«Обратная связь» между государством и обществом как основа реализации уголовной политики

Отражение проблем реализации уголовной политики в массовом общественном сознании: историко-культурный аспект

Уголовная политика, как отмечалось, при всем многообразии авторских определений этого сложного явления в самом обобщенном виде представляет собой систему государственных мер

противодействия преступности, борьбы с ней, предупреждения криминализации общества на разных исторических этапах его развития. В этой системе мер принято выделять особую уголовно- процессуальную политику, а также уголовно-исполнительную, или пенитенциарную, политику, которые будучи относительно

обособленными, основаны па политике уголовной, ею обусловлены и, в значительной степени, обеспечивают её реализацию. Все названные элементы реализации уголовной политики всегда были объектом пристального внимания общества, причем далеко не только в относительно узкой прослойке юристов-профессионалов.

Великие реформы Императора Александра II, начавшиеся отменой крепостного права в 1861 году, не только переломили всю российскую историю на «до» и «после». Они стали катализатором глубокого ментального перелома в сознании большинства жителей Российской Империи и русской диаспоры за её пределами. Когда-то Н.В.Гоголь, не доживший до отмены крепостного права, иронично описывал разные типы крепостников в «Мёртвых душах» (1842 год), а также их проворовавшихся приказчиков в «Старосветских помещиках» (1837 год) и показывал, как пережившая свой век социальная группа наследственных помещиков сама создала почву для формирования повой российской буржуазии, изначально не менее вороватой, чем оборотистой, в решении деловых вопросов. Зато после 1861 года М.Е.Салтыков- Щедрип в «Дневнике провинциала в Петербурге» (1872 год) столь же иронично описывает класс бывших крепостников, оказавшихся абсолютно беспомощным в новых экономических условиях и бездарно проматывающих свои родовые состояния, и народившийся класс «новых буржуа», активно реализовавших свой криминальный опыт па ниве предпринимательства и в чиновничьей службе. 70-е годы России

XIX века, по описанию М.Е.Салтыкова-Щедрина, характеризовались многими специфическими явлениями периода глобальных социально- экономических реформ. Здесь и получение государственного финансирования на строительство железной дороги в тундре без реального намерения её строить, и министр Бубновин (от каторжного знака «бубнового туза»), и казнокрад-военный чиновник «по провиантскому ведомству» на рауте у отставного генерала Проходимцева, и многое другое, «до боли знакомое» нам по 1990-м годам, да и настоящему времени. Примечательно, что в официальных документах, властных решениях и фактических событиях всех реформ второй половины XIX века представители разных слоёв российского населения находили всё, что хотели найти сообразно собственным ментальным потребностям. Кто-то - избыточный политический радикализм, кто-то - половинчатость и непоследовательность, кто-то - предмет для настоящей патриотической гордости, кто-то - посягательство на «исконные устои», кто-то - открытый путь к настоящей свободе, а кто-то - возможность «ловить рыбу в мутной воде» всеобщей неразберихи «переходного периода». И все были, по-своему, правы в оценках, и все давали повод тогда, как дают повод и сейчас, для утверждения, что реформы Александра II были масштабным явлением национальной культуры, значение которого невозможно переоценить. Сопровождавшие реформы документы - Манифесты, Уложения, Уставы, обоснования и пояснительные записки к любым законам, инструкции и наставления чиновникам - были, к тому же, настоящими литературными произведениями, широко обсуждавшимися в обществе и воплотившими в себе интеллектуальный и нравственный потенциал нескольких поколений профессионалов в разных областях знания.

Статус суда и судей, всех других участников судопроизводства, а также и все процедуры производства по всем судебным делам определялись в эпоху судебной реформы XIX века несколькими документами, главные из которых - подписанные Александром II одновременно 20 ноября 1864 года - Учреждением судебных установлений и Уставами, соответственно, уголовного и гражданского судопроизводства[1]. Все эти документы достаточно компактны и притом весьма ёмки по содержанию: достаточно сказать, что в Учреждениях судебных установлений нашлось место всем судьям, включая мировых, всей судебной системе и присяжным заседателям, а также судебным следователям, прокурорам, судебным приставам, присяжным поверенным и нотариусам. Сегодня не может не вызывать удивления и восхищения тот факт, что заложенные в основу судебной реформы генеральные идеи выдержаны во внутренне непротиворечивом комплексе во всех её документах, что подчеркивает концептуальную целостность самой реформы и законодательных актов, в которых она отразилась. Важно, что за последующие 50 лет в Устав уголовного судопроизводства, например, было внесено не более двух десятков поправок. На этом фоне очевидно, что современная российская судебная реформа на рубеже XX и XXI столетий не отличается ни концептуальной целостностью, ни сколько-нибудь похожей законодательной стабильностью.

Судебная власть в России второй половины XIX века только- только зарождалась в условиях абсолютизма, и само упоминание о независимости какого-то государственного служащего казалось невозможным. Тем не менее именно независимость судей была ключевым звеном той судебной реформы и главным её достижением, подобно тому, как отмена крепостного права была основой всех социальных преобразований того времени. Царский манифест об отмене крепостного права, подписанный тремя годами ранее - 19 февраля (3 марта) 1861 года, вошёл в историю под весьма специфическим, характерным для российского самодержавного строя полным наименованием - «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей». Личная свобода человека, считавшаяся в тогдашней Европе естественной и неотчуждаемой, данной каждому от рождения, в России «всемилостивейше даровалась» монархом. В Северной Америке именно в 1861 году начинается гражданская война между Севером и Югом, повлекшая отмену рабовладения в отношении завезенных из Африки чернокожих жителей континента. В России то же самое будет сделано самим Императором путём «всемилостивейше- го дарования» личной свободы значительной части населения собственной страны. Вооружённые силы северян, победивших в американской гражданской войне, возглавил 16-й президент США, известный до этого адвокат из Иллинойса Авраам Линкольн. В России в это время адвокатуры ещё нет как социального института, который юридически появится только в ноябре 1864 года. Представить же, что адвокат возглавит российское государство во второй половине XIX века, невозможно, как, впрочем, непросто это представить и па более поздних исторических этапах, если не считать крайне неудачный и непродолжительный опыт адвоката А.Ф.Керенского, возглавлявшего временное правительство в июле-октябре 1917 года.

По большому счёту, все демократические свободы, идеалами которых освещена судебная реформа 1960-х годов, в том числе и судейская независимость, ставшая её главным достижением, были тоже «всемилостивейшее дарованы» сверху, по царскому повелению, что, несомненно, налагало на неё весьма заметный отпечаток. Однако новая российская судебная власть обретала независимость в контрасте с предельно бюрократизированной, погрязшей в волоките, кумовстве и взяточничестве власти административной и довольно скоро стала объектом и беспрецедентного общественного внимания, и очевидных симпатий в разных слоях общества внутри России и за её пределами.

Наиболее известные романы Ф.М.Достоевского были написаны в годы судебной реформы, и, хотя автор не был юристом, эти события представлены в его произведениях достаточно акцентировано. Князь Мышкин («Идиот», 1868 год) в первых мимолётных беседах в доме генерала Епанчина о жизни за границей, упоминает, что там много хорошего говорят о российских судах и при этом очень эмоционально, с горечью описывает переживания осужденного к смертной казни. Следственный пристав Порфирий Петрович («Преступление и наказание», 1866 год), показанный автором как образец профессионала-аналитика, во время событий, описанных в романе, готовится стать судебным следователем, то есть поменять полицейский мундир па униформу чиновника по судебному ведомству. В «Братьях Карамазовых» (1880 год) процесс по делу Дмитрия показан в мельчайших процедурных деталях, как на предварительном следствии, так и в суде с участием присяжных заседателей. Притом, что детективные сюжеты всегда составляли и составляют едва ли не самую весомую часть мировой литературы во всех странах, проникновение в судоустройствениые и процедурные тонкости - это особый показатель общественного интереса к конкретным событиям судебной реформы в Российской Империи. Сам Ф.М.Достоевский, повторимся, юристом не был, по в его произведениях, в отличие от многих современных книг и фильмов, процедурные моменты обозначены в точном соответствии с требованиями Устава уголовного судопроизводства. Взаимодействие полиции, судебного следователя и прокурора и проведение следственных действий перед арестом Дмитрия Карамазова в Мокром описаны автором довольно подробно, и важно то, что фактические детали событий, имевшие для сюжета, попятно, гораздо большее значение, чем процедурные, безукоризненно укладываются в процессуальные формы взаимоотношений всех названных субъектов, определенные статьями 283, 289, 296 и др. Устава. Ф.М.Достоевкий точно расставляет акценты и в социальном статусе своих героев: молодой судебный следователь Нелюдов и опытный товарищ прокурора Ипполит Кириллович - это люди образованные и с гражданской позицией, а исправник - это исполнительный полицейский служака, честный, решительный и грубоватый, каким он, по обыденному представлению, и должен быть. Автор избегает «лубочной картинности» в описании происходящего и тем создаёт «эффект присутствия» даже у нашего современника. Судебное разбирательство описано почти с протокольной подробностью: каждый из участников процесса выполняет собственную процессуальную функцию, притом, что суд для героев Достоевского - это не только олицетворение общественных представлений о справедливости, но и место общественных собраний, трибуна для выражения своей гражданской позиции. Экзальтированная мадам Хохлакова, собираясь на суд для дачи свидетельских показаний, готовится «уж так выступить!», будто судебное заседание - это её «звездный час» и возможность на публике высказать всё, что занимало её воспалённое сознание всю предыдущую жизнь. Герои Достоевского, в большинстве своём, эксцентричны и перенасыщены психологической энергией, но описание процедур производства по уголовному делу от этого не страдает. Автору, имевшему собственный опыт осуждения и каторги, удаётся показать профессиональную юриспруденцию именно как профессиональную. Даже назвав адвоката Фетюковича «прелюбодеем мысли», Ф.М.Достоевский не грешит против истины, а лишь довольно точно отражает отношение значительной части населения образованной России второй половины XIX века к только ещё нарождавшемуся адвокатскому сословию. Неоднозначность отношения общества к адвокатуре и адвокатам вообще и в период реформ особенно, отмечается и в современной специальной литературе[2]. Но Ф.М.Достоевский без претензий па юридический профессионализм, закладывает в защитительную речь Фетюковича то, что в современной научной литературе называется «альтернативой»[3] - равное допущение взаимоисключающих тезисов о виновности и невиновности подсудимого, а точнее - о том, что вина Дмитрия в смерти отца не доказана, и о том, что такого отца, как Фёдор Павлович Карамазов, не грех было бы и убить.

Присяжные, напомним, осудили Дмитрия Карамазова, объективно невиновного в смерти отца, но справедливость суда как социального института вообще, и суда присяжных, в частности, под сомнение Достоевским не ставится. Не ставится автором под сомнение и независимость российского суда второй половины XIX века. Здесь важно заметить, что в отличие от всех современных процессуальных кодексов, в которых независимость судей возведена в ранг особого принципа соответственно каждого из видов судебного процесса, в Уставе уголовного судопроизводства какая-либо специальная норма, посвящённая независимости судей, отсутствовала. И это притом, что на судыо при производстве по уголовным делам возлагалась ответственность за принятие властного решения в некоторых случаях с гораздо большей, чем ныне, свободой усмотрения. Так, например, в статье 12 Устава допускалось применение материального уголовного закона по аналогии («на общем смысле законов», «коими судимое деяние воспрещается»), которая сейчас, как известно, не допускается. В статье 13 Устава судье «воспрещалось останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности или противоречия» этих законов под страхом уголовной ответственности «за противозаконное бездействие власти». В статье 239 Устава содержалось правило о разрешении судом сомнений о подведомственности дела «правительственным или судебным установлениям», что также требовало исключительной ответственности судьи за принимаемое решение и за его независимость от исполнительной власти.

Не находим специальной нормы о независимости судей и в статьях Учреждения судебных установлений, которые определяли статус судей, порядок замещения ими должностей, получение денежного, квартирного содержания и многое другое, что сегодня принято называть гарантиями независимости судей. При этом в статье 225 Учреждения сказано, что каждый, назначенный впервые па должность судьи приводится к присяге «духовным лицом своего вероисповедания», а в специальном Приложении II приводился текст такой присяги, сориентированный на христианское вероисповедание. В этом тексте наряду с клятвой хранить верность Его Императорскому Величеству («по указу» которого, к слову, выносились приговоры той поры, в отличие от нашего «Именем Российской Федерации») содержалось обещание «творить суд по чистой совести безо всякого в чыо-либо пользу лицеприятия и поступать во всём соответственно званию, мною принимаемому». Судья, поступающий на должность, обещал помнить, что он во всём должен будет дать ответ «пред законом и пред богом на страшном суде его». Сказанное позволяет считать, что независимость судей воспринималась авторами Уставов как свойство, имманентное самому высокому званию судьи, не нуждающееся ни в каких дополнительных процедурных, а тем более - в каких-то особых канцелярских «подпорках»: либо ты судья и ты независим, либо ты просто не судья. Присягая на верность Императору, судья, тем не менее, обращается к высшей силе - к Богу, перед которым он и даст ответ, в первую очередь. Лгать в присутствии священнослужителя, как, впрочем, и забывать о данном перед Богом обещании, было не принято. Такое отношение к вере было неотъемлемой частью менталитета представителей всех российских конфессий.

О религиозных мотивах в документах судебной реформы XIX века есть смысл сказать отдельно. Деление населения на православных и «иноверцев» было достаточно распространено в официальных документах того времени, и более характерно, чем например, деление по национальному признаку или даже по признаку гражданства или подданства. Именно этим, в значительной степени, определяется то, что присяга, которую давали не только судьи, но и присяжные заседатели, и свидетели, содержала слова, не совместимые с мусульманским, иудейским или любым другим не христианским вероисповеданием. Однако и это обстоятельство было учтено в Уставах. Так, для случая с присяжными заседателями в ст.666 Устава уголовного судопроизводства было предусмотрено: «Священник по внушении заседателям святости присяги читает перед ними следующее клятвенное обещание: “Обещаюсь и клянусь всемогущим богом перед святым его евангелием и животворящим крестом господним в том, что по делу, по которому я избран присяжным заседателем, приложу всю силу разумения моего к тщательному рассмотрению как обстоятельств, уличающих подсудимого, так и обстоятельств, его оправдывающих и подам решительный голос согласно с тем, что увижу и услышу на суде по сущей правде и убеждению моей совести, не оправдывая виновного, памятуя, что я во всём этом должен дать ответ пред законом и пред богом на страшном суде его. В удостоверение сего целую слова и крест спасителя моего. Аминь”. Каждый присягающий, прикладываясь к кресту и евангелию, произносит вслух “клянусь”». Понятно, что мусульманин или иудей такую присягу дать не могли, а если бы и дали, то едва ли считали бы себя обязанными ей следовать. При этом сама сущность суда присяжных предполагает возможно более широкое народное представительство в отбираемой для рассмотрения конкретного дела коллегии присяжных, и конфессиональная множественность населения России не должна была такому представительству препятствовать. Именно поэтому в Уставе содержались следующие три статьи, которые для достоверности тоже приведём полностью. «667. Заседатели неправославного вероисповедания приводятся к присяге согласно с догматами и обрядами их веры духовным лицом их вероисповедания. 668. Когда в месте заседания не окажется духовного лица того иноверного исповедания, к коему принадлежит кто-либо из заседателей, то он приводится к присяге председателем суда. 669. От лиц, принадлежащих к вероучениям, не приемлющим присяги, отбирается только торжественное обещание, соответствующее присяге». Последнее, надо полагать, распространялось и на атеистов, количество которых по мере развития российского общества в духе общемировых тенденций того времени неуклонно росло.

Как было в реальной жизни, сейчас судить трудно, но по отражению в письменных официальных документах, по дошедшим до нас воспоминаниям современников, представляющих самые разные слои населения и политические убеждения, независимый суд, действительно, был независимым, а суд присяжных - действительно народным судом, со всеми плюсами и минусами этой «народности».

Известен разговор А.Ф.Кони с министром юстиции (он же - генерал-прокурор по должности) графом К.И.Паленом накануне процесса по делу Веры Засулич, в котором министр объяснял председательствующему судье, как было бы политически правильно разрешить это дело. Известен и ответ А.Ф.Кони, сказавшего, что вопрос о виновности подсу- “ -г зоз

димои будут решать присяжные, а он не вправе влиять па их решение .

Такова была реакция настоящего судьи на «внепроцессуальное обращение» (это словосочетание использовано в действующей ст.8.1 УПК РФ) очень влиятельного должностного лица. Заметим, что никакие нормативно определенные правила не требовали от судьи именно такого поведения. Здесь важно отметить также, что сам А.Ф.Кони как профессиональный юрист был убежден в виновности Веры Засулич, но он пи разу впоследствии не сделал заявлений о неправильности вердикта присяжных по этому делу, а сам суд присяжных считал лучшим детищем судебной реформы, главным её достижением. Известно сегодня и другое - именно итоги процесса по делу Веры Засулич стоили профессиональной карьеры самому министру юстиции графу К.И.Палену - одному из известнейших и влиятельнейших государственных чиновников в России того времени. До этого процесса военная и гражданская карьера министра юстиции, пришедшего на этот пост с должности псковского губернатора была безукоризненной. К.И.Пален, прямой потомок знаменитого [4]

графа П.А.Палена, организовавшего покушение на Императора Павла I и восхождение на престол Александра I, пользовался личным расположением царя, но и это его не спасло. Дело Веры Засулич послужило причиной длительной опалы и для А.Ф.Кони, ранее очень успешного чиновника органов прокуратуры и суда. Однако, думается, что именно это дело позволило А.Ф.Кони в годы советской власти не только не быть репрессированным или изгнанным из России, как многие его коллеги, по и читать лекционные курсы в Петроградском университете вплоть до своей смерти в 1927 году. И это тоже было частью российской культуры на рубеже XIX и XX веков.

Ответственность судьи, присяжного заседателя и свидетеля перед Богом «на страшном суде его» и соответствующий текст присяги выглядят сегодня несовременным и не согласуется с концепцией светского государства. Время само собой стёрло религиозный пафос с обряда посвящения в судьи, а уж тем более - с процедур придания участникам судебного процесса статуса присяжного заседателя или свидетеля. Текст современной присяги судьи предельно прост и лаконичен, а произносится она под Государственным флагом России и в присутствии собственных коллег-судей. Присяга присяжного заседателя текстуально тоже довольно проста, а отношение людей к исполнению обязанности присяжных воспринимается чаще как обременительная повинность, чем как священный долг. Что касается свидетельского обещания говорить суду правду, только правду и ничего, кроме правды, то оно совсем не так часто воспринимается профессиональными юристами как сколько-нибудь надёжная гарантия получения достоверных свидетельских показаний. И это тоже - часть современной российской культуры.

Обращение к описанным историческим аналогиям сегодня необходимо для того, чтобы подчеркнуть, что социальные процессы, происходящие в правосудии и юриспруденции, формируют не только профессиональную культуру самих юридических сообществ, но и общую культуру населения страны. Отношение народа к системе правосудия прямо зависит от понимания того, что это правосудие в стране вообще есть, что судья - не простой чиновник, что над ним нет начальников, пи вне, пи внутри судебной системы. Действия и решения судьи не могут определяться ни политической, ни ведомственной конъюнктурой, а должны приниматься только на основании закона, в соответствии с совестью самого судьи и общепринятыми универсальными представлениями о добре и зле. Независимый суд и профессиональные судьи - это основа правосудия в любой стране, это основа правовой культуры всей профессиональной юриспруденции, культурное влияние которой распространяется далеко за пределы собственно юридической деятельности.

Сказанное в полной мере относится и к пенитенциарному элементу реализации уголовной политики. Эффективность карательного, исправительного и превентивного воздействия уголовного наказания невозможно оцепить только па основе уголовно-правового анализа его самого или уголовно-процессуального анализа процедур его назначения. После его назначения наказание как бы начинает жить собственной жизнью, порождая новые общественные отношения и создавая проблемы, касающиеся многих людей как внутри пенитенциарной системы, так и вне её.

Пенитенциарная система сама по себе всегда была достаточно закрыта и изолирована от общества, поскольку смысл её существования именно в этом и состоит - изолировать осужденных преступников от общества, поместить их в специальные, ограниченные от внешних социальных контактов условия. Одновременно с осужденными преступниками от внешних контактов изолируется и их собственный микромир, а заодно и микромир тех людей, для которых общение с заключенными стало профессией.

Пенитенциарная система, таким образом, - это не просто место изоляции отверженных, падших, милость к которым призывал когда-то А.С.Пушкин. Это часть самого общества, его специфический срез, отражающий все черты этого общества вне пенитенциарной системы и способный влиять на его жизнь ничуть не меньше, чем, например, политические катаклизмы или войны.

История показывает, что государственная политика в отношении тюрем, лагерей и других элементов пенитенциарной системы прямо зависит от социально-политической жизни вне тюрем и лагерей и направлена на решение отнюдь не только тюремных или лагерных проблем.

Тюрьмы, башни, отдельные охраняемые помещения, подвалы специальные ямы для содержания рабов, военнопленных, нежелательных наследников, заложников и т.д. использовлись всегда, но говорить о лишении свободы как об уголовном наказании можно только с начала Нового Времени, пришедшего на смену Средневековью. Наличие тюрем ещё в Древней Греции и в Древнем Риме подтверждается источниками, из которых можно узнать, что тюрьмы использовались для предварительного заключения до применения настоящего наказа- ния - отравления, распятия на кресте, повешения, растерзания дикими 31,4 Гогель С.К. Курс уголовной политики в связи с уголовной социологией / Сост. и вступ. статья В.С.Овчинского, А.В.Федорова. М.: Инфра-М, 2010. С. 143.

зверями или разрывания лошадьми, смерти в гладиаторском бою и т.п. Тюремное заключение могло стать также средством понуждения к выплате долга государству или даже конкретному свободному гражданину, который мог себе позволить содержание другого человека в неволе. Само лишение свободы в античном мире наказанием не считалось, и было достаточно обыденным в виде рабства, которое тоже считалось вовсе не наказанием, а следствием каких-то внешних для самого человека обстоятельств - происхождения, пленения на войне или захвата и продажи более сильным свободным противником в мирное время. Говорить об уголовной политике государства в современном понимании в эту эпоху почти бессмысленно: в общественных отношениях «господствовала частная месть», а «преступник подлежал уничтожению или вечному изгнанию, по никак не сохранению и исправлению, а между тем только две последние цели и может преследовать тюремное заключение»[5]. Столь же условно можно употреблять применительно к античной эпохе, да и к более поздним периодам истории человечества вплоть до Нового Времени, словосочетание «пенитенциарная система» (от латинского poenitentiae - покаяние). Такой государственной системы попросту не существовало.

В Средневековье судьба тюремного заключения как вида уголовного наказания также прямо зависело от состояния государственной власти в период феодальной раздробленности и от особенностей репрессивных механизмов той эпохи. Тюрьмы могли себе позволить только отдельные состоятельные феодалы, которые использовали их достаточно широко для решения своих частных проблем - для заточения политических и личных врагов и противников, а также, по- прежнему, - для ожидания преступниками суда и казни. Лишение жизни в самых разнообразных и изощренных формах после еще более изощренных пыток было главным уголовным наказанием, и цели его никак не совпадали с целями лишения свободы. При этом достаточно широко применялись самые разнообразные телесные наказания, однако не только как мера уголовного наказания, но и как общая «профилактическая», «воспитательная», а точнее - устрашающая мера, причем не только в отношении зависимых крестьян, по иногда и в отношении свободных граждан, в том числе - и знатного происхождения.

Укрепление еще в Средние Века государственной власти повлекло придание преступлению нового, публичного, смысла - было признано, что преступление посягает не только па интересы отдельных лиц, но и на «условия общежития». Однако в основе и государственного уголовного наказания по-прежнему лежало чувство мести, поэтому «главным достоинством наказания была степень его жестокости, а та- кому требованию тюрьма не удовлетворяла» . Тюрьма не удовлетворяла и еще одному требованию средневекового «правосудия», глобально отмеченного влиянием инквизиции: преступник не воспринимался как субъект спора в суде, он был объектом служебных усилий тех, кто его пытал и судил. Преступник, по общему правилу, подвергался немедленной расправе сразу после осуждения, а в тюрьме, в кандалах или в яме его могли содержать только для того, чтобы сохранить для суда.

Профессор М.Ф.Владимирский-Буданов в своём университетском курсе истории российского права 1886 года издания весьма впечатляюще воспроизводит описание новгородского вечевого суда со слов другого, иностранного историка: «Известный Меховский (в со- чин. De duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contends in eis, 1517 г.) так описывает новгородское вече: «В Новгороде начала было распространяться вредная наклонность к грабежам и разбоям. Чтобы искоренить это зло, новгородцы ввели у себя следующий обычай: захваченный па деле или обвиняемый в воровстве либо разбое представлялся в преторию («вече»), в котором заседало сто сенаторов в звании судей, с длинными по обычаю страны бородами. Потом ударяли в вечевой колокол; по первому его звуку все граждане, а также сыновья их стекались в преторию, имея в каждой руке по камню. Когда вина приведённого в суд была признана сенаторами и приговор произнесен, тогда присутствовавшие граждане бросали принесенными ими камнями в преступника и таким образом умерщвляли его тут же, в судилище, после чего гурьбою отправлялись в дом убитого и расхищали всё его имущество; дом же виновного продавался впоследствии с публичного торга, и деньги, вырученные от продажи, поступали в казну» (см. «Библиографические отрывки» в Отечеств. Зап. 1854 г., декабрь, 145)»[6] [7]. Описанные события приходятся на первую половину XVI века, то есть па то время, когда и в Западной Европе тюрем как мест исполнения уголовного наказания ещё не было. Но даже на этом фоне очевидно полное изумление иностранного наблюдателя от увиденного в России. Обратим внимание более не па то, как поступали с преступником, а на то, какие страсти разжигались самой «процедурой назначения и исполнения наказания» в среде «добропорядочных граждан», какие процессы пробуждались к жизни вне системы уголовного наказания, если его таковым можно вообще назвать.

Таким образом, тюрьма как мера наказания, как это пи странно, появилась на волне гуманизации общественных нравов и зарождающейся уголовной политики как системы государственных мер противодействия преступности без стопроцентного уничтожения преступников. Стремлением сохранить своих граждан, особенно детей, живыми, не осуждать их к смерти за мелкие кражи и бродяжничество, распространенные в Западной Европе на фоне эпидемии чумы, обнищания и одновременно - массового раскрепощения крестьян, которые не могли самостоятельно обеспечить свою занятость и пропитание, было обусловлено создание первых тюрем в Голландии - цухтхаусов (Zuchthaus) в конце XVI века.

Возникновение тюрем для осужденных преступников и тюремного дела как профессии позволило довольно скоро обнаружить целый ряд типичных интернациональных проблем, влияющих не только на жизнь самих тюрем и тех, кто службу в тюрьмах сделал своей профессией, но и на жизнь вне тюрьмы, на состояние преступности в государстве и нравственно-психологический климат в обществе в целом. Многие из этих проблем оказались вечными и с переменным успехом решаются пенитенциарной системой до сих пор.

Прямым следствием того, что лишение свободы стало заменой смертной казни, является превращение тюрьмы ещё и в источник рецидивной преступности: мертвый преступник не мог совершать новые преступления, а живой часто не умел больше ничего делать, кроме совершения преступлений. По этой же причине тюрьма стала источником профессиональной преступности: длительное содержание в «казенном доме» - это, помимо прочего, привыкание человека не заботиться о будущем, ни о своём, ни тем более - своих близких, это всегда крыша над головой и пропитание, позволяющее не умереть от голода. Привыкая жить па казённый счет, заключенные не только сами впоследствии не могли адаптироваться на воле, но и внушали то же самое своим менее опытным товарищам по несчастью.

В связи с этим во всех пенитенциарных учреждениях Западной Европы всегда тем или иным образом решалась проблема раздельного содержания лиц с разным криминальным опытом. В истории разных государств эта проблема решалась по-разному, но все развитые государства Западной Европы и Америки прошли через систему одиночного заключения. Образцовой тюрьмой одиночного заключения была созданная в североамериканском штате Пенсильвания близ Филадельфии Eastern Penitentiari, в которой воплотились представления о перевоспитании и возрождении преступников проповедников протестантской религиозной общины квакеров[8] [9], которые, как известно, были одними из первых поселенцев этого штата, заложившими основы общественного строя и его самого, и США в целом. Город Филадельфия, само название которого переводится с греческого как «братолюбие», в разные годы конца XVIII века был временной столицей США, именно в нем в 1776 году была подписана знаменитая Декларация независимости. Тюрьма в Пенсильвании воплотила в себе квакерские мечты о лучшем будущем человечества, с одним, однако, уточнением: в тюрьме «братская любовь» обеспечивалась благодаря раздельному содержанию «братьев».

Полное одиночное заключение предотвращало вредное влияние заключенных друг на друга, однако создавало другие проблемы - человек подвергался психическому насилию самим фактом постоянного одиночества и безделья, что практически исключало последующую ресоциализацию осужденного. Именно поэтому одиночное заключение применялось во многих странах лишь как часть отбывания срока лишения свободы (около 1/3), после которой арестант воспринимал предоставление работы желанным поощрением30 . Во всех странах дифференциация условий содержания заключенных, использование мер поощрения и наказания, являвшиеся необходимой частью самой пенитенциарной системы, всегда неизменно порождало еще одну общую проблему: криминализацию обслуживающего персонала тюрем. Произвол тюремщиков отмечается в литературе как одна из главных проблем всего «тюремного дела»: случаи наживы на рабском труде и работорговле, организации преступного промысла руками заключенных и их родственников на воле, в том числе - проституции и наркоторговли, не были единичными ни в одной стране.

Каторжные работы, ставшие формой сочетания тюремного заключения и общественно полезного труда, играли весьма заметную роль не только в социально-политической жизни многих государств, по и в экономике. Российский остров Сахалин, например, а чуть позднее - Колыма, своим экономическим и культурным развитием обязаны, в первую очередь, именно труду каторжан и заключенных, а также организации каторжной и лагерной инфраструктуры. Традиционно заключенные вызывали у своих сограждан не столько осуждение, сколько сочувствие, а иногда и откровенную поддержку вне связи с теми прегрешениями, за которые конкретный человек оказался за решеткой. Нельзя не отметить, что большинство самых известных русских народных и авторских песен второй половины XIX - начала XX века - «По диким степям Забайкалья...», «Славное море - Священный Байкал...», «Не слышно шума городского...» и многие-многие другие - не только посвящены каторжанам и заключенным, по и проникнуты состраданием к ним, а нередко и готовностью оказать помощь в случае побега.

В массовой культуре советского периода каторжное, ссыльное и «подпольное» (то есть тоже, в общем-то, криминальное) прошлое руководителей Советской власти не только не скрывалось, но и подчеркивалось как достоинство. Культурное наследие периода сталинских репрессий, сформировавшееся в местах лишения свободы, либо под впечатлением от них, дало миру литературы, живописи и театра многие громкие имена и прославило Россию и другие республики Советского Союза произведениями особой тематики, которая прямо связана с реализацией уголовной политики бывшего СССР. Целая череда ментальных переломов, сопровождавшая весь советский период российской истории - от «красного террора» первых лет Советской власти до «борьбы с диссидентами» эпохи брежневского «застоя» - способствовала формированию весьма пёстрого спектра подходов к определению многих ключевых уголовно-политических понятий в разных слоях российского населения. Опыт лагерей Гулага генетически отложился в сознании потомков как заключенных, так и надзирателей, и игнорировать его сегодня при оценке общественных настроений, а более того - при принятии законодательных и иных властных решений, было бы весьма легкомысленным.

История нужна сейчас не только для удовлетворения сугубо познавательного интереса, но, прежде всего, для выбора оптимальных способов решения современных проблем реализации уголовной политики в России. Наш исторический опыт должен бы уберегать ответственных исследователей, законодателей и правоприменителей и от избыточно категоричных суждений относительно причин преступности, её состояния и мер борьбы с ней, и от отмеченного выше радикализма в делении общества па «мы» (законопослушные граждане) и «они» (преступники), по главное - от скоропалительных и экстремальных действий по избавлению «нас» от «них».

  • [1] Тексты Уставов далее цитируются по электронному ресурсу: https://civil.consultant.ru/sudeb_ustav/ (дата обращения - 10.04.2015 г.)
  • [2] См.: Адвокат в уголовном процессе/ Под ред. и с предисловием д.ю.н., нроф.П.А.Лупинской. Сост. С.Н.Гаврилова. - М.: Новый Юрист, 1997. С.7.
  • [3] См., например: Лазарева В.А. Теория судебной речи: Учебное пособие. Самара:Издательство «Самарский университет», 2001. С. 120.
  • [4] Боровков Ю.М., Добровольская С.И. А.Ф.Кони и современность. В: Кони А.Ф.Курс уголовного судопроизводства. - М., 2011. С. 17.
  • [5] Гогель С.К. Указ.соч. С.143.
  • [6] Гогель С.К. Указ.соч. С. 144.
  • [7] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону:Изд-во "Феникс". 1995. С.582.
  • [8] Гогель С.К. Указ соч. С.147.
  • [9] Гогель С.К. Указ соч. С. 148.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >