Стереотипы профессионального правосознания и проблемы «обратной связи» правоохранительной системы и общества

Реализация уголовной политики предполагает адекватное отражение социальной реальности в конкретном государстве в конкретный исторический период и в концептуальных ее основах, разрабатываемых учеными и политиками, и в законодательных решениях и в правоприменительной практике. Классическое понимание «обратной связи» государства и общества при реализации уголовной политики сформировалось в советские годы и представлялось авторами так: «Борьба с преступностью требует постоянного учета общественного мнения, оптимального построения законодательства, совершенствования работы правоохранительных органов, повышения правовой культуры граждан. В деятельности правоохранительных органов должна воплощаться сущность права как волевого предписания, как средства надлежащего регулирования поведения членов общества. С другой стороны, они должны быть в состоянии служить средством «обратной связи», определяя, когда изменение социальной реальности настоятельно требует соответствующей перестройки уголовно-правовых предписаний»[1]. Уточнив, что «они» в последнем предложении - это, судя по всему, правоохранительные органы, под сказанным можно подписаться и сегодня, специально отметив следующее:

  • 1. «Обратная связь» в реализации уголовной политики - это неотъемлемая часть ее самой.
  • 2. «Обратная связь» предполагает адекватную оценку отношения общества не только к материальным уголовно-правовым запретам и предписаниям, по и к процедурам, в которых они реализуются.
  • 3. Средством «обратной связи» общества и государства в процессе реализации уголовной политики выступают именно правоохранительные органы, поскольку они первыми и наиболее тесно вступают во взаимодействие с конкретными пострадавшими от преступлений и с лицами, в отношении которых осуществляется уголовное преследование.

В последнем пункте мы сознательно не употребляем принятых в уголовном праве терминов «виновный» или «преступник», поскольку в уголовно-процессуальном смысле такие субъекты правоотношений вообще не существуют. Столь же сознательно здесь не употребляется термин «потерпевший», поскольку, во-первых, его уголовно-правовое значение не совпадает с уголовно-процессуальным[2], а во-вторых, первый контакт правоохранительной системы с лицом, в отношении которого предположительно совершено преступление, не обусловлено наличием у него вообще какого бы то ни было процессуального статуса.

Едва ли есть необходимость дополнительно аргументировать ту идею, что большинство граждан страны, то есть обычные люди, не связанные с правоохранительной и другой юридической деятельностью, оценивают государственную правоохранительную систему не совсем так же, как оценивает себя сама эта система, как ее оценивают ученые и политики. Ни один гражданин, обратившийся в полицию с заявлением о совершении в отношении него преступления, не заинтересуется абстрактным вопросом о том, как распределена компетенция между разными правоохранительными органами, как строится их статистическая отчетность и каких рекордных показателей раскрываемости преступлений конкретные подразделения добились в текущем году и т.д. Конкретного человека будет интересовать конкретный вопрос - когда и как он может получить обратно похищенные у него деньги и как будет наказан тот нехороший человек, который их похитил. Второе, возможно, кого-то будет интересовать в меньшей, а кого-то, возможно, - и в большей степени, но в любом случае нарушенный собственный интерес будет превалировать над любыми другими интересами. О ведомственном интересе заявитель едва ли вообще задумается. Совокупность этих интересов, защищенных либо не защищенных правоохранительной системой государства, определит, в конечном счете, общественное отношение к уголовной политике государства и к ее реализации в стране.

В разных отраслях знания предпринимаются усилия по определению каких-то универсальных критериев «качества жизни», «удобства городов для проживания», «экологической безопасности региона» и т.д. Так, например, одним из универсальных критериев качества жизни в конкретной стране или в регионе может служить средняя продолжительность жизни людей в них: в этом критерии так или иначе отражаются и экономические, и экологические, и медицинские, и криминологические показатели - люди хотят и могут жить долго там, где им жить хорошо. Можно спорить о деталях, но в главном с этим утверждением спорить нельзя.

Определение универсального критерия эффективности реализации уголовной политики - это предмет бесконечных научных дискуссий, в которые мы здесь вникать не планируем. Однако бесспорным представляется то, что такой универсальный критерий формируется и существует в субъективном отношении большинства населения к правоохранительной и судебной системе государства, в уровне доверия к ним. Субъективное отношение большого количества отдельных людей по закону больших чисел превращается в объективный оценочный критерий. И важно даже не то, какие конкретно слова произносятся респондентами в социологических опросах населения по поводу оценки эффективности работы правоохранительных органов и судов. Можно допустить, что и теми и другими люди будут недовольны всегда, как, например, медициной и властью, к которым абстрактные претензии может предъявить любой и всегда, поскольку нет пределов совершенству. Важнее другое - решают ли правоохранительные органы и суды те реальные проблемы, с которыми люди к ним обращаются, получают ли люди, столкнувшиеся с правоохранительной системой, вразумительные объяснения по поводу каждого действия, затрагивающего их интересы, есть ли у людей легальная возможность защитить свои интересы, если они считают эти интересы нарушенными, и получают ли они в этом случае понятные объяснения по поводу принятых в отношении них властных решений. Как бы ни была организована деятельность государственного аппарата по реализации уголовной политики, интересы людей и общества - это главное, ради чего она реализуется.

Специфика профессионального и обыденного правосознания определяет существенную разницу в понимании проблем реализации уголовной политики представителями правоохранительных ведомств и представителями разных слоев населения. Эта разница, в свою очередь, затрудняет «обратную связь» между обществом и государством, что неизбежно отражается па реализации уголовной политики. Правовая действительность вообще и реализация уголовной политики, в частности, отражается в общественном сознании в виде определенного набора стереотипов - неких устойчивых и широко распространенных образов, в которых концентрируются не только признаки самих явлений объективной реальности, но и особенности восприятия этой реальности представителями конкретных больших социальных групп31'. [3]

Профессиональное правосознание формирует специфические стереотипы мышления, отражающие так или иначе правовую реальность и собственную роль в ней разных профессиональных сообществ. В юридической пауке специалистами в разных ее отраслях подчеркивается, что «сообщество юристов - это коллективная точка зрения юристов в отдельном государстве»[4], и «правоприменительная деятельность также по преимуществу осуществляется в групповых формах, а кроме того, любой правоприменитель в своей работе неизбежно учитывает опыт своих коллег и общую направленность правоприменительной политики в соответствующей области»[5]. Понятно, что стереотипы профессионального правосознания в области реализации уголовной политики государства в конкретный исторический период будут отличаться от аналогичных стереотипов массового обыденного правосознания, при этом едва ли они будут существовать независимо друг от друга, поскольку отражают одну и ту же правовую реальность.

Назовем и проанализируем некоторые из стереотипов профессионального правосознания в области реализации уголовной политики, воздержавшись от позитивных и негативных оценок, что, скорее всего, позволит признать, что все эти представления в обществе существуют, что все они имеют право па жизнь, как все они, в равной степени, спорны.

Первые два стереотипа целесообразно рассмотреть в едином контексте: 1) Усиление борьбы с преступностью, принцип «пулевой терпимости» к пей - главный способ повышения эффективности реализации уголовной политики. 2) Тяжесть преступлений оправдывает жестокость в системе наказаний за них, а также различные отступления от обычных требований уголовно-процессуальной формы.

Каждое из названных и иных подобных стереотипных представлений о реализации уголовной политики в государстве имеет специфическую форму выражения па уровне теоретических разработок (ранее отмечались два принципиально противоположных мировоззренческих полюса в понимании назначения уголовного судопроизводства - «правозащитный полюс» и «полюс борьбы»). Каждое из этих представлений первоначально реализуется государственными органами на уровне принятых законов и иных нормативно-правовых предписаний, а затем - в правоприменительной практике. Каждый из этих стереотипов правосознания как-то понимается и принимается населением. В реальной жизни стереотипные представления сосуществуют во взаимодействии и, как правило, не могут быть строго отделены друг от друга. Важно подчеркнуть, что в этих представлениях уголовно-правовые соображения, как правило, неотделимы от уголовно-процессуальных, как уже было показано выше па примере представлений о суде присяжных и о сохранении смертной казни в системе наказаний. Поэтому позволим себе проанализировать их в такой взаимосвязи.

Декларативная привлекательность призыва к усилению борьбы с преступностью вообще и с отдельными видами преступлений, в частности, едва ли вызовет сомнения у представителей какой бы то ни было социальной группы, кроме, пожалуй, профессиональных преступников, не тяготящихся своим ремеслом. В научном сообществе представление о необходимости самых решительных мер в борьбе с преступностью может приобретать, довольно резкие формы. Профессор Э.Ф.Побегайло, например, в 2006 году утверждал, что в УПК 1996 года многие «тупики» были заложены изначально именно потому, что «кодекс был построен па неолиберальной концепции абсолютного приоритета прав личности, потерпевшей в российских условиях полное банкротство»[6]. Это утверждение закономерно гармонирует с его же критикой уголовно-процессуального законодательства: «Англо- американская доктрина уголовного судопроизводства, некритически воспринятая разработчиками проекта УПК, снимает вообще постановку вопроса о возможности установления истины в ходе производства по уголовным делам»[7]. Не станем в данном случае углубляться в дискуссию по поводу нормативного и правоприменительного воплощения «вопроса о возможности установления истины в ходе производства по уголовным делам», поскольку этому можно посвятить отдельную книгу. Здесь лишь считаем необходимым отметить, что заявить об установлении истины па уровне декларации или даже нормы-принципа - это отнюдь не то же самое, что обеспечить ее реальное установление с помощью надежных доказательственных процедур и, тем более, - с помощью добросовестной работы каждого правоприменителя. Это не то же самое, что гарантировать, ориентацию каждого правоприменителя именно на истину, а не на свои «палочные» отчетные показатели, указания начальства или на еще более «приземленные» личные потребности. Поддерживать идею сохранения истины в качестве цели доказывания по уголовным делам, чем последовательно занимался и автор этих строк , - это вовсе не то же самое, что поддерживать институт «возвращения дела судом па доследование» или отказ от пределов судебного разбирательства в пользу возможности отягчения обвинения в рамках судебного разбирательства. Под видом высокой идеи «истины», на наш взгляд, в современный российский уголовный процесс вводятся нормы, нацеленные вовсе не на «коренное начало прав- ды», о котором когда-то писали наши великие предки , а на решение сугубо прагматических ведомственных задач: иметь возможность с помощью суда па любом этапе движения дела исправлять результаты плохой работы органов расследования. И высокие идеи тут не причем. Тем не менее, на уровне обыденного правосознания создается иллюзия споров между сторонниками истины в правосудии, то есть правды в нем, и противниками истины, то есть теми, кто эту правду хочет скрыть. Правду же от правосудия, по нормальному разумению, стремятся скрыть только преступники.

В приведенном высказывании профессора Э.Ф. Побегайло обратим внимание на еще одну деталь: все плохое, то есть излишне либеральное, по его мнению, привнесено в наше законодательство в подражание Западу. Этот мотив довольно часто используется некоторыми теоретиками уголовного права и процесса как обоснование необходимости ужесточения борьбы с преступностью и сокращения процессуальных гарантий прав и свобод участников судопроизводства, поскольку в России западные либеральные идеи не приживаются.

Любопытно, что в обоснование необходимости ужесточения борьбы с преступностью в литературе тоже нередко апеллируют к опыту западных государств, которые, по мнению многих авторов, во- первых, не так^ж безоглядно либеральны на уровне законов и судебной практики , а во-вторых, проявляют немалую решительность при введении чрезвычайных антикриминальных мер, например, после тер- [8] [9] [10]

рористических атак па США 11 сентября 2001 года[11]. Иногда авторы ссылаются на «принцип нулевой терпимости» к преступности, который обычно связывают с именем Рудольфа Джулиаии - мэра Ныо-Йорка второй половины 1990-х годов[12], который за несколько месяцев существенно снизил уровень преступности в самом криминальном городе мира с помощью своей знаменитой программы CompStat, изучавшейся впоследствии в полицейских академиях многих государств. Сторонники звучно названной «нулевой терпимости» закономерно находятся не только среди ученых, представителей уголовно-правовой и уголовно- процессуальной науки, но и во всех слоях общества. Это и не удивительно: кому же хочется жить в государстве, терпимом к преступности? И вновь создается иллюзия, что кто-то, кто выступает против того, что па весь мир названо «нулевой терпимостью» к преступлениям, сам становится на защиту преступности и преступников.

Рискуя быть именно в этом и обвиненными, все же еще раз обратим внимание на то, что современная российская интерпретация «принципа нулевой терпимости» предполагает довольно смелое деление общества на «они» и «мы». «Они» - это преступники, «мы» - это законопослушные граждане. Однако для установления того, кто есть кто, требуется пройти непростой путь, результатом которого станет не вызывающая сомнений констатация факта совершения преступления конкретным лицом и убедительное, доступное пониманию каждого разумного и здравомыслящего человека, обоснование того, что именно этот человек совершил именно это преступление. Вот на этом-то пути и возникает главная проблема: все ли дозволено по отношению к «ним», если еще не доказано, что они это «они»? На этом же пути возникает еще одна не менее важная проблема: если «все дозволено», то не появятся ли новые «они» из числа тех, кто сегодня представляет власть и закон, то есть из тех, кто априори отнесен к числу «нас». Российский опыт сталинских репрессий многократно, если не сказать массово, продемонстрировал реальность таких «человеческих перевоплощений», да и современная правоприменительная практика изобилует такими примерами.

Таким образом, декларативная привлекательность некоторых стереотипов при чуть более детальном анализе исчезает, и возникает потребность в изучении существа. При таком изучении выясняется, что программа CompStat Р. Джулиани в Ныо-Йорке предполагала выведение в самые криминальные кварталы города беспрецедентного количества полицейских в штатском и внедрение в преступные группировки большого количества полицейских под прикрытием. Эти сугубо полицейские (по нашей терминологии «оперативно-розыскные») мероприятия не влекли за собой практически никакого упрощения процедур уголовного судопроизводства. Активно использовались и «сделки с правосудием» («соглашения об иммунитете»), и «государственная программа защиты свидетелей», и «сделки о признании», и суд присяжных. Последний, к слову, действовал в привычном для США и штата Ныо-Йорк режиме - обвиняемый в совершении преступления, за которое могло быть назначено более одного года лишения свободы, вправе был требовать суда присяжных, и государство не могло ему в этом отказать. Надо заметить, что и смертная казнь в Ныо-Йорке во второй половине 1990-х применялась не чаще, чем обычно. Политическая воля и организационные усилия государства направлялись не на упрощение жизни полицейским, сотрудникам ФБР или прокурорам, не на сокращение гарантий основных прав и свобод, а на повышение качества самой правоохранительной деятельности. Едва ли кто-то будет возражать против таких чрезвычайных мер подобно тому, как авиапассажиры любых рейсов в США после 11 сентября 2001 года или в Израиле любого периода его истории безропотно позволяли и позволяют себя проверять и обыскивать, в том числе, с помощью служебных собак и разных технических устройств, понимая, что террористическая угроза реальна и, в случае чего, никого не минует.

В современной России любые антикриминальные кампании, против которых самих по себе никто бы и не подумал бы возражать, почему-то всегда сопровождаются ограничениями процессуальных гарантий и расширением властных полномочий представителей правоохранительных ведомств и силовых структур, а иногда даже и начинаются именно с этого.

В этом контексте небезынтересно проследить динамику изменения редакции п.2 ч.2 ст.30 УПК, определяющей компетенцию суда с участием присяжных заседателей. В первоначальной редакции от 18 декабря 2001 года возможность рассмотрения уголовного дела судом с участием присяжных заседателей была, как известно, предусмотрена для всех дел, подсудных суду субъекта Российской Федерации. Наиболее крупные изъятия из этой компетенции были произведены дважды - 30 декабря 2008 года и 28 декабря 2013 года. Первые изменения совпали с общенациональной кампанией усиления борьбы с терроризмом (2008 год), вторые - с такой же кампанией усиления борьбы с педофилией (2013 год), то есть - с сексуальными посягательствами в отношении несовершеннолетних и малолетних. Едва ли найдется хоть кто- нибудь, кто возразил бы против необходимости повышенной защиты населения от терроризма или детей от преступлений против их половой неприкосновенности. Аргументов, которыми можно было бы подтвердить такие возражения, просто не существует. Однако причем тут суд присяжных и его компетенция?

История России XIX столетия знает случаи изъятия из компетенции суда присяжных политических преступлений, что имело простое объяснение: присяжные могли не понимать истинной природы таких преступлений, поскольку они направлены не против общечеловеческих ценностей, а против власти отдельных социальных слоев. Терроризм и педофилия - дело иное: эти преступления имеют выраженную общесоциальную составляющую, вполне понятную любому разумному человеку. Едва ли законодатели, исключая возможность обращения к суду присяжных по делам о преступлениях террористической направленности или о сексуальных посягательствах на детей, предположили массовые необоснованные оправдания присяжными террористов и педофилов по причине иррационального сочувствия к ним. Думается, дело совсем в другом. Современная практика российского суда присяжных, изученная не только по материалам уголовных дел, но и с помощью социологических исследований в разных соци-

322 х

альных группах , показывает, что главное «неудобство» суда присяжных для государственных чиновников от юриспруденции состоит в том, что присяжные иногда не признают доказанным то, что объективно доказанным не является, но кажется таковым самим этим чиновникам. Профессиональные судьи «скрепя сердце» бесконечно «входят в положение» следователей, «заваленных» большим количеством дел, а потому якобы лишенных возможности качественно работать со всеми доказательствами, прокуроров, которые получают уголовные дела от не очень квалифицированных следователей, по реально не имеют полномочий для повышения качества расследования и т.п. Профессиональные судьи знают, какой неприятный общественный резонанс приобретает любой оправдательный приговор и как долго он потом обсуждается не только в правоохранительных ведомствах, но и в самом судейском сообществе. Присяжные всего этого понимать не хотят, они оценивают позиции обвинения и защиты по принципу «верю» или «не [13]

верю». И вот здесь возникает еще одна гипотеза: возможно, из компетенции суда присяжных изымаются именно те уголовные дела, доказывание по которым представляют особую сложность, то есть - те, по которым виновность обвиняемого может вызывать разумные сомнения именно в силу недостаточной доказанности обвинения? В описанной форме проявляется еще один стереотип профессионального правосознания - правосудие - это дело уполномоченных субъектов, имеющих высшее юридическое образование и состоящее на определенных государственных должностях. Этот стереотип широко распространен в современной российской реальности, его влияние испытывают на себе многие законодательные решения и теоретические дискуссии. Между тем правосудие - это сфера общественного интереса, а не простая чиновничья служба, и оно имеет смысл лишь постольку, поскольку оно понятно любому разумному и здравомыслящему человеку[14].

Государственный подход к проблемам реализации уголовной политики, как правило, основан па двух следующих стереотипах профессионального правосознания:

1) Для повышения эффективности отдельных направлении уголовной политики необходимо создать специальные законы, касающиеся именно этих направлений. 2) Необходимо создать специальные подразделения или целые государственные органы, ответственные за реализацию уголовной политики на определенных направлениях.

В 1990-е годы, когда стихийное предпринимательство и столь же стихийный рынок породили массовое распространение рэкета среди криминального элемента разного уровня организованности, было популярным с разных общественных трибун говорить о якобы имеющейся законодательной проблеме: отсутствии в уголовном законе легального определения понятия «рэкет» и особой регламентации уголовной ответственности за него. В паше время периодически говорят о необходимости специального уголовно-правового определения «рейдерства». Ни то, ни другое, к счастью, не повлекло этого сомнительного с точки зрения реальной пользы обновления уголовно-правовой терминологии. Сложившихся представлений о вымогательстве и других корыстно-насильственных преступлениях оказалось достаточно для определения уголовной ответственности за деяния, которые, по сути, имели только видимость новых.

С начала 2000-х особое внимание научной общественности привлекли идеи антикоррупционной политики. Отношение к коррупции как к «агрессивной, тотальной среде, глобальной системе вредоносных явлений на стадии демократизации общества»[15] [16] [17] разделялось и разделяется во всех слоях общества и вполне согласуется с реальным жизненным опытом многих граждан современной России. Никому не придет в голову возразить и против того, что «демократия же, в свою очередь, предполагает принятие целой системы мер, направленных на противодействие коррупции» . И логическим продолжением этих двух идей авторы видят некое «антикоррупционное законодательство» и специальный «антикоррупционный государственный орган по вопросам элитарной (политической) коррупции», а также «процессуальный порядок инициирования и рассмотрения коррупционных дел на гласной и негласной основе»32 . Сказанное вновь ориентирует па признание недостаточными имеющихся законодательных актов, государственных органов и процедур. При этом Н.А.Лопашенко, будучи специалистом в области уголовного права и криминологии, правильно, на наш взгляд, утверждает, что «основным уголовно-правовым направлением противодействия коррупции следует считать не несовершенство уголовного закона, а воспитание воли, желания и умения правоохранительных и судебных органов его реально и эффективно применять»[18].

По поводу создания разного рода специализированных антикоррупционных органов и особых антикоррупционных процедур приведем только два примера из современной российской действительности, связанных с реализацией антикоррупционной политики.

Первый пример - нашумевшее «дело генерала Сугробова», расследование по которому проводилось Следственным комитетом России[19]. Под этим названием объединено несколько объемных уголовных дел в отношении бывшего руководителя Главного управления экономической безопасности и противодействия коррупции МВД РФ генерала полиции Дениса Сугробова, его заместителя генерала полиции Бориса Колесникова и других сотрудников названного антикоррупционного ведомства. Обвиняемые по этому делу, часть которых уже осуждена, привлечены к уголовной ответственности за несколько связанных между собою эпизодов провокации взятки в отношении разных должностных лиц, в том числе - генерала ФСБ Игоря Демина. Деятельность такого рода была систематической, и по объяснениям главных обвиняемых, не признавших себя виновными, являлась обычной служебной деятельностью по выявлению фактов коррупционного поведения разных чиновников. Колесников, как известно, во время следствия покончил с собой, выбросившись из окна здания Следственного комитета РФ в Москве, на Техническом переулке.

Второй пример - абсолютно «земной», из ежегодного (за 2010 год) доклада Уполномоченного по правам человека в Самарской области, советником которого автор был в 2007-2014 г.г. Обычная жительница города Самары, пожилая женщина изложила в своей жалобе довольно странную «антикоррупционную» историю . В марте 2008 г. она вместе с другой своей сотрудницей была привлечена к участию в оперативном эксперименте, который проводился ОБЭП Кировского РУВД г.Самары с целью задержания с поличным местного чиновника органов образования, способного влиять на заключение контрактов с руководителями детских дошкольных учреждений, при получении взятки.

Мероприятие прошло успешно, взяткополучатель был выявлен, уголовное дело по этому и еще по нескольким эпизодам получения взятки было возбуждено, а руководитель правоохранительного органа, проводившего оперативный эксперимент, в газетном интервью (вырезка прилагалась к обращению Б.) рассказал об очередном достижении в борьбе с коррупцией с точным указанием фамилии изобличенного чиновника и его должности и даты проведения эксперимента. Однако далее события развивались по совершенно неожиданному сценарию. Суд оправдал «взяточника» по всем вменяемым эпизодам преступлений, а на основе сведений, содержащихся в приговоре, по инициативе прокуратуры Кировского района г. Самары 28 марта 2010 г. следователем Кировского МСО СКП было возбуждено уголовное дело в отношении самой гражданки Б. по призна- [20]

кам провокации взятки (ст.304 УК) и заведомо ложного доноса (ст.306 УК), а 26 мая 2010 г. Б. была привлечена по этому делу в качестве обвиняемой. С этого момента гражданка Б. превращается из «лица, оказывающего содействие правоохранительным органам в реализации антикоррупционной программы» (об успешности которой, напомним, чиновник уже отчитался в прессе), в «лицо, подвергающееся уголовному преследованию» именно за такое содействие. Важно в этой истории то, что правоохранительные органы полностью потеряли интерес к гражданке Б., столь живо проявленный 2 года назад в период подготовки и проведения оперативного эксперимента. Сама же эта женщина несколько лет была вынуждена ходить по разным государственным и общественным инстанциям, разглашая «секретную» информацию о «негласном» антикоррупционном мероприятии с ее участием, не стесняясь в оценках действий тех, кто ее пригласил к «сотрудничеству».

К сожалению, такие примеры не единичны, как не единичны примеры получения взяток руководителями самих антикоррупционных ведомств, что является вовсе не специфическим российским явлением, а вполне интернациональным. Осмелимся предположить, что специальное антикоррупционное ведомство, будучи созданным для реализации благой уголовно- политической идеи, со временем неизбежно превращается в обычную чиновничью структуру, озабоченную отчетными статистическими показателями, и при этом - близкими к тому социальному злу, с которым они призваны бороться. Сочетание двух этих факторов само по себе способствует перерождению практически любого специализированного ведомства в стране с неразвитыми системами обычного, то есть никакого не специализированного, правосудия и нормальных институтов гражданского общества. Отсюда вывод - пи специальные законы, пи специальные ведомства не являются, па наш взгляд, обязательной составляющей успешной реализации уголовной политики, но при этом - и то и другое требует финансовых и организационных затрат, и то и другое способно создать иллюзию временного успеха в противодействии преступности.

Подводя итог всему сказанному в этом параграфе, подчеркнем, что многие стереотипы профессионального правосознания при кажущейся очевидности того, что они провозглашают, - это не более чем лозунги, которые способны создать ложное представление о действительности, а потому - нуждаются в постоянном сопоставлении с ней самой.

  • [1] Основания уголовно-правового запрета... С.9.
  • [2] Подробнее об этом см.: Кленова Т.В., Тарасов А.А. Обеспечение и защита правчеловека в уголовном праве и процессе // Программы клинического юридическогообучения: Учебно-методическое пособие. Выпуск 2. Работа по уголовному делу /Иод ред. М.В.Не.мытиной, А.А.Тарасова. Саратов: Научная книга, 2005.
  • [3] Само слово «стереотип» происходит от двух греческих корней - «твердый, объемный» и «отпечаток», и первоначально использовалось в типографском деле дляобозначения монолитной печатной формы.
  • [4] Барак Аарон. Судейское усмотрение. Перевод с английского. М.: ИздательствоНорма, 1999. С. 17.
  • [5] 3,4 Ветютнев Ю.Ю. Указ. соч. С.85.
  • [6] Алексеев А.И., Овчинский В.С., Побегайло Э.Ф. Российская уголовная политика: преодоление кризиса. М.: Норма, 2006. С. 17.
  • [7] Алексеев А.И., Овчинский В.С., Побегайло Э.Ф. Указ. соч. С.25.
  • [8] Тарасов А.А. Еще раз об истине в уголовном судопроизводстве // Новый уголовно-процессуальный кодекс России в действии: Материалы круглого стола, 13ноября 2003 г. Москва / Отв.ред. И.Ф.Демидов. - М.: ТК Велби, Изд-во Проспект,2004. С.71-78; Тарасов А.А. Предисловие // Уголовно-процессуальное право. Актуальные проблемы теории и практики: учебник для магистров / Под ред. В.А. Лазаревой, А.А. Тарасова. М.: Изд-во Юрайт, 2012. С.13-14.
  • [9] ?1Х Баршев Я.И. Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству. М.: «ЛексЭст», 2001. С.42.
  • [10] Бойков А.Д. Третья власть в России. Книга вторая - продолжение реформ. М.:Юрлитинформ, 2002. С.43-45.
  • [11] Алексеев А.И., Овчинский В.С., Побегайло Э.Ф. Указ. соч. С.81.
  • [12] Там же. С.88.
  • [13] Тарасов А.А., Рахметуллина О.Р. Суд присяжных и проблемы народного участия в правосудии: монография. М.: Издательство «Русайнс», 2015. 220 с.
  • [14] Подробную аргументацию этого тезиса см., например: Тарасов А.А., Рахметул-лина О.Р. Суд присяжных ... С. 12-16.
  • [15] Малько А.В., Петров М.П. Содержание категории «коррупция» в механизмеантикоррупционной политики // Антикоррупционная политика в современной России / Под ред. А.В.Малько. Саратов: Изд-во ГОУ ВПО «Саратовская государственная академия нрава», 2006. С. 15.
  • [16] Малько А.В., Петров М.П. Указ. соч. С. 15.
  • [17] Там же. С.27.
  • [18] Лопашенко Н.А. Коррупция: методология исследования как научная основаантикоррупционной политики Антикоррупционная политика в современной России / Под ред. А.В.Малько. Саратов: Изд-во ГОУ ВПО «Саратовская государственная академия права», 2006. С.71. 32х Официальный сайт Следственного комитета РФ [Электронный ресурс]. URL:http://sledcom.ru/press/interview/item/887832;
  • [19] http://www.rg.ni/2014/l l/20/rassledovanie.html (дата обращения: 18.09.2015 г.)
  • [20] Жалоба Б. Уполномоченному по правам человека в Самарской области. Вх..№Кол/725-10 от 28.07.2010 г. // Архив Аппарата Уполномоченного по правамчеловека в Самарской области.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >