, к какому- нибудь празднику. Свадебная свита составлялась из большого числа людей, среди которых было много сверстников жениха, несколько человек из старших и почетных родственников, а также несколько девушек из родственниц жениха. В состав свадебного кортежа входили также шафер, его помощник и жених.

Шафер у всех северокавказских народов обычно выбирался из близких друзей жениха и с этого времени считался ближайшим родственником последнего, особенно его будущей жены, для которой он заменял в чужой семье родного брата. Невеста доверяла шаферу самые сокровенные тайны своей души. В свою очередь он отплачивал ей тем же вниманием и заботой.

Жених по этикету держался пассивно. В некоторых случаях он даже не участвовал в свадебном поезде, отправлявшемся за невестой; в тех случаях, когда все же приезжал вместе со всеми в селение своей будущей жены, он никогда не входил в дом её родителей, а скрывался у кого-нибудь из своих знакомых или родственников. Как писал К. Кох, свадьба была лишь церемонией, которая превращает жениха и невесту в мужа и жену; оба они не играют никакой роли в празднике, который был созван в их честь; считается даже неприличным, когда один из брачующихся появляется перед людьми.

Невесту вначале везли не в дом жениха, а к одному из товарищей. Этот обычай существовал также у балкарцев и карачаевцев и некогда у осетин, чеченцев и ингушей. Здесь невеста оставалась до года, позднее - несколько дней, не покидая пределов двора. В этом доме происходили тайные супружеские встречи жениха и невесты.

Основное свадебное торжество происходило в доме родителей жениха и даже в небогатых семьях продолжалось несколько дней. Во время свадьбы совершался центральный обряд - ввод невесты в дом, приобщение ее к новому домашнему очагу. Для этого невеста должна была обойти вокруг очага и прикоснуться к надочажной цепи (местами трижды), в то время, как старший из присутствующих, а затем шафер ситали молитвы. После этого все присутствующие, не исключая стариков и старух, становились в круг, танцевали и пели древнюю песню «Алай». Приведем несколько строф одного из её вариантов:

«Вот хорошее совершилось!

Алай, ой, алай!

Еще раз - вот хорошее совершилось!

В счастливый день невеста идет,

Такой чудесной невесты никогда не видели!

В отцовском доме «фарн» оставила,

В постоянный дом «фарн» несет».

«Фарн» - это обилие, счастье, благо. Труднее установить значение слова «алай». Ученые связывают его и с арабским «алау» («пламя»), и с иранским «ала» («копоть»), и с абхазским «алуа» («дым»), то есть в любом случае возводят его к огню и очагу.

Невеста всячески выражала свое почтение к старшим: стояла перед ними потупившись, обслуживала их. Все это оказывало определенное воздействие на детей по воспитанию у них уважительного отношения к старшим.

За вводом в большой дом следовал ввод на кухню, который символизировал приобщение к домашним заботам.

Для того чтобы молодая женщина получила право выходить за пределы двора, не скрываясь от соседей, совершался обряд первого выхода за водой. При этом она одаривала соседок мелкими подарками или устраивала им угощение, а те желали ей благополучия.

У всех народов Северного Кавказа не только родственники, но и односельчане участвовали в устройстве свадебных угощений и одариваний. И наоборот: подарки на свадьбе часто делались не только родным, но и односельчанам. Наблюдая эти факты, дети воспитывались в духе дружбы, коллективной солидарности и взаимопомощи.

Самым последним обрядом цикла была первая послесвадебная поездка молодой к своим родителям через несколько месяцев, а то и через год после свадьбы, чаще всего после рождения первого ребенка.

Как мы видим, вся свадебная обрядность была пронизана древними магическими действиями, направленными на предохранение жениха и невесты от враждебных сил и обеспечение благополучия новой семье. Таковы были стрельба из ружей при перевозке невесты, осыпание ее конфетами и т.п. В таких обрядах, как приобщение невесты к новому очагу, нашел свое отражение культ предков. На этом обряде дети воспитывались в духе любви к своему родному очагу, родителям, своему народу и малой родине.

Вместе с тем свадебной обрядности всех народов региона были свойственны яркие черты народного творчества, воплощавшиеся в свадебных песнях, танцах, состязаниях. Свадьба была самым радостным семейно-общественным праздником, и в проведении ее ярко выражалась солидарность родственников и односельчан.

Однако брачно-свадебные обычаи и обряды пародов края заключали в себе и множество отрицательных черт. Брачный выбор определялся главным образом родителями и был затруднен многочисленными запретами и предрассудками. Сохранившийся покупной брак был унизителен для женщины и вел к большому возрастному разрыву между супругами. Брачный выкуп и другие свадебные платежи и расходы были тяжким бременем для семей жениха и невесты; свадебная обрядность включала в себя неудобные для молодых обычаи скрывания. По существу свадьба была праздником не для новобрачных и их родственников, а для односельчан. Обычаи, связанные с заключением брака, отражали и поддерживали патриархально-шариатский правопорядок. Воспитательное значение свадебных обрядов заключалось в том, что молодые люди воспитывались в духе ответственного отношения к вопросу создания будущей семьи и уважения к женщине, сохранения прекрасных народных традиций.

Совсем противоположные эмоции и чувства в семейных обычаях северокавказских народов отражали погребальные обряды и траур по умершему, которым горцы также придавали немаловажное значение. В них наиболее ярко демонстрировалась религиозная направленность воззрений горцев. В этнографических описаниях кавказцев, сделанных в прошлом, данные вопросы затрагиваются чуть ли не каждым автором. Но они, за исключением отдельных исследователей (В. Миллер, Б. Гати- ев, Н. Берзенов), дают поверхностную, порой незаконченную или искаженную картину. Так, своеобразную форму и массовость обрядов, а также высокую эмоциональность выражения горя такие авторы объясняли «дикостью» и «невежеством» народа (Е. Максимов, Г. Вертепов).

Чтобы правильно истолковать эти явления, нужно было знать психологический склад и натуру горца, прожившего многие века родовым бытом. Кроме психологических мотивов описываемые обряды включали в себя пережитки древних традиций, идущих от скифов и связанных с культом предков. В формировании похоронной обрядности большую роль сыграли также вера в загробную жизнь и представления наших предков о ней. Как видим, обычаи, связанные со смертью и похоронами, имеют очень сложную природу.

Центральное место в похоронных обрядах занимает оплакивание покойника. Сразу по наступлении смерти по умершему поднимали громкий плач члены его семьи. Во двор потерпевшей семьи стекались соседи. Общинный глашатай оповещал дальних родственников.

Как жители данного селения, так и других сел, оповещенные о смерти родственника, бросали свои дела и отправлялись выразить соболезнование семье покойного и принять участие в похоронах. «Обычай посещения покойника всеми - мужчинами и женщинами - до того строг и общеобязателен, что всякий, узнавший о смерти кого-нибудь, какою бы спешной работой он ни был занят, бросает свое дело и спешит выразить свое сочувствие и соболезнование горю родных погибшего, чтобы хоть этим отчасти уменьшить страдание последних», - сообщал неизвестный автор. Приближаясь к дому покойника, мужчины становились впереди по два или по четыре в ряд, женщины - в таком же порядке - сзади, с громким плачем входили в дом усопшего.

Приход каждой новой партии соболезнующих вызывал ответный плач и у присутствующих. В каждой группе женщин была всегда своя плакальщица, которая занимала особое место в похоронной обрядности. Она обращалась со своими причитаниями к покойному, его близким, к тем, у кого недавно кто-нибудь умер, ко всем собравшимся. Вот одно из характерных причитаний:

«Теперь от твоего очага будет веять холодом,

Твоим старым отцу и матери Кто еще из лесу дрова привезет?

Кто еще для них отправится в балц?

Стогов сена им никто не привезет».

По окончании приготовлений к погребению тело умершего в тот же день относили на кладбище. Хоронили обычно в родовом склепе или усыпальнице.

Похороны у всех горцев, кроме осетинских христиан, проходили по мусульманскому обряду. Для женщин рыли могилу поглубже. На кладбище ни женщины, ни дети не допускались. Все это время происходило громкое оплакивание покойного, в котором, однако, у многих народов из-за обычая избегания не должны были участвовать отец, мать, муж. В день похорон начинались поминки, справлявшиеся обычно несколько раз на протяжении года. Особенно много поминальных сборищ (до 12) устраивалось у осетин. У мусульман их было 7. Главное назначение поминок состояло в том, чтобы «не голодали покойники», ибо, по представлениям суеверных предков, они нуждались, как и на земле, в пище и питье. «Безусловно, отрицая полную уничтожае- мость человеческого существа, - писал М. Ковалевский, - горцы придерживаются того мнения, что по ту сторону могилы есть жизнь, которая не что иное, как продолжение того, что предназначено нам в земной жизни. Поэтому души умерших имеют такую же потребность в пище, тепле и свете, как и живые люди. Это обязывает оставшихся в живых родственников покойного позаботиться о том, чтобы умершие не нуждались ни в предметах питания, ни в спиртных напитках... Если это не исполняется, покойник останется без пищи и будет страдать от холода и темноты». Каждые поминки сопровождались большими расходами скота и продуктов, ибо их суть состояла «в обильном угощении не только родственников, но и всех одноаульцев и пришельцев...». «Самые зажиточные люди беднеют, а бедные приходят до крайнего разорения и отчаяния», - говорилось в другом источнике.

На поминках устраивались скачки в честь покойного. Этот обычай, известный на Кавказе также у ингушей, черкесов, абхазов, хевсур, тушин, до сих пор распространен в некоторых селах Северного Кавказа. Всадник, пришедший первым, направлялся обычно на кладбище и, обведя своего коня три раза вокруг могилы покойника, подходил к его родственнику, который вручал ему ценный приз. И на похороны, и на большие поминки всегда собиралось множество народа - родственники, односельчане. Для угощения их приходилось резать большое количество скота. Поэтому поминки обычно наносили семье серьезный материальный ущерб, а иногда даже вели к разорению крестьянского хозяйства. Тем не менее погребальные обряды горцев до сих пор не утратили своего общественного характера, сохранив ряд старых черт в форме пережитков. В силу их магической направленности, архаичности их воспитательная роль менее значима, чем роль других семейных обрядов.

Положительной же стороной похоронных обрядов является та дань уважения, которую горцы отдавали памяти ушедших. Оказывали помощь деньгами, продуктами, что воспитывало у детей, молодежи чувство взаимовыручки и уважения к лучшим народным традициям.

Как видим, народные традиции на Северном Кавказе играли ключевую роль в системе нравственно-эстетического воспитания, потому что они несли и до сих пор несут в себе важные воспитательнообучающие функции.

Как видим, вся система воспитания была неразрывной и осуществлялась в основном в семье. Народные педагоги знали, что в семье закладывается будущее ребенка, что семья - основание не только для процветания отдельного человека, но и общества в целом. Потому так актуально звучали слова горцев о том, что «кто не любит семейную жизнь, тот вообще не любит жизнь людей».

Однако задача семьи, по народным воззрениям, заключалась не только в том, чтобы иметь детей, но и вырастить и воспитать их, передать детям социальный опыт, накопленный предками. Горцы понимали, что этот опыт может быть передан только через воспитание. Поэтому народная мудрость учила: «Умел дитя родить, умей и научить». Идея о важной роли воспитания содержится в произведениях нартского эпоса, в сказках, свадебных и колыбельных песнях, пословицах. Во всех этих материалах утверждается мысль, что каким станет ребенок в будущем, зависит от воспитания: «Твой сын будет таким, как ты воспитаешь, а твой муж - таким, как его воспитали» (абаз.), «Что покажешь ребенку, то его дорога» (инг.), «Привычки матери - выкройка для дочери» (банк.), «Уклад (нравы) семьи по ребенку видны» (осет.) и др. У карачаевцев широко бытует афоризм: «Амандан иги туумаз деме, игиден ама туумаз деме» («Не говори, что от плохого (человека) родится хороший, не говори, что от хорошего родится плохой ребенок»).

У всех северокавказских народов разным историческим периодам соответствовали и разные типы семейных коллективов. Горцам с древнейших времен была присуща большая патрархальная семья (семейная община, просуществовавшая до середины XIX века) и малая (нуклеарная) семья.

В этнографической литературе до сих пор встречаются утверждения, будто некогда все семьи были большими, а затем превратились в малые. Это не совсем так. Существовал так называемый семейный цикл: малые семьи разрастались и превращались в большие; большие семьи, достигнув определенного предела, дробились и превращались в малые. Поэтому большие и малые семьи издавна сосуществовали между собой и соседствовали друг с другом. В этом есть своя историческая последовательность. В условиях самообеспечивающего натурального хозяйства, когда семье требуется много рабочих рук, преобладают большие семьи. С развитием товарно-денежного хозяйства такая надобность отпадает, и большие семьи легче превращаются в малые. Поэтому в старину чаще встречались большие семьи, а в новое время стали чаще попадаться малые. Воспитание детей в этих семьях существенно различалось.

Тип семьи в известной мере влиял и на ее структуру, и на характер взаимоотношений между ее членами. Как нами отмечалось, вплоть до конца XIX века на Кавказе были широко распространены семейства общинного типа, состоящие из 25 - 30 человек, где наблюдалось три поколения родственников. Как сообщает Т. Лапинский, он постоянно встречал у адыгов семьи численностью не меньше 20, а иногда и 100 человек. По существу с его выводами сходны оценки ряда позднейших исследователей, сделанные ими на основе полевых этнографических материалов. По данным Е. Н. Студенецкой, у кабардинцев во второй половине XIX столетия большинство семей жило нераздельно; по сведениям Т. Т. Шиковой, у них «раздел большой семьи происходил, как правило, только после смерти главы семьи. «Сплоченность семьи в Осетии, - писал в конце XIX века С. В. Кокиев, - замечательна, она необходимо вызывается бытовыми и социальными условиями. Мы видим семьи душ до 40 и более, потому что раздел между братьями при жизни родителей - явление слишком редкое, ненормальное, зависящее от исключительных причин». О том же сообщал и кавказовед М. М. Ковалевский: «Население каждого двора составляли родственные друг другу лица в числе нередко 40 и более человек». Семья являлась хозяйственной единицей, существовала в правах общественного владения имуществом и равноправного потребления продуктов труда. Отношения между членами семьи строились на беспрекословном подчинении младших старшим. К исполнению этого порядка призывали адат и (для кавказцев-мусульман) шариат. Главой семьи считался самый старший мужчина. Его распоряжения не подвергались обсуждению, их выполнение было обязательным для всех домочадцев. Домашним хозяйством ведала жена главы семьи. Она возглавляла женскую половину дома. Но вместе с тем хочется отметить, что было бы ошибкой в таком отношении старших к младшим видеть произвол. Как пишет А. X. Магометов: «Малейшее злоупотребление своей властью, своим правом, какое- нибудь деспотическое отношение ведет к подрыву его значения в общественном мнении, к полному падению авторитета». В семейной общине практиковалось строгое разделение труда по половому признаку - мужчины выполняли все хозяйственные работы вне дома (полевые работы и пастбищное скотоводство), женщины - по дому (домашний труд и промыслы). Потребление в семье также было совместным, что воспитывало детей в духе коллективизма. Но патриархальные отношения в семье определяли строгий характер воспитания детей. Отношение родителей к ним было строгим и сдержанным. Известно также, что по обычаю избегания, бытовавшего в больших семьях, воспитанием детей в них занимались не столько родители, сколько бабушки и дедушки. Они ласкали их, рассказывали им сказки и легенды. Они учили их уважать обычаи и традиции парода. Считалось, что особо активное участие в воспитании мальчиков должны принимать их дяди по материнской линии. Горцы понимали, что хотя рождение ребенка - очень важное событие в семье, гораздо труднее воспитать его, сделать полезным для общества: «Детей воспитать - не песни петь». Это нашло свое отражение в Нартском эпосе, который повествует, что когда Бог разгневался на нартов, то предложил им выбрать - или смерть со славой, или жизнь с позором и плохое потомство. Так народная мудрость выявила самое страшное, испугавшее даже смелых нартов - плохое потомство; по мнению горцев, случается же это тогда, когда дети не почитают знания и лучшие обычаи своих предков.

У всех горских народов Северного Кавказа дети обоего пола были в полной зависимости от родителей. Родители могли учинить над детьми расправу и даже прогнать. Малейшее неподчинение родительской воле строго наказывалось по адату. Оно осуждалось и общественным мнением. Исключение составляли чеченцы, у которых дети с приобретением способности владеть оружием выходили из-под отцовской опеки.

Особое место в личных отношениях между членами семьи, а вместе с тем и семейно-родственных групп занимала совокупность древних запретов, известных под названием «обычаев избегания», которые принадлежали скорее не к сфере правового, а морального регулирования и потому были широко распространены в кавказском обществе. Эти адаты буквально пронизывали и регламентировали весь семейный и общественный быт северокавказских народов, влияя на воспитание молодых горцев. И потому скажем несколько слов об этом древнем нравственном установлении.

Происхождению и роли обычаев избегания вообще, кавказского, в частности, посвящены специальные работы Ю.В.Бромлея, З.Н. Ванеева, З.Д.Гаглоевой, С.Ш.Гаджиевой, В.К.Гарданова, Б.А. Калоева, Р.Х.Керейтова, Я.С.Смирновой, Е.Н.Студеницкой, Е.Е.Хатаева и др.

Под избеганиями в этнографической литературе принято понимать совокупность различных запретов, соблюдаемых супругами в отношении друг к другу, своих детей и известных категорий родственников и свойственников.

«Живучести» и большой распространенности обычаев избегания у всех горских народов способствовала идеология родового строя, проявлявшаяся в пережиточной форме. При родовом строе дети одной семьи, доходившей до нескольких десятков человек, считались общеродовыми, и о них должен был проявлять заботу каждый отдельный член семьи, поэтому дети пользовались коллективной любовью и покровительством всей семьи.

Отрицательные последствия избеганий между родителями и детьми были очевидны. Строгие правила горской этики требовали от молодежи беспрекословного подчинения родителям, их почитания независимо от возраста детей. Поэтому вполне понятно, что избегания между родителями и детьми накладывали определенный отпечаток отчужденности и суровости на воспитание. Дети, по существу, росли лишенные родительской ласки и поэтому, как справедливо отмечает Я.С.Смирнова, «обычаи избегания, существовавшие в XIX - начале XX вв. не явились нейтральными традициями народного этикета, а были вредным наследием патриархального строя, одним из отрицательных пережитков быта патриархальной семьи».

Однако дагестанский исследователь Н.Самурский в обычаях избегания находит и положительные стороны. «Под внешней суровостью деда, отца, старшего брата, - пишет он, - таилось покровительство старшего, который нес ответственность перед семьей за каждого его члена, и потому глава горской семьи был скуп на ласки. Это воспитывало и выковывало стальные спартанские характеры».

Таким образом, обычаи избегания накладывали отпечаток на всю семейную жизнь горцев. Они со всех сторон своими запретами регламентировали их быт. С одной стороны, избегание между супругами и между родителями и детьми препятствовало дроблению большой семьи, поддерживало общинное начало в доме. Этот адат воспитывал в детях послушание, беспрекословное подчинение младших старшим членам семьи, целомудрие, стыдливость, но с другой - система запретов ни в коей мере не способствовала теплоте отношений между членами семейного коллектива. Поэтому данный обычай постепенно убивал в ребенке личность, индивидуальность, лишал его родительской ласки и заботы, что приводило в известной степени к совместному отчуждению ребенка и родителей друг от друга. Доходило даже до того, что родители не оплакивали ребенка потому, что они его «за человека не считали». Это показывает, какую травму для неокрепшей психики ребенка имели отрицательные последствия избегания.

Воспитание в семье осуществлялось на основе богатейшего народного фольклора, представленного сказками, песнями, пословицами, поговорками, героическим эпосом. Рассмотрим их в совокупности.

В этнопедагогике горцев по традиции одно из важнейших мест занимают сказки. Простота, искренность, непосредственность сказки соответствуют аналогичным свойствам психики ребенка, тем самым способствуя его гармоническому развитию.

Создавая сказки, народ стремился отразить в них свои лучшие черты, идеалы, ценности, принципы и передать их подрастающему поколению: трудолюбие, коллективизм, скромность, щедрость, правдивость, человеколюбие и др. воспеваются в сказках, а противоположные им качества высмеиваются и осуждаются. В сказках наиболее полно отображен идеал горца. Так, сказки «Волшебная папаха» и «Близнецы» передают моральные принципы, такие как гостеприимство, следование примеру родителей, средствами борьбы с нуждой объявляется труд в сочетании с умом и добротой: «Одному без друзей пить и есть - позор для хорошего горца»; «Когда мой отец был жив, он чурека и соли не жалел не то, что для друзей, но и для недругов своих. Я же сын своего отца»; «Пусть счастливо будет ваше утро!»; «Пусть пряма будет твоя дорога!». Харза- фтид - «хороший горец», запряг волов в арбу и работал день, работал ночь. Прошёл день, прошёл год, и прочь прогнал бедняк свою нужду».

Примечательна характеристика юноши-сына бедной вдовы, её надежды и опоры: «Он отважен, как барс. Подобно солнечному лучу, пряма его речь. Его стрела бьёт без промаха». Три добродетели юного горца облечены в красивую форму - так к сформулированным добродетелям присоединяется призыв к прекрасному. Это, в свою очередь, усиливает гармонию совершенной личности.

Сказки, прошедшие многовековой опыт отбора у колыбели, доказали, что они являются наиболее адекватными по воздействию па развитие детской психики. Поэтому существует понятие сказочного резонанса, то есть требования рассказывать именно ту сказку, которая соответствует психике данного ребенка, (резонирует). У некоторых детей есть потребность усиливать дозу, они сами фантазируют и дополнительно развивают сказочные события, что усиливает психологическую защиту от того или иного переживания. Горцы понимали, что сказки и сказания содержат богатейшие сведения о цели и смысле жизни. Они оказывают на детей сильное эмоциональное воздействие, потому что в них наряду с художественной прозой обычно включаются пословицы, поговорки и загадки.

Как основной фольклорный жанр, сказки представляют собой эпические, преимущественно художественные произведения волшебного, авантюрного или бытового характера с установкой на вымысел и счастливый конец. К прозаическим произведениям исторического и легендарного характера относятся сказания с историческим вымышленным содержанием, имеющим со сказками как сходства, так и различия. Это означает, что наряду с показом исторических событий в них изображаются фантастические легенды. Что касается классификации сказок северокавказских народов, то наиболее распространенными являются сказки о животных, сказки волшебные, бытовые, детские и сказки-небылицы.

Может быть, рекомендация рассказывать детям сказки звучит несколько банально, но именно этот способ воспитания детей является особенно действенным. Знакомя детей с той или иной сказкой, народные педагоги не только доставляли им радость, но и доводили до их сознания главную идею произведения, учили оценивать поступки героев.

Огромное значение в деле формирования нравственного идеала личности играли пословицы, которые, являясь концентрированным выражением народной мудрости, были призваны удовлетворять различные духовные потребности людей: познавательные, этические, эстетические, производственные и т.д. Пословицы народов Кавказа являются развернутой системой, показывающей идеал человека. Он должен быть трудолюбивым, смелым, честным, любящим Родину. Мы попытались проследить влияние пословиц и поговорок на гармоничное развитие личности. Просмотрев тематические группы пословиц и поговорок, можно получить представление о критериях воспитания личности. В пословицах, поговорках и песнях отражен взгляд народа па идеал человека: «Удаче лучшего радуется мир» (адыг.), «Достойный от мира (людей) - достойный» (даг.), «Кого любят люди, того и Бог любит» (осет.) и т.д.

С помощью пословиц старшие в семье осуждали негативные качества личности: «Сезюнг бла ашыкъма да, ишинг бла ашыкъ» - «Не спеши словами, а спеши делами» (кар.); «Ётюрюк айтхандан - елген ашхы!» - «Умереть достойнее, чем сказать ложь!» (адыг.); «Дзургаг къаддагр, фылдэер кусгаг» - «Больше дела - меньше слов» (осет.).

Педагогическая ценность пословиц и поговорок в том, что трудно найти хотя бы одну из сторон человеческой деятельности, которая не отражалась бы в них категориях: ум-глупость, добро-зло, правда- ложь, дружба-вражда, смелость-трусость. Пословицы и поговорки формировали такие понятия, как мужская доблесть и девичья честь, почтение к старикам и женщинам и т.д. «Джигит айтмаз, айтса къайт- маз» - «Джигит (зря) не пообещает, а пообещает - не отступится (кар.); «Къартны бурнун сюрт да, оноугьа тут» - «Береги старика ради советов» (адыг.); «Дика к1ант - лам» - «Хороший молодец - гора» (чеч.); «Дика ваша - Нала» - Хороший брат - крепость» (чеч.); Дика лулахо - тешам. Вон лулахо - эшам» - «Хороший сосед - доверие. Плохой сосед - недостаток» (чеч.); «Хистагрмэг хъус - наг фэерэгдийдзынаг» - «Старшего слушайся, не ошибёшься» (осет.); «Пока не столкнулся лбом с тем, что ему говорят, он не верит» - «Нат1эк1э жьэхэмыуауэ и ф1эщ хъуркъым» (абадз.), «У кого не болели зубы или не умерла жена, тому не рассказывай о своей печали» - «Зыцэ мыузыгьэоэ зишъуз мыл1агьэрэ уитхьаусыхэ ямы1у» (кар.), «Путь, который ты не прошел, не считай пройденным» - «Ци фэгндаг наг рацэгуай, уой рацудбагл ма нимайаг» (осет.) и мн.др.

Как мы убедились, пословицы и поговорки несут в себе цен- ностно-ориентирующую информацию, затрагивают важнейшие проблемы гармоничноразвитой личности. При этом они способствуют приобщению детей к духовной культуре своего народа.

Уникальным творением народного творчества являются песни, которые в неменыней степени, чем сказки, способствуют всестороннему воспитанию, поскольку в них народ отразил все свое мировоззрение. Народные педагоги, которые, понимая огромное значение музыкально-поэтических произведений в деле формирования личности человека, культивировали те их виды, которые способствовали умственному, эстетическому, трудовому, нравственному воспитанию. Горский песенно-музыкальный фольклор богат и многообразен. Выделим в нем имеющиеся жанры: жизнеописательные (исторические), героические, песни-плачи, песни наезднические, песни колыбельные, погребальные песни, песни плясовые. Но особую ценность в деле воспитания гармонически развитой личности имели песни о героях-нартах, которые служили примером для юных горцев. К ним относятся «Песня о Саусэ- рыкъо» (адыг.), «Песня об Айдемиркане» (кар.), «Песня о Хатхе Коча- се» (инг.) и т.д.

В них рассказывается о силе народного духа, о национальных реальных героях-богатырях, не дающих в обиду слабых и сражающихся за родину. Особой популярностью пользовались такие песни - «Ал- ты батыр» (чеч.), «Тюклесхан» (кар.), «Аталай» (осет.), «Къаратор» (балк.), «Тазрет батыр» (абадз.), «Ачей улу Ачемез» (каб.). Большой популярностью у ингушей пользовались песни о Бейбулате Таймиеве. А в осетинской исторической песне «Чермены зараег» («Песня о Чер- мене») запечатлен собирательный образ идеальной личности: в его облике воплощены лучшие качества народа: ум, физическое совершенство и сила, высокое чувство человеческого достоинства, стремление к свободе и готовность к самопожертвованию во имя прав и счастья народных масс.

В целях воспитания идеальной личности также широко практиковались и песни-пожелания. Характерный пример - даргинская песня - монолог матери, обращенный к мальчику:

«Иллалай, мой любимый,

Лайла, мой драгоценный,

Будь большим, будь красивым,

Чтобы ты стал таким храбрым,

Каким был Капила Мутай

Чтобы ты стал таким трудолюбивым,

Каким был Карахан Шамиль...».

В осетинской колыбельной песне «Отрок» («младенец») мать называет своего ребёнка «светом глаз» и «жизнью души», желает ему стать сильным, заботливым и трудолюбивым человеком. О том же поется и в адыгской колыбельной песне:

«Тэтэжъыр зыфэхъохъон,

Щыфыбэр зыгьэгунПон!

Дэдэжьыр зыхуэхъуэхъуэн,

Ц1 ыхубэр зыгьэгуф 1 эн!».

В песне мать надеется вырастить такого сына, «в честь которого дед скажет слово здравицы», «который обрадует многих людей». В этих словах мы видим представление народа о цели воспитания - растить детей такими, чтобы они могли жить в согласии с интересами общества, т.е. подготовить их к жизни и труду.

Эти песни представляют и научно-исследовательский, и практический интерес. Когда мать обращается со словами песни-пожелания к сыну, дочь всегда примеряет их к себе: быть любимой, драгоценной, красивой, храброй, трудолюбивой... Забота о здоровье - начало воспитания, первый его элемент. Нравственность - венец воспитания, его завершение, его итог. Таким образом, идеи совершенной личности претворяются в жизнь традиционной кавказской культурой и преломляются в главных чертах национального характера. Но, пожалуй, самым действенным гарантом воспитания совершенной личности был и до сих пор остается кавказский героический эпос, в котором запечатлен образ идеального человека, ибо эпос представлял по выражению известного кавказоведа В.И.Абаева, «и литературу, и историю, и школу житейской мудрости».

Кавказский нартский эпос формировался в течение огромного периода от VII—VI вв. до и. э. до XII—XIV в.в. и. э. Но если осетинские нартские сказания складывались на скифо-сармато-аланской почве и в них явно заметны монгольские мотивы и влияние, то абхазо-адыги складывали свои сказания на основе субстрата кавказских этносов. Каждый из северокавказских народов, создавая свой героический эпос, воплотил в нем свою жизнь, свой характер и духовный склад в монументальных эпических образах и этим внес свой вклад в сокровищницу мировой культуры. Поэтому не случайно поэт А.Исаакяи писал:

В сказаньях этих величавых

Обрел бессмертие народ!

Нартский эпос по своему характеру глубоко национален. Он распространен почти у всех народов Кавказа - осетин, абхазов, абазин, адыгов, убыхов, карачаевцев, балкарцев, чеченцев и ингушей. Нарты упоминаются в фольклоре некоторых народов Дагестана (наир., у тюркоязычных кумыков) и отдельных грузинских этнических групп - сванов, рачинцев, хевсуров. Поэтому исследователи не пришли к единой точке зрения относительно этимологии термина, так же как и по проблеме генезиса нартского эпоса.

Многие образы и имена мартов, сюжеты в национальных версиях эпоса почти идентичны: Сосруко - у адыгов и абазин, Сасрыква - у абхазов. Сослан (Созруко) - у осетин, Сосрук - у балкарцев, Сосурка - у карачаевцев, Сеска Солса - у чеченцев и ингушей. Сходны имена и ряда других мартовских героев, например: Ацамаз (осет.), Ашамез (адыг.), Щамаз (абазинск.), Ачамаз (чеч.-ингуш.), Ачемез (карачаево- балкар.). Иногда только в какой-нибудь одной национальной традиции встречается имя того или иного персонажа (наир., у осетин - Сырдон, Уархаг, Ахсар, Ахсартаг, у адыгов - Адиюх, Ахумида. Дзахуш, у абхазов - Цвицв, Нарджхеу, и др.), хотя близкие им персонажи имеются и в других версиях.

В национальных эпосах нарты - могучие воины-богатыри, носители позитивного начала. Они занимаются и мирным трудом, земледелием. Существенно отличаются образы нартов в чечено-ингушском эпосе (сохранившемся фрагментарно). Исследователь Ч. Ахриев считал, что они подразделяются на две группы: высоконравственные нарты (нярты) и злые, коварные орхустойцы. Б. Далгат (его точки зрения придерживаются многие современные исследователи) полагал, что наименования «нярты» и «орстхойцы» («орхустойцы») служат для обозначения одной и той же категории героев. Нарторстхойцы Сеска Солса, Боткий Ширт- ка, Ачамаз, Хамчи Патарз (Хамчий Патараз, Хамчи Патриж) и др. чаще выступают злокозненными насильниками, совершающими набеги на мирных людей, притесняющими безвинных. Им, пришельцам, противостоят местные герои (Колой Кант, Горжай, Книда Шоа и др.) - богатыри, занимающиеся главным образом мирным трудом. Однако в ингушских вариантах эпоса иногда нарты-орстхойцы вместе с ними охраняют ингушские земли от врагов, наступающих с равнин; роднятся с местными героями (напр., Сеска Солса выдал свою дочь за Кинда Шоа).

Нарты выступают также в роли культурных героев. Сосруко, Сасрыква отнимают у чудовищ огонь; Пхармат (чеч.) похищает его у бога Селы; Сосруко возвращает (что равносильно добыванию) семена проса, захваченные хтоническими существами, одаривает нартов напитком сам; Сатана изобретает пиво, Сырдон изготавливает для нартов двенадцатиструнную арфу; Кетуан (абх.) изобрёл свирель; благодаря Цвицву у нартов появились фруктовые деревья; Боткий Ширтка (по другому варианту - Селий Пира) из подземного мира принёс плуг и водяную мельницу. С Сатаной связано появление первого коня и первой собаки. Нарты борются с хтоническими чудовищами - драконами, великанами (осет. «уаигами», адыг, «бляго», «иныжами», «Емине- жом», абх. «адау», «агулшапом» и др.). Смелые нарты прибегают не только к физической силе, но также и к помощи магии. Сатана, Сата- ней-Гуаша способны изменять погоду; по просьбе Сатаней останавливается солнце; Сатана благодаря чудесному (небесному) зеркалу видит всё, что происходит на земле; Сасрыква сбивает с неба звезду, чтобы обогреть братьев; Сосруко насылает стужу, чтобы одолеть иныжа, туман - чтоб победить Тотреша; Сеска Солса ударом плети по тазовой кости великана оживляет его, он же способен превратить Терек в полноводную реку; Ацамаз игрой на чудесной свирели, полученной его отцом от небожителя Афсати, пробуждает природу; Ашамез с помощью свирели может не только возродить всё живое на земле, но и вызвать его гибель; Бйдох (адыг.) исцеляет своим дыханием; проклятие матери Хважарпыса (абх., по другому варианту - по заклинанию Сата- ней-Гуаши) приводит к окаменению Нарджхеу и Гунды.

Педагогические идеалы разбросаны по всему эпосу. Они особенно ярко прослеживаются в оказаниях, сюжетной линией которых является установление наиболее достойного члена общества, противоборство или исполнение поручения, требующее моральных и физических испытаний, что, кстати говоря, и является основной фабулой нартского эпоса. В частности, в адыгском сказании «Детство Бадыноко» мать героя, обращаясь к воспитателям своего сына, говорит: «Теперь я прошу вас, чтобы вы поселились в подземелье и втайне ото всех Нартов, втайне даже от отца моего ребенка, воспитывали Бадыноко до тех пор, пока он не сядет на коня». А старики, которым она поручила воспитание своего ребенка, ответили: «Клянемся, что вырастим нарта, сильного духом, крепкого телом, могучего в битве; такого витязя, чтобы каждый муж считал для себя высокой честью находиться с ним рядом в ратном деле».

То же самое читаем и в черкесском эпосе о Сосрыко. Его мать - Са- танай-гуаше мечтает вырастить Саусырыкъо таким, чтобы он мог справиться с любым делом. И нарт становится именно таким: «Жырщи 1эщэхуэф1къэ (железный, мастерски владеет оружием); Л1ыхъужь пхьа- шэ» (могущественный герой); «Дэ маф1эншэу дыкъанэм, иныжь маф1эр къэзыхь (тот, кто для людей добыл огонь, т.е. борец за счастье людей).

И это неспроста. Нарты прежде всего воины и охотники. Свое основное время проводят в битвах и на охоте. Войны чаще всего носили характер набегов с целью грабежа, реже выступали средством самозащиты.

Конечно, жизнь, наполненная битвами и охотой, идеализировала качества воина и охотника: жажду сражений, воинскую доблесть, отвагу, храбрость, искусное владение оружием, выносливость и высокое физическое развитие. И потому в нартском эпосе воспеваются подвиги народных героев. В нем ярко выражаются все необходимые стороны воспитания: любовь и защита родины, выручка друзей, воинская доблесть, сила, смелость, находчивость, отвага, соблюдение воинской чести.

Эти ценные качества молодежь нартов получала во время состязаний и в результате занятий военно-физическими упражнениями и играми.

«Нарты очень любили состязательные игры,— пишет В. И. Абаев,— любили стрелять из лука в цель, испытывать качества холодного оружия — ножей, сабель и т.д., поднимать громадные камни и бросать их, состязаться па скачках... Благодаря этим играм, они закаляли свое тело, руки становились сильными, глаз метким».

Суровую военно-физическую подготовку получали и женщины.

Большая часть жизни нартов проходила с другом человека — конем. На коне шли в походы, на охоту, принимали участие в состязаниях. О том, какое место конь занимал в жизни нартов, мы читаем:

«Что будем делать мы, если падут наши кони? Ведь человек без копя все равно, что птица без крыльев». И потому в состязаниях нарты большое место отводили конным скачкам и джигитовке. В нартском эпосе говорится о том, что верховой езде и джигитовке начинали обучать с детского возраста. «Поджигитовал мальчик на коне и выехал со двора». И далее о джигитовке:

«У нартских юношей холеные кони Травяным тюфяком наземь валятся,

Взмылены, загнаны в джигитовке напрасной:

Агунда краса и взгляда не кинет,

И глазом не глянет со скалы высокой».

Распространенным видом развлечения у нартской молодежи были конные скачки:

«Там будут завтра призовые скачки,

И тот, кому сопутствуют удачи,

Одну из трех апдарских дочерей Как победитель назовет своей».

В комплексе средств физического воспитания партов единоборство было одним из распространенных видов военно-физической подготовки.

В сказаниях «Ацамаз» читаем о встрече воинов в честном поединке: «Чем проливать нам кровь наших войск, вступим давай в единоборство и если убьешь меня, то народ мой и страна моя покорится тебе, а если тебя убью, то твоя страна и твой народ покорится мне».

В другом сказании подчеркивается умелое единоборство Батрад- за: «При всех стараниях и при всем упорстве Батрадза не сломить в единоборстве». Богатый материал осетинского нартского эпоса говорит о том, какое большое внимание уделяли нарты развитию военных упражнений, в частности, стрельбе. Нартские герои побеждали в стрельбе из лука во многих спорах и состязаниях. В сказании «Детские игры Батрадза» читаем:

«В этакие цели стоит ли целиться!

Вот если б иголку в яйцо воткнули.

Ушко игольное — подходящая цель!

Воткнули иголку по слову Батрадза,

И пустили стрелы семеро юношей,

В ушко игольное ни один не попал.

Наступила тогда Батрадза очередь,

И пустил он стрелу, даже не целился,—

В ушко игольное угодила стрела».

О меткости в стрельбе пишется и о другом герое в сказании «Сослан ищет того, кто сильнее его»: «Немного было метких стрелков среди нартских юношей, но опять впереди всех оказался Сослан. Его стрела всегда попадала в цель».

Меткая стрельба у нартов тесно была связана с охотой. В эпосе народа ярко отражается широкое увлечение молодежи различными видами охоты. На охоте они добывали себе пищу. Она у них была и развлечением, где молодежь развивала и совершенствовала моральноволевые и военно-физические качества.

«И сказал Батрадз над самою чашею.

Был я на охоте, восходил по склону,

Все дичь высматривал — где видать добычи.

Не было удачи — неожиданно выпала Подстрелил семерых вечерних удагов».

Далее мы читаем, как нарты во время многодневных походов развлекались охотой:

«Любили нарты дальние походы.

И после битв — немногодневный отдых.

А па охоте в зоркий глаз свой веря,

Без промаха простреливали зверя».

В результате разносторонней физической подготовки молодежь нартов славилась непобедимостью, никто не мог противостоять их силе. «Да и начал сжимать изо всей тут силы (Всем вашим недругам такого пожатия!)

У сына уаига рука раздробилась,—

Как яйцо воронье скорлупкой хрустнуло», - говорится в сказании «Батрадз и сын кривого уаига».

В сказании «Как Батрадз отомстил за месть отца» читаем, как нартские герои вступили в борьбу.

«Пошли друг на друга с голыми руками,

Вот борются — бьются два нарта булатных,

— Наконец-то Батрадз повалил Сослана,

Славного Сослана, с искрометным взором».

Важным средством всестороннего физического совершенствования нартов было закаливание организма с детского возраста естественными факторами природы. Вот что читаем об этом в нартском эпосе:

«И мальчишку, рожденного тобой,

Мы закалим, как сталь в воде морской».

Далее читаем в другом сказании: «Стальной Хамыц мороза не боялся, он от него сильнее закалялся».

Нарты повторяли часто: «Для чего вечная жизнь, когда она бесславна? Лучше смерть и вечная слава». Именно в этом духе воспитывались молодые люди в Стране Нартов.

  • — Ничего в мире они не боятся, и в жажде боя горят синим огнем,— говорит о нартах один из действующих лиц эпоса небожитель Сафа.
  • Я тот самый, который не может жить без пиров или без войны, — рекомендует себя другой герой эпоса - Сослан. Одряхлевший старейшина нартов Урызмаг мечтает хотя бы еще раз перед смертью сходить в поход, жилами своих врагов вытереть свой меч и помочь нартам в достижении победы. Нарт Батрадз настолько метко стреляет из лука, что попадает в ушко иглы.
  • — Нет такого силача,— говорит великан Алаф,— которому хватило бы сил одолеть нартов.

Бегство с поля брани и трусость считаются у нартов величайшим позором.

«Не место там трусу, сраженному во время бегства»,— говорит мать погибшего нарта в черкесском эпосе.

Таким образом, в результате многообразия средств военного и физического воспитания, воины нартов становились храбрыми и достойными защитниками своей родины.

Однако партам не присущ военный аскетизм. Суровые, отважные и беспощадные в битвах нарты в мирное время превращались в жизнелюбивых, радостных, буйно веселящихся, высоко ценивших искусство людей. Песни, пляски и игра на музыкальных инструментах составляли существенный компонент нартовской жизни. Им они отдавались так же самозабвенно, как битвам и сражениям. От бурных танцев нартов гудела и дрожала земля, содрогались горы, а их игра на музыкальных инструментах пробуждала не только живую, но и неживую природу:

«Некогда нарты сошлись в Зилахаре,

Собрались на пляску, на поляне игрище.

А плясали симд — пляску не простую,

Такую пляску, что земля дрожала,

Содрогалась земля под ногами юношей».

Искусность в танцах, песнях и игре на музыкальных инструментах считалась одним из высоких достоинств человека. Так, например, в одном из состязаний, часто устраиваемых нартами, Сослан одержал верх своими виртуозными танцами. Много славных отважных, сильных и доблестных нартов сватали красавицу Агунду, но она предпочла

Ацамаза за его чудесную игру на свирели. В разных эпизодах па двенадцатиструнной арфе играют Сослан, Батрадз и Саууай. В кабардинском эпосе тоже мы читаем:

«Взял Ашамез справедливый Жизни источник - свирель.

Тихо запел свой счастливый,

Свой задушевный напев.

Он на свирели играет,

И оживает земля,

Долы, поля расцветают.

Вновь улыбаются лица,

Веселы звери и птицы,

Снова струится река».

Это говорит о том, что всем нартовским героям присуще высокое чувство прекрасного. Это говорит о том, что нарты не только храбро защищали свой родной очаг, были умелыми наездниками, но могли также задушевно играть и петь, исполнять зажигательные танцы, то есть обладали и высокой внутренней культурой.

При этом нарты — носители строгой нравственности. Моральный кодекс, воссоздаваемый на основе анализа нартского эпоса, исключительно действенный. Им скреплялось нартовское общество. Он же определяет и направляет все поступки, действия и помыслы нартов. Нарушение нравственных норм ставит нарта вне общества соплеменников.

Лейтмотивом нравственности является служение роду, племени, обществу в целом. Коллектив, общество, народ мыслятся как нечто первичное, а индивид, как нечто вторичное. Критерием нравственности поступков и деяний нартов считалась их общественная значимость. Любопытно отметить, когда мотивами подвигов нартов служили интересы народа, они всегда одерживали победу. Эта идея проходит через весь эпос. Даже самоутверждение отдельной личности могло осуществиться только через социально-ценные действия. Подтверждение этому находим в сказаниях из цикла об Урызмаге. Старец Урызмаг, чтобы восстановить свою былую партскую славу, предпринимает свой последний поход за богатой добычей для всего нартского общества.

Расхождение же целей, поступков и действий отдельных героев с интересами народа ставит их в комическое положение. Сослан, кичась своим превосходством над нартовскими юношами, одержимый стремлением еще больше возвыситься, ищет, с кем помериться силой, и был осмеян.

В кабардинском же эпосе Сосруко - неизменный друг людей. Все свои подвиги он совершает во имя людей. Он похищает огонь у великана ради блага своих сограждан, он спасает мартов от засухи, он первым бросается па врага. В одном из сказаний о Сосруко говорится, что в праздник урожая Тхамада Нартов Нэсрэнжъак1э (Насрен Длиннобородый) должен был вручить первую чашу хасы самому достойному из Нартов. По решению совета им оказался Сосруко. Завистники и враги, будучи не в состоянии одолеть Сосруко силой, хитростью зарывают его живым в землю. Крепко держится плотная земля. Но и скованный старой крепкой землей, Сосруко вечно живет. Он продолжает думать о людях, о возвращающемся весченнем обновлении, когда снова и снова зацветет земля. И он говорит: «Раз я уже не в силах помочь людям, то пусть им помогут мои горькие слезы».

Примат коллектива, народа над личностью, столь характерный нартскому обществу, не измельчает и не нивелирует отдельных героев. Все нарты предельно самобытны: Урызмаг и Сатана мудры и щедры; Сослан неугомонный, храбрый, сильный, мужественный, беспощадный и жестокий к побежденным, но в борьбе с более сильным противником охотно прибегает к хитростям и коварству; Батрадз непобедим, честен, благороден и правдив; Ацамаз ярко эмоционален, Сырдон, по меткой характеристике самих же нартов, «коварство неба и хитрость земли». Всем нартам присущи яркое осознание своей личности, высокое чувство собственного достоинства, стремление к постоянному самосовершенствованию и славе, желание быть первым во всем. Слава и борьба за первенство во всем — основной смысл жизни нартов. «Чем бесславная долгая жизнь, лучше гибель со славой» — основной девиз нартов. Мерилом же первенства, достоинства и славы выступает степень социальной ценности их поступков и действий. Определение первенства славы и достоинства нартов по их социальнозначимым деяниям и качествам наиболее выпукло выражаются в сказаниях «Урызмаг и циклоп», «Батрадз и чаша нартов «Уацамонга», «Женитьба Батрадза», «Собрание иартов» и т.д. В них и в ряде других сказаний формулируется также длинный перечень нравственных норм и качеств. Наиболее оптимальное из них - уважение к женщине.

Сфера действия нартовских женщин не ограничивается бытовыми рамками. Они наделены социальными функциями. По меткому замечанию В.И.Абаева, немыслимо представить эпос без Сатаны. К ней обращаются за советом, она источник социальной активности нартов, ее острый ум разряжает сложнейшие критические ситуации. Красавицы Акола и Агунда сами выбирают мужей, предварительно испытав мужество, силу, благородство и эстетическую утонченность своих поклонников.

Герои обладали идеальными качествами. По нашему мнению, они сводятся к следующему:

Щедрость и хлебосольство, гостеприимство. Время, свободное от набегов и охоты, нарты проводили в пирах и развлечениях. Подлинно нартовской является формула приглашения на пиры, устраиваемые нартами: «Кто в силах ходить, тот пусть сам придет, кто сам не может прийти, того принесите. У кого есть в колыбели ребенок, тот пусть принесет в колыбели ребенка».

Пиры продолжались «с одного сегодня до другого сегодня», т.е. неделю, или «семь раз по семь дней» — семь недель.

Воздержанность и самообладание. Обильные угощения не приводили к обжорству. Воздержанность в пище и хмельных напитках — одно из достоинств нарта. Нарты высоко ценили также самообладание — способность управлять своими чувствами, подавлять мимолетные порывы, настойчивость и целеустремленность личности.

Честность и правдивость. Сказание «Тотрадз и Сослан» завершается уверенностью, что в загробном мире возобновится битва между героями: Сослан победил юного героя с помощью обмана.

Осуждение лжи, обмана и нечестности — одна из основных заповедей нравственности нартов.

Нарты — герои активного познавательного поиска. Они не ограничиваются созерцанием непонятных явлений. Сплошь и рядом в пар- товском эпосе ставятся вопросы «что это такое?», «чем это вызвано?» и «почему это так?». Активный познавательный поиск нартов особенно ярко отражается в сказании «Сослан в стране мертвых» и «Сослан и гумский человек». Нартовский эпос пронизан ситуациями, требующими рассуждений, мыслительной активности, умственного поиска, смекалки.

Достаточное подкрепление этой мысли можно отыскать в сказаниях «Последний поход Урызмага», «Ахсартаггата и Бората — кровники», «Как Сырдон обманул великанов» и др. Нарты в борьбе с врагами нередко прибегают к хитрости, предпочитая ум грубой физической силе. Сослан, одержав победу над Мукара с помощью разных приемов военной смекалки, говорит:

— Конечно, сильнее тебя никого нет на свете, и я намного слабее тебя, но сила моя в уме.

Основной смысл своей военной мудрости нарты выразили устами Батрадза:

- Если хочешь победить врага — разъедини его, уничтожь его сплоченность и добьешься над ним победы.

Нарты высоко ценили веселую шутку, острый юмор и сатиру, искусно создавали комические ситуации. Воплощением юмора и комизма в эпосе является Сырдон. Создатели эпоса Сырдона относят к славным нартовским мужам не из-за его военной доблести, как должно вытекать из героического духа самого эпоса, а за то, что он «умен и ловок».

Важным достоинством нарта считается также его красноречие. В сказании «Ахсартаггата и Бората — кровники» красноречие выступает предметом состязаний. Идеалом мудрости и красноречия для нартов являются Урызмаг и Сатана.

В нартовском эпосе широко представлены такие умственные качества, как сообразительность, гибкость и последовательность ума, быстрая ориентировка в сложных ситуациях и т. п.

Кардинальным вопросом воспитания является формирование мировоззрения. Система взглядов, зафиксированная в нартовском эпосе, противоречива. Здесь мы находим отзвуки анимизма, магии и колдовства, сформировавшееся язычество и даже идеи единобожия. Однако боги не служат предметом слепого преклонения. С ними нарты пируют, совершают совместные походы, борются и чаще всего побеждают. Богоборческие мотивы, чем бы они не объяснялись, сами по себе вряд ли способствуют воспитанию религиозности. В нартовском эпосе изрядна доля наивного реализма. В сказаниях красной нитью проходит идея борьбы против феодальных владык и социального неравенства. Одновременно в эпосе встречаются отдельные разрозненные мысли, свидетельствующие о высоком взлете народной философии и социальных идеалов. Зафиксируем некоторые из них:

Знаменитый нарт Сослан, попав в страну мертвых, наряду с другими чудесами увидел пестрый клубок ниток. «Пригодятся мне нитки в пути»,— сказал Сослан и стал мотать нитки на руку. Сколько ни мотал Сослан, а клубок не уменьшался;

«Тайны вселенной обозначает этот клубок,— пояснили ему. Сколько бы ни стремился ты познавать их, всегда сможешь познать только часть из них».

«Наступит такое время, когда и большому, и малому, и знатному, и безродному будут давать не больше, чем нужно ему для хорошей жизни».

«Придет время, и простые люди возьмут верх над благородными и поведут их за собой».

«Настанет время, когда самые дальние народы станут друг для друга родными братьями и будут они помогать друг другу в беде».

Забота о потомстве — важный атрибут жизни мартов. Жизнь мартовского героя немыслима без потомков. В эпосе нередки действующие лица, скорбящие по поводу ожидаемого прекращения их рода (Урызмаг, Уархаг, Кандз и др.). Высшая милость, которой одаривают сказители их — это рождение наследников. В сказаниях приводится даже эпизод, когда престарелого холостяка Уархтанага мартовская молодежь под угрозой смерти заставила жениться, дабы он заимел наследника. Социальный мотив этого эпизода, конечно, может скрываться и в другом — в обычае умерщвлять немощных стариков, особенно бездетных, бытовавшем у многих народов па заре их истории. В контексте же Уархтанагу угрожают только из-за отсутствия потомства.

Для нарта забота о детях — это не зов инстинкта самосохранения и биологического размножения. Каждое новое поколение призвано сохранить и возвысить мартовский богатырский образ жизни, приумножить «славу, доблесть и геройство предков. В этом нарты видят социальную функцию новых поколений. Можно предположить, что именно поэтому каждое новое поколение в эпосе превосходит предыдущие в их славных традициях.

— Чем оставить плохое потомство, лучше остаться совсем без потомства. Для чего нам вечная жизнь? Нам вечная жизнь не нужна. Пусть он даст нам вечную славу,— выразили нарты свою волю устами Урызмага, вызвав бога на единоборство.

Педагогический анализ Нартиниады свидетельствует, что в них нашли отражение институты воспитания, присущие разным этапам социально-экономического развития общества.

Древнейший из них - воспитание детей в роду матери. Это, конечно, отзвук матриархата. Элементы воспитания, свойственные матриархату, прослеживаются по всему эпосу.

Сырдон входит в нартское общество по матрилокалыюму признаку.

Сослан и Батрадз именуются приемными сыновьями Сатаны, а не ее мужа Урызмага — патриарха мартов.

Многие именитые нарты воспитываются в роду матери. Особенно отчётливо этот институт воспитания выражается в сказании «Безымянный сын Урызмага».

Ребенку дают имя сородичи матери (сказание «Как Батрадза из моря выманили»).

Судьбой ребенка безраздельно распоряжается мать или символ общей матери Сатана. Отец даже не подозревает, что у него имеются дети. Этот мотив прослеживается в сказаниях «Безымянный сын Урызмага», «Сын Сатаны» (любопытная деталь: не сын Урызмага — отца ребенка, а Сатаны — матери) и «Бедзенагов сын удалой Арахдзау». Последнее слово в решении о выдаче дочери замуж остается также за Сатаной (сказание «Саууай»),

Встреча ребенка с отцом угрожает ребенку гибелью. От рук отца погиб безымянный сын Урызмага. Эта версия направлена на закрепление права воспитания за материнским родом.

В эпосе имеются сюжеты, педагогическая направленность которых отражает переход к патрилокалыюй форме воспитания. Идея такого перехода в наибольшей мере подчеркивается в сказании «Рождение Урызмага и Хамыца».

— Кто не родится па земле нартов и кого они не примут из чрева матери в свои руки, того они никогда своим не признают.

Урымзаг и Хамыц, отыскав своего деда Уархага, без всяких обиняков заявляют: — Мы твои сыновья и отныне будем жить с тобой.

— Лучше бедно жить у мужа в доме, чем богато в отцовском доме,— говорит молодая жена нарта Сыбалца.

Нартские герои Ахсар и Ахсартаг, Урызмаг и Хамыц, Ацамаз, Сыбалц и Тотрадз выросли в доме отца.

Конечно, определение института воспитания в доме отца хронологическими рамками только общинно-родового строя не оправдано. Он, как устоявшийся образ воспитания, характерен и последующим формациям. Тем не менее первоначальным источником воспитания ребенка в доме отца, несомненно, является патриархальный род.

В нартском эпосе нашло отражение и аталычество — воспитание ребенка в семье, посторонней для родителей. У народов Северного Кавказа аталычество бытовало до недавнего времени, особенно среди знати.

Имеются описания аталычества у горцев по живым наблюдениям.

«Обычай этот состоит в том,— писал М. Ковалевский,— что новорожденный не остается в доме родителей, а отдается на попечение в чужое семейство. Вскармливание ребенка и воспитание его, не идущее обыкновенно далее обучения его верховой езде и обращению с оружием, падает на обязанности семьи аталыка, которая нередко озабочивается также приисканием ему, невесты».

Когда ребенок становился совершеннолетним, он возвращался в родительский дом. Воспитатель дарил своему воспитаннику (хъан) верхового коня, полное вооружение воина одевал его во все новое.

Почти полную параллель мы находим в сказании «Айсана». У нарта Урызмага родился сын. Небожитель Сафа устроил пир в честь новорожденного и взял его на воспитание. Только возмужалым сын Урызмага возвратился домой. Перед возвращением небожители одарили его конем, луком-самострелом и мечом.

В сказании «Кому досталась черпая лисица», упоминается также о воспитаннике (хъан) нарта Хамыца.

Не напоминает ли аталычество обычай юго-восточных австралийцев — отправлять детей па воспитание в другую фратрию, нередко чужую, описанный А. Р. Брауном.

В мартовском эпосе находит свое отражение другой, не менее важный институт воспитания общинно-родового строя — инициация. Инициация отмечается почти у всех народов, стоявших на уровне развития общинно-родового строя: австралийцев индейцев, народов Америки, Африки, Сибири и Крайнего Севера. Ее функция — введение юношей в социальную жизнь рода, племени. С этой целью юноши проходили определенные физические испытания, посвящались в магические тайны предков, усваивали, нормы родового общежития. Инициация, таким образом, - акт перехода от детства к возмужанию. Ученые М.О.Косвен и В.Я.Пропп инициацию называют своего рода школой подготовки детей к жизни.

У каждого парода наблюдаются своеобразные особенности посвящения юношей. Однако, судя по литературным источникам, почти у всех народов инициация включала ряд общих моментов, имеющих воспитательную направленность.

Н. И. Пономарев выделяет следующие моменты инициации:

  • - длительную изоляцию посвящаемого от женщин и детей, сближение его с мужчинами и стариками;
  • - тренировку в охоте и умение владеть оружием;
  • - закалку и воспитание выносливости в форме особых пищевых запретов и разнообразных физических испытаний;
  • - воспитание дисциплины, строгого повиновения старшим, соблюдение обычаев и племенной морали;
  • - сообщение племенных верований и преданий, демонстрацию священных обрядов;
  • - закрепление различий в положении поло-возрастных групп, посвящение в тайны данной группы;
  • - подготовку к браку.

Можно выделить следующие основные элементы сказочных сюжетов с содержанием посвящения:

  • - поручение юноше трудного дела. Чаще всего поручение дает отец;
  • - юноша отправляется па охоту или в путешествие;
  • - трудные переправы, в основном, через реку;
  • - единоборство с чудовищем, охотничьи или военные испытания;
  • - встреча юноши с какой-либо бедой или его мнимая смерть;
  • - избавление от беды или «воскресение»;
  • - женитьба юноши или возвращение домой.

Анализ сюжетных линий отдельных оказаний мартовского зпоса и эпоса в целом позволяет отыскать в нем отзвуки инициации — этого древнейшего института воспитания общинно-родового строя.

Существенная особенность инициации - закрепление строгих различий между возрастными группами. В мартовском эпосе наблюдаются три возрастные группы: дети, взрослые и старики. Именитые нарты Урызмаг и Сослан резко отказываются от совместных походов и битв или единоборств с детьми, каждый раз ссылаясь на их возраст. Походы и единоборства с детьми, даже превосходящими их силой, нарты считали зазорным для себя, а если и шли на это, то под влиянием обстоятельств.

Мотивы возрастного подхода к выбору напарника в набегах или в единоборстве занимают значительное место в сказаниях «Безымянный сын Урызмага», «Как Сослан женился на Бедохе», «Тотрадз и Сослан», «Саууай».

Переход юноши в группу взрослых связан с его символическим перерождением. Аналогичной нам представляется закалка мартовских юношей Сослана и Батрадза. После закалки они становятся могучими, полноправными членами мартовского общества.

Нелегко проследить в эпосе также процесс воспитания детей разных возрастных периодов. Все дети объединены в одну возрастную группу. В сказаниях чаще всего упоминаются или младенцы, или юноши перед посвящением.

Ложем младенцев бывала колыбель. Ребенка пеленали, укладывали в колыбель, перевязывали, потом качали и баюкали колыбельной песней. Наиболее полно этот процесс описывается в сказании «Ацамаз и алдар Мысыра».

Воспитанием детей, особенно раннего периода их развития, занимались женщины — мать, женщины рода матери или аталыка. Только в сказании «Ацамаз и алдар Мысыра» говорится наряду с матерью ребенка о кормилице-няньке. Предполагается, что это сравнительно поздний вариант.

Определенный интерес вызывает обычай изоляции детей, нашедший свое отражение в эпосе. Урызмаг и Хамыц первый раз вышли из родного дома на улицу уже юношами, умелыми стрелками из лука. Батрадза в детстве запирали в темную клеть, не выпуская на улицу. Только один раз ему удалось вырваться на улицу, но его отхлестали тонкой лозинкой и снова водворили на место. Он даже не знал дороги из дома. Красавица Акола вселилась в железную башню и жила там, никому не показывая своего лица. Только в день свадьбы она показалась первый раз людям.

Сказочные сюжеты с мотивами изоляции детей и девушек бытуют почти у всех народов. Исторические корни возникновения подобных сюжетов пытается осветить В. Я. Пропп. Он сравнивает эти сюжеты с реальным историческим явлением — изоляцией детей царей, вождей и жрецов, описанным Д. Фрэзером. Практиковалась или пожизненная изоляция или изоляция до определенного возраста.

Изоляция детей царей, вождей и жрецов сопровождалась рядом запретов: не показывать своего лица солнцу, не касаться земли, пребывать в полном одиночестве, а по Проппу, и не стричь волосы и др.

Приводятся две причины изоляции детей. Вождям, царям и жрецам приписывалась магическая власть над природой, людьми и скотом, а следовательно, от их благополучия зависит и благополучие всего парода. И вторая — оберегали детей от влияния дурных духов. Последнее служит также причиной временной изоляции девушек. По-видимому, этим и объясняется изоляция Урызмага и Хамыца, Батрадза, а также Аколы, тем более что явление изоляции более характерно периоду зарождения государственности, нашедшему свое отражение в эпосе.

В нартовском обществе воспитание еще не обособилось как самостоятельный вид деятельности. Оно осуществляется при непосредственном участии подрастающих поколений в социальных и культовых актах, в разных видах общественно-значимой деятельности. Поэтому институты общественной жизни нартов — нихас (хаса), игровые площадки, родовые и общинные дома — одновременно выступают учреждениями воспитания.

Нихас — орган самоуправления нартов, место их совета. На них- асе нарты обсуждали и решали жизненно важные вопросы, вели беседы о судьбах своего народа. Исполнение решений, принятых на нихасе, было обязательным для всех членов общины нартов. Здесь же народные умельцы играли на музыкальных инструментах.

О большой воспитательной функции мартовского нихаса рассказывается в сказании «Собрание нартов». Приводится эпизод, когда старейшины нартов, обеспокоенные падением нравов, осуждают на нихасе распущенность, пристрастие к хмельным напиткам, неуважительное отношение к старшим и к женщине, ложь и обман; возносят качества личности, составляющие общественные и педагогические идеалы нар- тов: высокую нравственность, храбрость и мужество, военную смекалку и др. Обладателем идеальных качеств оказался Батрадз.

Несомненно, подобные мероприятия, проводимые на нихасе, имели большое воспитательное значение.

Существенное место в жизни мартов занимали регулярные состязания. Состязания проводились па специально отведенных площадках — «Нарты хъазаэн фэез» (игровая площадка нартов) и «Зилахар». В программу состязаний входили пляски, песни, игра на музыкальных инструментах, ораторское искусство, верховая езда, стрельба из лука, поднятие и толкание тяжестей и др. Победителей чествовал весь народ.

Состязания, таким образом, выступают как важная школа мартовского воспитания.

В мартовском эпосе нередко упоминаются родовые дома и большой дом нартов. В них нарты пировали, принимали гостей и справляли ритуальные обряды. Нартовские дома по своему назначению напоминают мужские дома, бытовавшие у многих народов эпохи общинно-родового строя. Но, с чем бы ни был связан их генезис, они имели определенную воспитательную функцию.

Единство социальных актов и педагогических воздействий говорит о синкретическом характере нартовского воспитания.

Участие нартов в социальных актах и различных областях деятельности регламентировалось строгой возрастной дифференциацией. Маленький Батрадз получил пощечину за «пробу стрелы»: по своему возрасту он еще не должен состязаться со взрослыми. О возрастной дифференциации говорят и отзвуки инициации, сохранившиеся в эпосе.

Строгое возрастное разграничение детей и взрослых — важная особенность нартовского воспитания.

Воспитание нартов построено па послушании и повиновении старшим. Попытки мартовской молодежи ослушаться старших кончаются обычно поражением: старшие преподносят ей наглядный урок возрастного превосходства («Урызмаг и Кривой уаиг», «Как Сослан женился на Косер» и др.). Подчинение старшим предполагает сочетание в одном лице субъекта и объекта воспитания: воспитываешься старшими, воспитываешь младших. Конечно, это требует от старших быть примером и образцом для подражания. Личный пример старших как воспитателей — одно из основных педагогических воздействий на подрастающее поколение.

Действенным стимулом воспитания и самосовершенствования личности в народной педагогике, судя по эпосу, является общественное одобрение или порицание. Характер поступков нартовских героев в решающей мере определяется стремлением получить народное одобрение и тем самым возвысить свою честь и славу или страхом общественного осуждения и осмеяния. Именитые нарты Урызмаг, Хамыц и Сослан просят победившего их героя, чтобы он лучше их убил, чем выставил на позор. Нарт Батрадз, освободив Сослана из плена кадзиев, куда он попал из-за неуважительного отношения к женщине, столь позорного для нар- тов, укоряет его: по своему поступку ты заслужил заключения, освобождаю же я тебя из-за жалости к твоему товарищу — сыну бедняка. Урызмаг, чтобы заслужить всенародное одобрение и признание, побеждает Кривого уаига и совершает свой последний поход.

В педагогике эпоса преобладают групповые формы воспитательных воздействий, меньше освещаются меры индивидуального воздействия. В процессе анализа эпоса нам удалось выявить несколько видов индивидуальных воздействий: побуждение к подвигам и добрым славным делам, поощрение дли проклятие и физическое наказание. Чаще всего к подвигам побуждает нартовская мать — Сатана. Та же идея отражается в сказаниях «Как Урызмаг и Хамыц отыскали деда своего Уархага» и «Женитьба Батрадза». Кулбадаг-ус поощряет свою дочь, напутствуя ее:

- Да пойдет тебе мое молоко впрок и пусть тебе передается мое острословие. Но если не сумеешь ему достойно ответить, чтоб тебе перевернуться! — проклинает ее на случай неудачи.

О физических наказаниях упоминается всего два раза, и оба раза им подвергается юный Батрадз.

Выявление частных приемов и средств умственного, нравственного и эстетического воспитания требует более тщательного анализа эпоса. Наиболее зримо представлены содержание и средства военнофизического воспитания — это разнообразные игры, военные и физические упражнения. Чаще всего упоминается поднятие и толкание тяжестей, верховая езда и джигитовка, стрельба из лука в цель и вдаль, фехтование и т.д. Вообще в эпосе военно-физическая подготовка занимает ведущее место.

В сказании «Собрание нартов» подчеркивается также мысль о самовоспитании и самосовершенствовании. Нарты, убедившись, что Батрадз превосходит всех своей сдержанностью и самообладанием, умеренностью в пище и военной смекалкой, попросили его рассказать, как ему удалось воспитать в себе эти качества. Судя по ответу Батрадза, основными приемами самовоспитания были подражание положительному примеру, самоубеждение и регулярные тренировки.

Таким образом, совокупность педагогических идеалов, выраженных в эпосе, позволяет воссоздать цельную личность, оптимальную или совершенную с точки зрения создателей эпоса. Она объединяет в себе качества воина и охотника, певца и танцора, оратора. Ей присущи строгая нравственность, созидательная деятельность и активный познавательный поиск. Если с персонажей нартовского эпоса снять их мифический покров, то они предстают перед нами как конкретные люди с человеческими потребностями, заботами, целями, идеалами, переживаниями и даже с отдельными слабостями и недостатками. Конечно, с точки зрения этических ценностей современности нартовская идеальная личность небезупречна: нарты беспощадны, жестоки и мстительны, их не волнует моральная сторона набегов и грабежей, идеализируют «право сильного», у нартов излишне развито чувство «чужака», их моральное благородство распространяется только на соплеменников и т.д.

Сравнительный анализ педагогических идеалов нартовского эпоса позволяет прийти к выводу, что основными элементами воспитания, нашедшими свое отражение в сказаниях, являются военная подготовка и физическое совершенствование, развитие умственных способностей, нравственное воспитание, формирование эстетических умений и вкусов. В сказаниях очень мало говорится об идеалах трудового воспитания и о самом труде вообще. По-видимому, это объясняется тем, что основные сюжеты сказаний складывались на социально-экономическом субстрате общинно-родового строя и военной демократии.

Таким образом, мы видим, что средствами системы воспитания в семье служил народный фольклор, передававшийся по наследству от отцов к детям и потому дошедший до нас.

В начале XX века семейная община постепенно начинает уступать место другому типу семейных отношений - малой семье, которая уже состоит из одного поколения родителей и их детей. Иной состав семьи менял ее распорядок жизни, условия существования. Здесь уже не было такого четкого разделения труда. Все виды хозяйственных работ выполнялись мужем и женой совместно, пока не подрастали дети. Взаимные отношения в такой семье были более теплыми, т.к. в ней уже между супругами и их детьми не наблюдался обычай избегания, как то имело место в большой семье. Но все же моногамная семья до конца не освободилась от патриархальных условий, которые были свойственны для пережиточной формы семейной общины.

Несмотря на это, и большие, и малые семьи играли позитивную роль в воспитании подрастающего поколения. Обычаи и традиции, существовавшие в этих семьях, являлись не только регулятором, но и транслятором национальной культуры. Таким путем новое поколение наследовало от предыдущего опыт и знания, веками накопленные народом.

Однако воспитание на Кавказе осуществлялось как в родной семье, так и в искусственной (приёмной), причем это было делом добровольным. В этом плане нам интересен институт аталычества. Он был не только одним из главнейших институтов установления искусственного родства между различными фамилиями, отдельные социальные слои северокавказского общества, но и укрепления интернациональных связей с другими народами. Он также являлся основной школой воспитания детей князей и дворян.

Возникновение аталычества в обществе кавказских горцев все российские ученые и путешественники объясняют несколькими причинами: во-первых, горец, избегая всего того, что могло изнежить душу ребенка, не воспитывает своих детей у себя дома, а отдает их на воспитание ближайшим друзьям; во-вторых, аталычество ставится в тесную связь с обычаем кровомщения, как одно из наиболее обычных средств прекращения мести и примирения убийцы с родом убитого, так как родство, установившееся путем аталычества между убийцей и семьей кро- вомстителя, являлось одним из главных способов примирения враждующих родов и прекращения кровомщения; в-третьих, в условиях отсутствия у кавказских горцев государственного устройства, при беспрерывной вражде между родами - аталычество явилось цементирующим началом между враждующими и разобщенными родами; в-четвертых (и мы считаем это главной причиной), аталычество было вызвано экономической заинтересованностью обеих сторон, так как оно практиковалось в основном в феодальных слоях и заключалось в том, что в условиях феодальной раздробленности и междоусобицы дворяне и крестьяне, желая иметь надежного покровителя, брали у представителей сильных феодальных фамилий детей на воспитание обычно со сроком до совершеннолетия и таким образом становились их аталыками-воспитателями, что означало установление между этими семьями родственных связей, которые считались священными и незыблемыми.

Суть обычая аталычества заключалась в том, что в условиях феодальной раздробленности и междоусобицы дворяне и крестьяне, желая иметь надежного покровителя, брали у представителей сильного княжеского рода детей на воспитание обычно с самого рождения до совершеннолетия и таким образом становились их аталыками-воспитателями, что означало установление между этими семьями родственных связей. Связь по аталычеству считалась у горцев священной, а все семейство становилось родным для воспитанника. Воспитание ребенка в семье ата- лыка в принципе не отличалось от воспитания в родительском доме. Разница была лишь в том, что по обычаю аталык должен был воспитывать ребенка еще более тщательно, чем собственных детей. Впоследствии обоим предстоял своего рода экзамен: воспитанник должен был публично показать все, чему его выучили. Происходило это уже в родительском доме, куда юноша обычно возвращался, по одним данным, с наступлением совершеннолетия, по другим - ко времени женитьбы, хотя ребенка могли вернуть значительно раньше.

Воспитанием девочек занималась жена аталыка, которая должна была научить их обычаям и традициям своего народа, умению готовить разные национальные блюда, а также вышиванию, песням и танцам. В аристократическом духе воспитывались и юноши. Аталык должен был обучить своего воспитанника верховой езде, стрельбе, владению оружием разного вида, правилам ведения боя, обращению с подданными. Он должен был знакомить своего воспитанника с обычаями и традициями народа, водить его на народные собрания и разбирательства. Процесс воспитания сопровождался различными обрядами. Например, в семье аталыка торжественно отмечали первый самостоятельный шаг ребенка, как это имело бы место у родителей, после исполнения года воспитанника показывали родным и близким, которые делали аталыку различные подарки. С 5-6-летнего возраста мальчика начинали приучать к верховой езде, начало которой отмечалось как праздник, известный под названием «день первого стремени». А когда исполнялось воспитаннику 12-13 лет, его возили по селам, знакомили со всеми родственниками аталыка, где он приобретал новых друзей, родственников, т.к. по обычаю не только семейство аталыка становилось его родным, но часто случалось, что жители целого селения, общества и даже народа считали себя аталыками ребенка знатной фамилии и этим самым они подчеркивали свою близость к ней, после чего могли рассчитывать на поддержку и помощь представителей этой фамилии. Воспитанник имел право принимать самое активное участие во всех торжествах и других мероприятиях, которые проводились в семье его аталыка, т.е. он становился полноправным членом этого семейства и нес ответственность за все, что бы ни происходило в этой семье.

За все эти годы воспитанник виделся с родителями не более одного-двух раз. При этом родители, следуя обычаям избегания, при свидании с ним не проявляли своих чувств и даже делали вид, будто не узнают своего ребенка. Тот, со своей стороны, зачастую даже не знал, кому его привели показать. Поэтому воспитывавшийся у аталыка юноша возвращался в родительский дом как в чужую семью, и должны были пройти годы, прежде чем он привыкал к родне. Между братьями, которые воспитывались у разных аталыков, сохранялась отчужденность. Напротив, с семьей аталыка у воспитанника устанавливалась близость и их связывала неразрывная дружба. Родство между молочными братьями считалось священнее природного. Поэтому при ссоре отца с аталыком воспитанник принимал сторону последнего.

Установившиеся посредством аталычества родственные связи считались священными и обязывали обе стороны относиться друг к другу как к самым близким родственникам. Молодые люди семей аталыка и воспитанника не могли жениться друг на друге, ибо дети воспитателя становились молочными братьями и сестрами канна. Воспитанник был обязан не жалеть ничего для своего аталыка и исполнять все его желания, вознаграждать своего воспитателя 9/10 добычи, которую он добыл, пока обучался у него. Аталык настолько привязывался к своему воспитаннику, что в случае его смерти (в XVI - XVII веках) в знак глубочайшей своей печали обрезал себе кончики ушей, а в XVIII - XIX столетиях это обрезание ушей было заменено годичным трауром. Когда же выходила замуж воспитанница, то аталык получал большой подарок от её молодого супруга. По обычаю аталык мог иметь одного воспитанника, а последний - нескольких аталыков.

Аталычество было связано с большими трудовыми и материальными затратами и потому оно получило распространение только в высших слоях общества. В XI веке на Кавказе этот институт начал фе- одализироваться, сделался одним из способов установления отношений сюзеренитета - вассалитета. И в самом деле, передавая ребенка на воспитание, феодал расширял круг своих вассалов, зависимых крестьян, а те приобретали сильного покровителя, под защитой которого могли не опасаться насилия со стороны других феодалов. Крестьянину же, как правило, незачем было становиться аталыком другого крестьянина, такого же беззащитного, как он сам.

Породнение с князьями приносило горцам ощутимые материальные выгоды. Возможность заполучить после аталычества могущественных родственников становилась причиной похищения княжеских детей.

К похищению детей прибегали и кровники. Дело в том, что при убийстве человека по законам горцев, обязательно нужно было отомстить убийцам. Чтобы прекратить месть, убийца должен был выкрасть ребенка у потерпевшей семьи и воспитать его.

Институт аталычества использовался также для установления более близких отношений и между соседними народами и даже государствами. Горские феодалы этим приобретали могущественных покровителей, с помощью которых вели борьбу со своими врагами.

Таким образом, характерной чертой данного института являлась обоюдная заинтересованность фамилий воспитанника и воспитателя в установлении прочных связей при отсутствии всяких элементов принуждения. Роль аталычества в установлении теснейших связей между фамилиями и целыми народами была огромна, и в этом видится его важнейшая социальная функция.

Несмотря на классовую принадлежность этого института, все исследователи Кавказа указывали на его огромную значимость и территориальную распространенность, давая ему далеко не однозначную оценку.

Положительную сторону этого адата они видели в том, что посредством аталычества происходил обмен духовным и культурным достоянием между пародами. В частности, Н. Дубровин писал следующее: «Обычай аталычества много способствовал примирению и сближению между собою разноплеменных горских семейств. Кроме того, при таком способе воспитания дети приучались говорить на чужих наречиях, что при существовании разноязычия для них бывало весьма полезно впоследствии». Таким образом аталычество способствовало укреплению межнациональных связей.

Отрицательная же роль этого обычая заключалась в том, что ребенок сызмальства был оторван от семьи и воспитывался у чужих людей, перенимая их уклад жизни, что естественно, приводило его к отчуждению с кровными родственниками. Действительно, человек, с самого рождения отторгнутый от своей семьи и с младенчества привыкший видеть в качестве родителей аталыка и аталычку, со стороны которых испытывал самое чуткое к себе отношение (известно, что воспитаннику всегда уделялось больше внимания и ласки чем своим детям), полностью инкорпорированный в их семью (со всеми ее бедами и радостями, семейными и родовыми культами и т.д.), и в то же время совершенно отчужденный от своей, по возвращении не скоро адаптировался в новой социальной среде, в окружении чуждых (в психологическом плане) ему людей. Вполне естественно, что в виду этих причин воспитанники, на всю жизнь сохраняя тепло и нежную любовь к взрастившим их людям и своим молочным братьям и сестрам, в окружении которых проходило их детство и с кем были связаны лучшие их воспоминания, всякий раз стремились посетить своих молочных родителей, окунуться в атмосферу их семьи, всегда поддерживали и опекали их.

Другой негативной чертой института аталычества было его сословно-классовое предназначение, предпочтение отдавалось детям дворянско-княжеского сословия. Аталык обращал внимание не столько на осуществление общечеловеческих идеалов, сколько на военнофизическую закалку, привитие воспитаннику норм феодального этикета, так нужных представителям привилегированных сословий.

Но, несмотря на этот отрицательный аспект, институт аталычества все же сыграл видную роль в воспитании молодых горцев и потому яркой страницей вошел в историю кавказской педагогики.

Закат института аталычества начался в 1822 году с указа генерала А. П. Ермолова, направленного на уничтожение аталыческих взаимосвязей между феодалами и представителями соседних пародов Кавказа. Однако документальные материалы позволяют утверждать, что и после 1822 года атапыческие взаимоотношения между северокавказскими народами продолжали иметь место. Повинуясь историческим и социальным условиям, имеющим место в истории северокавказских народов, он утратил свою воспитательную значимость уже к началу XX века.

Сакральным институтом, дошедшим до нас, являлось гостеприимство. Однако обычай гостеприимства играл важную роль во всем общественно-бытовом и культурном укладе не только горцев, но и всех без исключения живущих на Земле народностей. «Будучи одним из обычаев, порожденных родовым строем, этот институт широко распространен в той или другой стадиальной форме у всех народов земного шара», - отмечал профессор Е.Г.Кагаров. Ф.Энгельс, ссылаясь на Тацита и Моргана, указывал, что гостеприимство было яркой чертой и обязательной нормой родового быта германцев и индейцев Америки. Например, древнегреческий историк Тацит так описывал этот обычай у германцев: «Ни один народ не является таким щедрым в гостеприимстве как германцы. Считается грехом отказать кому-либо из смертных в приюте. Каждый угощает лучшими кушаньями сообразно своему достатку. Когда угощенья не хватает, то тот, кто сейчас был хозяином, делается указателем пристанища и спутником, и они идут в ближайший дом без всякого приглашения и это ничего не значит: обоих принимают с одинаковой сердечностью. По отношению к праву гостеприимства никто не делает различия между знакомым и незнакомым. Если, уходя, гость чего-нибудь потребует, то обычай велит предоставить ему эту вещь... Отношения между хозяином и гостем определяются взаимной предупредительностью».

«Описание у Тацита практики гостеприимства, - писал Ф.Энгельс, - совпадает почти до мелочей с рассказом Моргана о гостеприимстве его индейцев». Приведем несколько цитат из рассказа. «Индейцы щедры и гостеприимны по отношению ко всем, без всяких исключений: они всегда делятся друг с другом и часто с чужим человеком последним куском»; «гостеприимство было среди ирокезов прочно укоренившимся порядком. Если кто-нибудь входил в дом индейца, женщины дома обязаны были предложить ему пищу. Пренебрежение этим было бы невежеством, более того - обидой».

Институт гостеприимства присущ в таких же формах и с такой же обязательностью другим народам мира, но особенно ярко он выступает у северокавказских народов, которые довели его до этикетного совершенства, выработав ритуал принятия гостей до мелочей и воспитывая этим горскую молодежь. Поэтому ему посвящено данное исследование.

Впервые об обычае гостеприимства, существующем у горских народов, мы узнаем из многочисленных письменных материалов русских и иностранных путешественников, купцов, военных экспедиций ХЧ-ХЧ1 веков, а также из народного фольклора самих северокавказских народов. Уделение столь пристального внимания этому институту, бытовавшему у горцев, объясняется тем, что каждый, кто оказывался вне дома, а тем более на чужбине, не мог не поделиться впечатлениями о том, какой прием ему оказывали хозяева. Впоследствии гостеприимством заинтересовались и ученые — этнографы, историки, культурологи, филологи. Тем не менее, до сих пор нет полной, ясности в отношении двух важных вопросов: Что же именно понимать под горским гостеприимством. И когда (да и почему) возникла эта традиция у северокавказских народов?

Ответы на эти вопросы неоднозначны. Человек, переступающий порог чужого дома, пусть даже дом соседа в своем селении, сразу же в какой-то степени становится гостем. Хозяева могут встретить его приветливо или сухо, пригласить к столу или постараться поскорее от него избавиться. Значит, даже в таком простейшем случае можно говорить о гостеприимстве, его степени, его особенностях. Но есть и другое гостеприимство, когда гость — человек, прибывший из другого селения, из соседних земель, из дальних стран. В этих случаях отношения между хозяевами и гостем подчиняются гораздо более строгим, выработанным и контролируемым обществом правилам обращения с чужаком. И то, и другое — гостеприимство и, стало быть, имеет нечто общее, но в то же время это разные формы гостеприимства. По- видимому, можно говорить о гостеприимстве в широком и узком смысле слова. Внимание как путешественников, так и ученых всегда было привлечено ко второй форме гостеприимства, т.е. к традициям, связанным с приемом чужаков. Эти традиции интереснее, потому что они отражают не только степень радушия и хлебосольства (к тому же она может быть различной в разных семьях), но и определенный социальный порядок, позволяющий судить об обществе в целом.

По поводу определения этимологии слова «гостеприимство» существует несколько версий. «Гостеприимство - это радушие к гостям», - так кратко характеризует сущность этого слова С.И.Ожегов; великий певец Кавказа М.Ю.Лермонтов в своей известной поэме «Измаил-Бей» так определил понятие гостеприимства:

«Гордились дружбою взаимной;

Там каждый путник находил

Ночлег и пир гостеприимный;

Черкес счастлив и волен был.».

Дать понятие гостеприимству пытались все путешественники и ученые. Так, безмерно восхищался вниманием к экспедиции горцев ученый Тебу де Мариньи: «...святость, с которыми они (кабардинцы) относятся к законам гостеприимства, преисполнила меня восхищением»; то же самое отмечал и путешественник Л.Штедер применительно к осетинам: «...они щедры, делят свое пропитание между нуждающимися, услужливы, не отказывают просящему другу. Гостя они принимают со следующими словами: «Мой дом - твой дом; и я и все мое - твое»; «Иностранец, успевший сказать хозяину дома, - писал осетинский просветитель Н.Берзенов, - «аз да вазаг» («я твой гость»), вдруг принимается по-братски, хотя бы он был врагом семейства. Но, на наш взгляд, наиболее полно и теоретически правильно определяет обычай гостеприимства просветитель и педагог начала XX века Г.Шапаев: гостеприимство «существует не только у осетин, но и вообще у всех кавказских горцев, и в основании его лежит общечеловеческая нравственность, которая и придает ему во мнении горцев значение священное. Но обычай этот, собственно говоря, имеет характер правовой и среди горцев является институтом международного права, дающим возможность сноситься одному народу с другим». И, наконец, сущность гостеприимства кратко сформулировал профессор Х.Унежев: «гостеприимство - это показатель уровня и особенностей нравственности народа, особая форма международной дипломатии».

Возникло гостеприимство в глубокой древности, однако вопрос о том, когда именно и почему, продолжает уточняться. Поначалу преобладало мнение, что этот обычай сложился на исходе первобытности: торговый обмен между соседними племенами потребовал, чтобы была обеспечена безопасность людей, оказавшихся среди чужих. Затем выленилось, что такая потребность возникла намного раньше, уже у бродячих охотников и собирателей диких растений — их племена нередко сообща пользовались одними и теми же угодьями. Гостеприимство было вызвано естественной слабостью человека, вызванной жизнью, низким уровнем развития производительных сил и суровостью окружающих условий и природы. Человеку практически невозможно было обойтись без взаимной помощи и поддержки, когда сильны были суеверные представления, развились общинно-родовые традиции. Знаток обычаев и традиций народов Северного Кавказа М.И.Вешоков в 60-е годы XIX века высказал мысль о широко распространенном гостеприимстве «всех патриархальных племен», тем самым дав понять, что чем ближе общество по своему социально-экономическому развитию и родовому строю, тем оно ближе к истокам многих его традиций.

Несколько позже к этому же выводу пришел и В.Я.Тепцов, заметив, что гостеприимство - «остаток родовой жизни, когда было все свое, общеродовое, когда не нужно было просить что-либо...».

Вместе с тем тогдашнее гостеприимство не было таким, каким оно стало впоследствии. В нем был силен меркантильный дух, расчет на взаимность. Доходило до мелочности: в некоторых племенах угощение гостей бывало обильным только тогда, «когда имелась уверенность, что за него будет отплачено тем же». Поэтому, видимо, правильнее считать, что гостеприимство как бескорыстный прием и защита гостя восходит все же ко времени вызревания ранних цивилизаций и было вызвано к жизни главным образом потребностями торговли или другого делового общения, политических и обрядовых (в особенности связанных со свадьбой) контактов, получения убежища, обмена информацией, а то и просто проведения досуга. И эти мотивы гостеприимства были настолько значимы, что обычай приобрел огромное общественное звучание.

Именно в таком виде мы застаем традиционное гостеприимство у северокавказских народов. Его можно назвать классическим гостеприимством архаичного типа, очень долго сохранявшегося здесь в условиях относительной географической изолированности и военизированного раннефеодального быта. «Не последнюю роль в генезисе гостеприимства горцев сыграли их общительность, предусмотрительность и открытость», - делает вывод ученый XIX столетия В.Пфаф в своей работе «Народное право осетин».

Местное гостеприимство неоднократно упомянуто средневековыми путешественниками, авторами XIX в. и исследовано современными этнографами. Но оно, разумеется, древнее самых древних из этих упоминаний, так как фигурирует уже в народном фолькоре. Так, в героическом партском эпосе в одном из циклов карачаево-балкарского варианта этого эпоса рассказывается, что однажды к дому нарта Ерюзмека подъехал незнакомец Ногай-коротыш и состоялся такой разговор:

«Здесь гостей принимают?»

«Принимают»,— ответил джигит на вопрос.

«Я у вас поживу, погощу целый год...».

«Каждый день по барану я съем непременно,

А мой конь — по копне золотистого сена».

Вышел нарт Ерюзмек и сказал:

«У меня будешь гостем желанным, слезай-ка с коня».

«Ерюзмек принял всадника с ласкою братской... Так кормил Ерюзмек круглый год со стараньем сытным сеном - коня, гостя - мясом бараньим», - повествует эпос.

В ингушском сказании «Шауай» нарт Урызмак напоминает своей жене, чтобы она радушно принимала всех гостей, независимо от их происхождения». Насколько священны были обычаи гостеприимства, говорят и нартские карачаевские сказания, записанные М. Алейниковым в 1883 году. Так, в сказании «Эмигены» даже чудовища исполняли «священный долг гостеприимства», достойно встречая нартских богатырей. В осетинском партском героическом эпосе даже специально выделен символ гостеприимства - мудрая и хлебосольная хозяйка, мать всех нартов - Сатана.

О роли и силе гостеприимства в жизни адыгов свидетельствует чегемская легенда о том, как людям удалось победить чуму. Однажды случилось так, что какой-то путник привел с собой в Чегемское ущелье в один из домов чуму (горцам она представлялась в образе женщины). Но хозяева не растерялись, не подали вида, что им ненавистны гости, накрыли богатый стол и обслуживали их, как дорогих гостей. Изобилие стола и радушие членов семьи заставили смилостивиться чуму и покинуть не только дом, но и даже ущелье.

Таким образом, народный фольклор, запечатлевший обычай гостеприимства, и память старожилов, предания и легенды позволяют сделать исторический экскурс к генетическим корням этого обычая и проследить, в каком случае и когда он осуществлялся.

Гостеприимство оказывалось кавказцами по разным случаям. Так, горские народы оказывали гостеприимство людям, появлявшимся в их землях с торговыми целями. Одно из ранних сообщений о гостях- торговцах у адыгов принадлежит итальянскому монаху-миссионеру Э. де Асколи, побывавшему в их землях в первой трети XVII в. «Они любят принимать приезжих в своих домах; так что если случится гость, будь то знатный или купец, то хозяин оказывает ему всякую ласку и почесть». Еще старше свидетельство о гостях, искавших убежища и защиты. Известно, что в 1395 г. некий Утурку из монгольского улуса Джучи скрылся от могущественного завоевателя Тамерлана в одной из крепостей в горах Осетии у аланского предводителя Пулада. Тамерлан потребовал его выдачи, на что владетель крепости ответил: «У меня хорошо защищенная крепость, и средства для защиты приготовлены. Утурку нашел у меня убежище, и пока у меня душа будет в теле, я его не выдам и пока смогу буду защищать и оберегать его». Тамерлан тут же двинул войско против Пулада. Аланский предводитель и его люди, «отрекшись от жизни, отчаянно начали сражаться, но силы были неравны. И, несмотря на то, что войско Тимура «разграбило и сожгло дома их и взяло бесчисленную добычу, Пулад не выдал своего монгольского гостя, а помог ему бежать и спрятаться в ущелье горы Эльбрус», - так заканчивает описание аланского гостеприимства В.Г. Тизенгаузен.

Гостеприимством широко пользовались кровники, похитители девушек и девушки, бежавшие из-под родительского крова, чтобы не быть выданными замуж насильно. Прибегали к нему и другие нарушители местных обычаев, а позднее также и российских законов. Последний из этих мотивов может быть проиллюстрирован случаем, о котором рассказывается в одном из архивных документов.

В 1845 г. принятый в качестве гостя прапорщиком Джамбулатом Немировым дворянин Гаджубрам Наниж в ссоре убил другого дворянина — Гусейна Мелькошева. Присутствовавшие при этом другие офицеры хотели задержать убийцу, но хозяин не допустил этого и помог ему скрыться за Кубань. Офицеры подали жалобу. Джамбулат Немиров был вызван по начальству для дачи объяснений и показал, что он выполнял долг гостеприимства и действовал в соответствии с горскими обычаями. Даже под угрозой разжалования и ссылки в Сибирь он счел недопустимым выдать своего гостя, хотя тот и совершил преступление. Не удивительно, что в официальных документах того времени даже имеется термин «гостеприимное скрывание преступников».

Случайное гостеприимство часто использовали сваты с целью выбора невесты в чужой общине, селе, нередко у представителей соседних народов. По количеству приехавших людей и по тону и манере ведения разговора хозяева обычно без труда определяли цель появления незнакомцев, настраивались под их настроение и вели себя сдержанно. Сваты, понявши, что цель их приезда раскрыта хозяевами, заявляли, что они приехали как гости, а уехать хотят как гости- родственники. Они незаметно для семьи осматривали дом, хозяйство, интересовались характерами и человеческими качествами членов семьи. Бесценным богатством семьи они считали сыновей, и чем больше было братьев у сестры, тем выше поднималась ее цена, поскольку братья считались гарантией ее чести. Далее начинался обряд сватовства.

Сваты расхваливали достоинства жениха. После знакомства сватов и хозяев начиналось угощение, в процедуре которого определялось отношение стороны невесты к предложению сватов. Если резался баран, то приглашались родственники и соседи, молодежь. Устраивалось торжество с танцами и музыкой, гости понимали, что их предложение принято.

Принимали и гостей, приезжавших без особой на то нужды, просто, чтобы поделиться новостями или приятно провести время. Такой способ получения информации в прежние времена обычно был ее единственным источником и очень ценился. Поэтому гости, приезжавшие издалека, в особенности иноземцы, встречали наилучший прием.

Широко бытовало, особенно в верхушечных слоях населения, и взаимное гостевание как форма проведения досуга, тем более что гостей старались всячески развлечь, а заодно развлекались и сами хозяева.

Уже в начале средних веков повседневное поведение и конкретные ситуации в общении людей складываются в ранние этические установки и этикетное поведение в гостеприимстве. Этические нормы параллельно воспринимаются как божественные предначертания, обожествляются и выполнение их становится обязательным. Судя по сказаниям нартского эпоса, героическим легендам и историческим песням народов Северного Кавказа, уже на стадии развитых первобытнообщинных отношений обычные нормы поведения начинают превращаться в кодифицированные этикетные отношения. Одни из этих морально- нравственных установлений гостеприимства в полной мере сохраняли свои архаичные черты, другие с течением времени в той или иной степени приобрели не лишенную меркантильности сословно-классовую окраску.

В феодальный период институт гостеприимства использовался часто как инструмент защиты представителей бедных слоев населения. Они обращались к влиятельным феодалам, чтобы их приняли под свое покровительство. По этому поводу Хан-Гирей писал применительно к черкесам (адыгам), что по введенному в Черкесии обыкновению слабый человек, находя свое положение опасным, ограждал себя посредством покровительства могущественной особой таким образом: он является к лицу, сильному властью, знатностью рода, обстоятельствами, и поручает себя, свое семейство, все достояние его покровительству, в чем ему и не отказывают никогда, ибо не соблюдавший обыкновения оказать защиту просящему - наносит тем собственному своему достоинству величайшее посрамление в мнении парода, что делает неизгладимое пятно его роду. Лицо же, принятое под защиту, поступает уже под покров гостеприимства на правах гостя, так же точно, как относительно гостя и гостеприимства. Таким образом, поступающие под покровительство владельцев живут, по большей части, в аулах своих покровителей, что приносит и этим последним пользу, умножая число их окружающих и подвластных, оказывающих им разного рода услуги. Иные же из таковых покровительствуемых людей, обитая и в другом ауле или даже племени, состоят под защитою посторонних владельцев, которых покровительству себя поручают, во избежание самовластия тех, от которых находятся в зависимости. Другие же, большею частью люди торгующие и потому нередко выезжающие из своего племени в другое, также имеют в разных племенах своих покровителей, так сказать, на всякий случай, и они нередко, потерпев бедствия от разбоев, впоследствии посредством своих покровителей не только освобождаются от плена, но даже и всю потерю свою получают обратно. Покровитель заступается за покровительствуемого им как за своего гостя.

Это обыкновение до такой степени распространилось, что оно, можно сказать, сделалось спасительною оградою слабых. Так, немощные вдовы и сироты, поручив себя и свое достояние покровительству сильной особы, ограждаются безопасностью. Так, слабый, будучи в деле с сильным, не в состоянии от него получить удовлетворение, повергается к ногам постороннего владельца, просит его защиты, и владелец заступается за него, как за своего гостя, и доставляет ему удовлетворение. Даже жены своенравных мужей (в низшем классе) прибегают к такому же роду покровительства посторонней особы в таком случае, когда она имеет собственность, состоящую в рогатом скоте и вещах, то это имущество поручает покровительству этой особы, которая с вящею готовностию защищает оное».

Не только черкесы, но и другие народности Кавказа под словом «гость» в обширном смысле понимали и людей, таким способом прибегавших к защите и покровительству знатного владельца. Из этого высказывания видно, как институт гостеприимства приспосабливался к новым социально-экономическим условиям и умело использовался различными социальными слоями в своих целях. В частности, дворянами и князьями он использовался для установления своего покровительства над представителями бедных и слабых слоев населения, для укрепления своего влияния на большее число людей и позиции по сравнению с другими феодалами. А бедные слои населения и представители других племен и народов приобретали в лице своих покровителей надежную защиту от посягательств со стороны других влиятельных князей и дворян. Такую социальную подоплеку имел этот институт.

Трансформируясь в условиях феодального строя, гостеприимство у горцев обнаружило чрезвычайную гибкость и приспособляемость к феодальным порядкам и нуждам, прежде всего к интересам феодалов, князей и дворян. «Здесь можно отметить, - пишет профессор К.Х. Унежев, - что ни один обычай не был так широко использован для обслуживания своих интересов, как гостеприимство». Этим обычаем пользовалась горские феодалы и особенно молодежь из феодальных кругов. Большое распространение имели поездки представителей феодальных родов в горские села. «Гости», как правило, наезжали целыми компаниями, ведя праздный образ жизни, злоупотребляя обычаем гостеприимства. Такие визиты очень тяжело отражались на материальном положении хозяев. Это, естественно, не могло не сказаться негативно на воспитании молодежи, особенно из среды зажиточных феодалов. Все свое свободное время она проводила под знаком ложно понятого гостеприимства, кочуя из одного селения в другое и часто разоряя своими набегами менее зажиточных крестьян, часто вгоняя их в долги. Поэтому, рассматривая с социальной стороны классовую сущность института гостеприимства и выявляя ее роль для воспитания подрастающих поколений горцев, мы наравне с позитивными моментами (взаимовыручкой, патронатом, помощью и т.д.), отмечаем и негативные элементы, заключающиеся прежде всего в приспособляемости этого института к выгоде разных слоев населения. Между тем этот обычай наложил отпечаток на культурный облик любых народов, северокавказских, в частности. Чтобы попять этот важный момент, необходимо рассмотреть основные положения другого сакрального института древности - куначества (от тюркского слова «конак» - друг, покровитель, приятель). По утверждению И.Ф.Бларемберга, у черкесов слово «кунак» или «друг» означало то же самое, что «побрат» («побратим») у босняков или «крестный брат» у древних пруссаков, т.е. друг, для которого они готовы были пожертвовать всем своим состоянием и самой жизнью».

Институт куначества являлся одним из форм искусственного родства, в результате которого «два лица, принадлежащие к разным семьям, родам и даже племенам, вступали друг с другом в близкие дружеские отношения и оказывали друг другу в нужных случаях всяческую помощь и защиту», - писал профессор А. X. Магометов. На кунака горцы смотрели как на друга семьи и принимали его в кунацкой.

Несмотря на то, что правила приёма гостя вообще и кунака были в основном одинаковы и они пользовались одними и теми же правами и привилегиями, тем не менее были в них некоторые различия. Например, хозяин дома обязан был отвечать за безопасность гостя до тех пор, пока он находился в его доме. После того, как гость покидал его дом, хозяин не только не отвечал за его жизнь, но мог даже участвовать в его ограблении, даже убийстве. А с кунаком обстояло дело совершенно по- другому в данном случае. Хозяин дома всегда, где бы не находился его кунак - гость, приятель - обязан был защищать его, оказывать необходимую помощь, вплоть до кровной мести, если его кунак осуществлял таковую. Далее обычай гостеприимства строго запрещал хозяину интересоваться делами незнакомого ему гостя, задавать такому гостю какие- либо вопросы, нарушать его инкогнито до тех пор, пока он сам не сообщал о себе необходимое. Наоборот, в отличие от кунака-друга, приятеля, хозяин должен был вести себя иначе: проявлять повышенный интерес к тому, с какой целью он посетил его дом, принимать самое активное участие в разрешении его проблем. Принципиальное отличие кунака от обычного гостя заключалось в том, что связь гостя с хозяином носила единовременный характер, а с кунаком - постоянный.

Посещая то селение, где проживал его кунак, человек обязан был посещать именно его, останавливаться у своего кунака, в противном случае это считалось тяжким оскорблением не только одного кунака, но и всего его рода. А гость мог в очередной раз остановиться в любом другом доме, нежели там, где он гостил раньше.

Несмотря па большую близость куначества и гостеприимства, разницу между ними подметил еще Л. Я. Люлье. Он писал: «Право покровительства (куначества), которым пользуется каждый черкес без исключения, между натухайцами и шапсугами, в отношении к иноземцам, не следует смешивать с гостеприимством, собственно состоявшим в принятии и угощении посетителей и проезжающих, останавливающихся для отдохновения или для ночлега в доме знакомого или даже незнакомого человека».

Кунаками могли быть представители различных племен, фамилий, государств. Был специальный обряд установления куначеских отношений между двумя мужчинами. Суть этого обряда заключалась в том, что договаривающиеся стороны брали напиток (бузу, черное пиво или санэ (вино)), наливали в чашу и пили поочередно, давая клятву перед Богом быть братьями, и относиться друг к другу как братья. Одновременно они обменивались оружием и другими подарками. С этого момента они становились кровными родственниками. Позже, когда религия (христианство и ислам) проникла в среду горцев, желающие стать кунаками приносили клятву в дружбе на Коране или Библии в присутствии матери одного из них. Следует здесь отметить, что прежде чем установить ку- наческие отношения, договаривающиеся стороны должны были очень хорошо знать друг друга. Только после неоднократных испытаний друг друга они становились кунаками, ибо велика была ответственность каждого за своего друга, теперь уже брата, и устанавливались такие отношения навсегда до самой смерти. Более того, их потомки продолжали эти отношения своих предков и редко их прерывали.

Наряду с этим, у горцев имел распространение и другой тип куначества. Назовем его вынужденным. Горец, которому грозила кровная месть, вынужден был становиться кунаком феодала, который обещал ему за это свое покровительство.

С появлением на Северном Кавказе первых терских казачьих поселений кунаками горцев становились и русские, чьи отношения с ними отличались равноправием и доверием друг другу. На кунака горцы смотрели как на друга семьи и принимали его с большим радушием. Институт куначества использовался многими горцами, которые из-за притеснений со стороны князей и дворян убегали в русские крепости, за Кавказскую линию, и получали покровительство от русской военной и гражданской администрации. В этом отношении имеется много документов, четко показывающих, когда русское начальство на Кавказской линии устанавливало свое покровительство над такими беглыми крестьянами. По этому поводу были многочисленные письменные обращения горских князей и дворян в адрес местного русского начальства и правительственных органов, где они выражали свой протест по поводу такого приема их крестьян «в гости» и установления своего покровительства над ними. В этих обращениях неимущие горцы принимаются « в кунаки» или «гости» и не выдаются царскими властями. Так, в письме чеченских феодалов Тайматовых к командующему войсками на Кавказской линии П. С. Потемкину, полученном 23 января 1783 года сказано, что «...притом имеем, Ваше Высокопревосходительство, просить: из природных холопьев наших, равно ж и из черных народов, переходя в Ваши крепости и находются там канаками... Прикажите оных канаков Ваших нам возвратить». В другом письме к тому же П. С. Потемкину от князей Большой Кабарды, полученном 20 февраля 1783 года, содержится аналогичная просьба: «Уходящих от нас канаками к вам холопьев наших милостиво прикажите нам возвратить».

Обычай куначества широко применялся и приезжими купцами. Покровительство и поручительство владетеля-кунака являлось достаточной гарантией для их безопасности и радушного приема в любом населенном пункте.

Использование купцами куначества для торговли с народами Северного Кавказа внесло в этот общественный институт новый элемент - «кунаки» за деньги (т.е. наемники). Хан-Гирей поясняет, что в черкесском языке наемные провожатые иностранных купцов называются не словом кунак, а «хэгъэрей» и «декоате» (дек1уэтей). Он также отмечает, что «хотя существует великая разность между наемными кунаками и тою связью, которая под тем же именем существует у горцев между собою, однако, не менее того обычай требует, чтобы наемный кунак защищал своего наемщика, не щадя своей жизни, ежели не хочет себя навсегда обесславить».

Ритуал приема кунаков, так же как и гостей, был сложным. В каждом кавказском доме непременно имелось изолированное помещение для гостей - кунацкая с необходимой мебелью и вещами бытового обихода. И. О. Косвен указывает, что кунацкая представляла собой либо отдельное строение за оградой усадьбы, либо часть общего жилого дома, именовавшуюся «мужской комнатой или помещением для приёма гостей. Заметим, что обе формы существовали почти у всех северо- кавказских пародов. Любой человек, остановившийся в кунацкой, считался гостем семьи и пользовался ее покровительством. В труднопроходимых горных условиях кунацкие превращались в своего рода информационные пункты, где люди обменивались последними новостями жизни, где пропагандировались новые идеи, исполнялись песни, музыкальные мелодии. В кунацких обычно велись беседы на различные темы. В них пропагандировалась любовь к родине, свободе, прививались высокие понятия дружбы и товарищества. Это была своеобразная народная школа. Со многими житейскими правилами, народными обычаями дети знакомились во время ритуала приема гостей. Кунацкая для них являлась своего рода школой воспитания. С разрешения взрослых дети имели право присутствовать в той комнате, где находился гость. Они внимательно прислушивались к тому, что и как говорил гость, присматривались, как он вел себя. Поэтому о детях той семьи, где часто бывали гости, говорили, что они хорошо воспитаны, знают тонкости этикета. Присутствуя в кунацкой, молодежь всегда старалась услужить гостю, поднять его настроение. В присутствии гостей молодые не садились, пока не получали на то разрешения. Чтобы развлечь гостя, юноши устраивали различные увеселения, танцевали и играли на национальных инструментах. Северокавказским народам известно было понятие «кунацком воспитание». По этому поводу осетинский просветитель и педагог И. Кануков писал: «Сын всякого горца, а в особенности сын высокопоставленного, проводил всё своё детство в кунацкой. Там была вполне его школа. Тут, вращаясь среди гостей, он научался народным обычаям, научался уважать старших и гостей, каковые качества характеризуют вполне благовоспитанного юношу. Незнание народных обычаев и неуважение к старикам, в особенности, давали повод составить о таком юноше репутацию весьма плохую».

Распространенный у горцев ритуал приёма гостей требовал исполнения в честь гостя героических, трудовых и лирических песен, поучительных сказаний. Это делалось в целях патриотического, нравственного и эстетического воспитания молодежи. Благодаря этой традиции в народной памяти сохранились великолепные образцы устного поэтического творчества. Особой популярностью пользовались исторические песни, сказания о нартских богатырях, о народных героях, сказы-песни «Аталай», «Алты батыр», «Тазрет батыр» и др.

Общение гостей сопровождалось танцами. В них принимали участие все, и даже те, кто не умел танцевать. Они поддерживали танцующих хлопаньем в ладоши. Танцевала в основном молодежь, которая должна была знать не только национальные танцы, но и родины гостя. Этим воспитывалась межнациональная солидарность.

Кунацкие, таким образом, способствовали воспитанию у молодежи качеств, олицетворяющих педагогические идеалы народа. Хотя и оно не было лишено недостатков. Иногда кунацкое воспитание сводилось к приторному лакейству. Но все же, несмотря на некоторые негативные моменты, существующие в институте куначества, оно принадлежало к числу лучших народных традиций. Верность куначескому долгу, дружбе высоко ценились, неверность считалась подлостью. Поэтому куначество являлось важнейшей школой жизни для подрастающего поколения. Уже с раннего возраста молодые горцы постигали мудрость национального этикета, учились прислуживать гостям, при этом слушали сказки и песни, рассказы и сказания народных певцов и таким образом знакомились с богатством народного творчества, что способствовало сохранению и обогащению национального фольклора.

Поэтому куначество сыграло огромную роль в жизни горцев вообще и в воспитании молодежи в частности. В условиях феодальной раздробленности (XVI - XIX вв.) оно становилось оружием борьбы против феодального произвола и жесткого обычая кровной мести. Оно сыграло положительную роль во взаимообогащении культур русского и северокавказских народов. Но с течением времени и с изменением социально-экономических и политических условий жизни народа оно трансформировалось, адаптировалось к новым историческим условиям и сейчас до нас дошло только в качестве остаточных явлений.

Близко к куначеству по сути и обрядовым ритуалам стояло побратимство. Оно связывало двух молодых людей неразрывными узами, не уступающими кровному родству. У разных кавказских народов оно обставлялось по-разному.

По древнему обычаю, для установления побратимских связей два человека брали чашу с напитком, добавляли туда кровь из своих пальцев, смешивали ее и пили поочередно, обещая друг другу перед Богом быть братьями. Достигалось оно и клятвой на оружии. Ш.Б.Ногмов приводил предание, согласно которому адыгские князья Хатохшуко и Шужей «для утверждения братского союза поклялись в дружбе и по древнему обычаю переломили свои стрелы в святилище Жулат». Клятва на оружии у осетин часто произносилась в древнейшем и популярнейшем святилище Реком, где сохранилось множество остатков стрел, которые соединяли и переламывали. Специфически осетинской была клятва над огнем - предметом особого культа. Отсюда и название побратима - «жрхорд» («поклявшийся огнем»). У чеченцев и ингушей побратимы троекратно пили из чаши, куда старший из них опускал серебряную монету, после чего клялись «не жалеть взаимно крови своей». Текст такой клятвы обычно гласил: «Пусть этот напиток станет для меня отравой, пусть эта монетка наполнится злобой, если я не буду любить тебя как своего брата». Известно, что оружие, по мнению горцев, имело магическую силу, а серебро считалось символом вечной нержавеющей дружбы. В других случаях обменивались оружием, вынутыми из газырей пулями, папахами и т.д. Клялись также над сосудом с молоком, куда опускали серебряные монеты. Здесь смешивались две линии символики - «серебряная» и «молочная», последняя из которых ассоциировалась с молочным породнением. По некоторым сведениям, побратимство могло быть освящено закланием жертвенного животного. Однако к XIX веку, по- видимому, возобладала «молочная» символика, вытеснившая или почти вытеснившая все другие. Н.Ф.Дубровин, обобщая известные ему сведения, отмечал, что для установления побратимства каждый из них притрагивался губами к груди матери или жены побратима. Еще дальше отошли от какой-либо специфической символики побратимства ногайцы. У них молодые люди с согласия своих семей объявляли об установлении союза «вечной дружбы и братства», сопровождая это угощением и дарообменом. Могли вступить в такой союз и две семьи в полном составе. Такие люди или семьи поддерживали друг друга материально (например, помогая в выплате калыма или покупке приданого). На побратимов распространялись права и обязанности кровной мести. Побратимство играло важную роль и в работе народных собраний. Побратимы предварительно договаривались относительно той позиции, которую они займут на таком собрании.

Посестринство, также известное пародам региона, практиковалось реже, чем побратимство, и, несомненно, возникло как вторичное, ассоциированное с побратимством явление. Это и понятно. Если побратимство было связано с потребностями вооруженной взаимозащиты в условиях военизированного предклассового и раннеклассового быта, то посестринство имело целью преимущественно психологическую взаимоподдержку. Соответственно, всегда проще была и символика посестрииства у горцев - обет верности, обмен платьями, угощение.

Из общественных форм и традиций родового строя свое бытование до позднейшего времени сохранили обычаи искусственного родства, а именно установление родства через усыновление. Усыновление среди северокавказских народов встречалось довольно редко, и к нему чаще прибегали в бездетных семьях. Не иметь потомства считалось у горцев большим несчастьем. Отсюда стремление оставить после себя наследника и продолжателя семейного культа было активным фактором применения обычая усыновления.

Преимущественно усыновлялись родственники. Если усыновлялся родич, то не устраивалось особых церемоний. Он с согласия родителей переходил в усыновляющую семью, воспитывался как родной сын, а по смерти отца-усыновителя наследовал его имущество, становился во главе оставшегося хозяйства. На усыновленном лежали все те же обязанности, что и на родном сыне.

Более сложным было усыновление чужеродца. Сложность эта заключалась в том, что с приемом чужеродца нарушался принцип наследования имущества. Оно переходило по смерти владельца к ближайшим родственникам. Поэтому последние не допускали в свою среду чужеродца, а если такой акт совершался, то все равно вызывал болезненную реакцию с их стороны. Такой взгляд на усыновление чужеродца в свое время правильно подметил М.М. Ковалевский, который писал: «Пока у известного лица имеются родственники в мужской линии, он не вправе усыновить кого-либо; сделать это значило бы обнаружить решительное стремление обойти родственников при наследовании, чего последние отнюдь не допустят».

Не меньшим препятствием к усыновлению чужеродца являлось то обстоятельство, что такой переход в чужой род обычно осуждался в обществе, ибо он был связан с потерей усыновленным его родового имени и принятием чужой фамилии (имени усыновившего его рода). Отсюда преимущественно усыновлялись иноплеменники или похищенные из своего племени. В этом случае усыновляемый жил в семье усыновителя и приобретал его фамильное имя. Разумеется, такое лицо отныне наделялось всеми правами и обязанностями родного сына.

Формой искусственного родства у адыгов, кабардинцев, балкарцев и других кавказцев считался институт усыновления, заключаемого между лицами из разных родов путем смешения крови или прикосновения губами к груди матери товарища, после чего они становились «кровными» братьями. По обычаю такой союз налагал на них все родственные обязанности, в том числе и по кровной мести.

Усыновление вызывалось обычно необходимостью покровительства и помощи лицам, оказавшимся в тяжелых жизненных ситуациях. Оно считалось делом священным и проводилось не только в детстве, но и в более зрелом возрасте.

Часто усыновленными в семействах оказывались лица, переселившиеся в силу определенных обстоятельств из одного аула в другой и изъявившие желание остаться там навсегда.

Иногда обычаем усыновления пользовались люди, преследуемые кровниками, к которым они сами явились с целью прекращения вражды между их родами и с просьбой принять их к себе и усыновить.

У горцев издревле существовал обычай усыновления кровника. К нему, как к единственному средству спасения и прекращения мести, прибегал убийца. Он проникал в дом потерпевшей семьи и добивался любым способом прикосновения губами к груди матери убитого. Если ему удавалось добиться этого, то он уже считался усыновленным и заступившим место убитого.

«Данный обычай основывался на том представлении, - отмечает А.Х. Магометов, - что материнское молоко, пройдя через «кровь» употребившего его, делало последнего как бы родным сыном». Одним словом, акт кормления грудью (пусть и чисто символический) считался священным и ненарушимым.

Северокавказский этнографический материал располагает фактами, когда усыновлялись дети из семей потерпевших родов. Чтобы избежать мести, род убийцы из семьи убитого похищал мальчика, которого он усыновлял. В результате прекращалось преследование убийцы и его родичей, между двумя родами устанавливались родственные отношения.

Сегодня институт усыновления утратил свое социальное значение, однако продолжает существовать и поныне индивидуальная форма усыновления, разумеется, с другим социальным смыслом.

Еще одной формой искусственного родства в регионе были так называемые присяжные или клятвенные братства. Оформлялись они в зависимости от местных традиций или конкретных ситуаций: то как нечто вроде индивидуальной или коллективной, односторонней или взаимной адопции, то как подобие побратимства. Существовали они главным образом у адыгов (шапсугов, иатухайцев, абадзехов, темирго- евцев), в среде которых получили широкое развитие и привлекли к себе пристальное внимание бытописателей и исследователей. По некоторым сведениям, имелись они и у осетин и ингушей. Впервые о западноадыгских присяжных братствах сообщил Т.В.Новицкий, так описавший порядок включения в их состав нового члена: «Беглец... должен просить покровительства и объявить свое намерение принять их обряд; в сем случае он делается безопасным, приводится к присяге и дает обязательство вести себя сообразно с обычаями адыхе. В заключение присяги вступающий в число присяжных братьев прикладывает к челу своему Алкоран. С сего времени он равняется со всеми коренными жителями, права его и собственность обеспечиваются, и он принимается всеми как товарищ и брат». Немного позднее Хан-Гирей также отметил, что народ «так сказать, «усыновлял» пришельца; принимаемый присягал быть верным клану, а тот присягал охранять безопасность своего нового члена». Но оба эти автора не упоминают о традиционном адыгском обряде усыновления - прикосновении губами к груди женщины, а лишь подчеркивают обязательность присяги или клятвы. Более того, Хан-Гирей, который наверняка знал, как совершалось у адыгов усыновление, пишет не об усыновлении, а о «так сказать усыновлении». Значит ли это, что при вступлении в адыгское присяжное братство вообще никогда не совершался обряд молочного породнения? Видимо, нет, так как имеется очень выразительное описание такого обряда взаимной адопции двух коллективов, сделанное А.Шемгеховым и пересказанное В.В.Васильковым: «Собирались жители обеих селений, вступающие в клятвенное братство, и становились друг против друга. «Затем выходил из числа жителей одного аула почтеннейший мужчина, а из числа другого - почтеннейшая женщина, и вторая перед лицом всех собравшихся усыновляла первого известным способом молочного усыновления взрослых... Потом почетные представители полов от аулов менялись, и повторялась та же церемония с другой парой. После этого выходили из каждой группы по нескольку мужчин на середину между стоящими и па виду у всех клялись на Коране, что они и все однофамильцы обязуются оказывать друг другу во всем взаимную помощь». Таким образом, видимо, имелись локальные варианты образования присяжных братств, но преобладающим и обязательным обрядом была присяга. Недаром сами братства получили название присяжных, а не молочных.

Функции присяжных братств тщательно исследованы В.К. Гар- дановым, и здесь мы для полноты картины только подытожим результаты его исследования. Братства были цепью или сетью общин и фамилий, основные ячейки которой насчитывали приблизительно от 750 до 900 человек. Внутри себя такие ячейки на равных основаниях объединяли как кровных, так и названных родственников. Их связывала материальная взаимопомощь в уплате брачного выкупа, в приобретении приданого и, что было важнее всего, в уплате уголовных штрафов, прежде всего выкупа за кровь человека, принадлежащего к другому братству. Объединяла членов присяжных братств и физическая взаи- мозащита, так как всякое посягательство на жизнь, честь или собственность одного из членов союза рассматривалось как обида всему союзу. Даже тогда, когда член братства совершал преступление, наказать его можно было только по решению или с согласия братства. Браки внутри присяжных братств были запрещены, и нарушение экзогамии строго каралось - некогда смертью, а затем изгнанием и штрафом.

Организованные таким образом и связанные между собой в крупные союзы присяжные братства были грозной силой, противостоящей феодальной верхушке общества. После безуспешной борьбы с братствами адыгское дворянство кончило тем, что само вошло в их состав. Вместе с крестьянскими верхами оно образовывало их социальную элиту, но было вынуждено считаться с условиями присяжных союзов. О времени возникновения присяжных братств сведения отсутствуют. Надо лишь возразить против попытки В.К. Гарданова возвести вслед за М.М. Ковалевским присяжные братства к архаической фра- триалыюй организации. У Л.Л. Штедера есть упоминание об осетинских союзах, заключавшихся в священных для осетин местах. Известно было коллективное побратимство и в Дагестане. У кумыков, например, примирение кровников сопровождалось установлением отношений квазиродства между двумя фамилиями, члены которых отныне называли друг друга «къан къардашлар» - «кровные братья».

С точки зрения общественного воспитания молодых горцев большой интерес вызывают древнейшие органы общественного самоуправления, каковыми были народные собрания и советы старейшин («Хаса» - в Кабарде, «Ныхас», «Беседа» - в Осетии, «Халхъны джыилыуу» - в Балкарии), устраиваемые обычно в центре села или на определенных возвышенных местах.

Как подчеркивает осетинский просветитель Б. А. Калоев, истоки «ныхаса» у алан-осетин уходят в далекую скифо-сарматскую эпоху, и вместе с тем он имеет много сходных черт с подобными социальными институтами ближайших соседей - ингушей, кабардинцев и чеченцев. Так, в нартских сказаниях мы часто встречаем слова «хаса» и «ныхас» и видим, какое значение придавалось нартами этому древнейшему их институту. Проследим это на примере адыгской Хасы. В нартском эпосе адыгов (черкесов) мы читаем, что каждый год нарты собирали большую Хасу. На ней решали важные общественные дела и устраивали состязания в силе, ловкости и храбрости молодых людей. В частности, в сказании о Сосруко мы читаем:

«Собрали Хасу, сильные мчались туда,

И малого мужа, молодого Сосруко,

Нарты пригласили на Хасу,

Сел Сосруко на коня и прибыл на Хасу».

«Ныхас» был важнейшим социальным институтом у северокав- казцев, в особенности в период средневековья. Круг вопросов, обсуждавшихся на «нихасе», был чрезвычайно широк. Можно сказать, что ни одна сторона общинной жизни не прошла мимо «нихаса». На «ныхасе» и народных собраниях решались вопросы конфликтного характера, совершаемые членами общества, избирались судьи, рассматривались уголовные, имущественные и строительные дела. «Ныхас» был местом, где горцы демонстрировали свое красноречие, упражнялись в стрельбе и рубке, сказители рассказывали сказки, легенды, предания. «Ныхас» выполнял и важные воспитательные функции. За драки, оскорбления и кражи с согласия сельского общества он выносил приговор (у осетин «хъоды», бойкот), согласно которому виновники становились изгоями всего общества. Поэтому «Ныхас» и народные собрания в педагогическом плане для молодежи были настоящей школой жизни.

«.. .Шли на Хасе Нартов речи О геройской сече грозной,

О путях непроходимых,

О конях неутомимых,

О набегах знаменитых,

О джигитах непоборных

О могучих, смелых людях, Что за подвиг величавый Песню славы заслужили...».

«В патриархальном ауле, - рассказывал В.Пфаф, - все делается гласно, и эта неограниченная гласность имеет весьма благодетельное влияние на всю нравственную обстановку жизни. Она предупреждает интриги, сплетни, наговоры, потому, что малейшее подозрение в подобных проступках против кого бы то ни было, тотчас заявляется громогласно на «нихасе» и разбирается столь же строго, как всякое судебное дело. И действительно, горцы, сравнивая нравственную обстановку жизни с жизнью более цивилизованных обществ, отдают первой решительное преимущество...».

На основе вышеизложенного мы констатируем следующее. Ход всей социоистории Северо-Кавказского региона убедительно свидетельствует, что культура (как материальная, так и духовная) северокавказских народов являлась квинтэссенцией их огромного опыта. Она складывалась в процессе многовековой деятельности горских этносов и явилась отправным пунктом в дальнейшем становлении и развитии школьного образования и просветительской мысли, которые стали возможны лишь после присоединения Северного Кавказа к России. Таким образом, исследование ретроспекции исторических реалий социокультурного пространства северокавказских пародов XVIII в. позволяет лучше представить концепцию российской государственной политики в области просвещения, рассматриваемую далее.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >