Сравнительный анализ политических культур мировых цивилизаций

Любой народ, любая страна — заложники своих начал.

М.Я. Гефтер

В результате изучения данной главы студент должен:

  • • знать об основных принципах сравнительного исследования политических культур в разных странах мира;
  • • уметь оперировать такими понятиями, как «политическая культура», «национальные традиции», «политические ценности», «менталитет»;
  • • владеть инструментарием компаративистики в сфере исследования политических культур.

Методологическая преамбула

Каждый человек несет в себе неразгаданную тайну, хотя мимо нее обыкновенно проходят не замечая. Великие тайны несут в себе народы и цивилизации, и мимо этих тайн уже трудно пройти в равнодушном неведении. Но как разгадать их? В чем она, великая тайна неразгаданной русской души? В чем секрет конфуцианского отношения к миру? Какова особенность индийского мировоззрения как картины мира?

Разработанный Максом Вебером культурно-аналитический подход позволяет современному компаративисту сравнивать политической культуры в более широком ракурсе цивилизационных процессов, где мир политического органично включен в социально-экономическое и духовное развитие. Об этом прекрасно сказал Г. Риккерт: «Величие Макса Вебера как ученого заключается в том, что он создал такую науку о культуре, в которой история связана с систематикой и которая поэтому не укладывается ни в одну из обычных методологических схем; но именно благодаря этому она указывает новые пути специальному исследованию»[1].

Каждая современная цивилизация — это богатая сокровищница традиций, ритуалов, мировоззрений, моделей социальной самоидентификации и политической социализации. Политолог-компаративист, рассматривающий глобальное сообщество как реальность, должен видеть в этом разнообразии политических ответов мировых культур на вызовы современной духовности не только «цветущую сложность» планетарного бытия, но и залог политической жизнеспособности современного человечества. Древние незападные цивилизации, включая индуизм, джайнизм и буддизм в Южной и Юго-Восточной Азии, конфуцианство и даосизм в Восточной Азии, а также многоликий мир современного ислама, развивают особые модели политических систем, значительно отличающиеся от либеральной демократии, сложившейся в западной цивилизации.

В настоящее время страны Азиатско-Тихоокеанского региона под влиянием конфуцианской культуры сумели создать особый тип современной демократии «с восточным лицом», выгодно отличающийся «мягким политическим мышлением» от жесткого рационализма западной политической традиции. Здесь успешно сочетаются рыночная экономика — с руководящей ролью правительства, политическая демократия — с меритократией, индивидуальная инициатива — с групповой ориентацией. Именно это во многом превратило Восточную Азию в регион наиболее динамичного экономичного развития в мире после Второй мировой войны. Вклад конфуцианской этики в индустриальный подъем в Восточной Азии имеет огромное значение для возможного появления индуистской, джайнистской, буддистской и исламской форм современного развития и существования.

Политическая культура является стержнем политического процесса и политической деятельности, она формирует смыслы и ценности политического мира, поскольку каждый политический акт в той или иной мере включает определенные культурные составляющие. Таким образом, политическую культуру можно определить как систему исторически сложившихся политических традиций, убеждений, ценностей, идей и установок практического политического поведения, обеспечивающую воспроизводство политической жизни общества на основе преемственности.

Современные исследователи выделяют свыше 60 культурных универсалий, среди которых важнейшими являются язык, обряды, ритуалы, обычаи, гостеприимство, запреты, ограничения и пр. Все эти универсалии определенным образом воздействуют на формирование политической сферы общества, формируя определенный политический язык, политические традиции и ценности, политические запреты и ограничения.

Следуя методологии М. Вебера, можно предложить несколько ключевых детерминант, которые наиболее сильно влияют на развитие политической культуры в обществе. Именно эти детерминанты политической культуры в данном исследовании будут положены в основу сравнительного анализа:

  • • религиозная этика;
  • • базовые политические архетипы;
  • • политические ценности;
  • • политические традиции;
  • • менталитет;
  • • социокультурная идентичность;
  • • этос политической культуры;
  • • виртуальный образ культуры в мировых каналах коммуникаций.

Последняя детерминанта появилась и стала актуальной сравнительно недавно, на рубеже XX—XXI вв., когда набрали силу процессы глобализации и информационной революции. Сегодня виртуальный образ политической культуры в информационном пространстве играет решающую роль в ее оценках как авторитарной, тоталитарной или демократической, что приводит к позитивному или негативному восприятию этой культуры мировым сообществом. Все остальные перечисленные выше детерминанты формировались на протяжении всей истории развития мировых политических культур.

Методология синергетики обязывает нас рассматривать действие этих детерминант в каждой политической культуре с учетом регулировочных параметров развития, которые должны достаточно полно описывать весь комплекс факторов, влияющих на динамику политико-культурного процесса. В число таких регулировочных параметров могут входить социальные, экологические, экономические, природно-географические, технические и многие другие «пограничные» факторы, которые напрямую к политической сфере не относятся, но оказывают на нее серьезное влияние. Поэтому для более глубокого понимания динамики политико-культурных процессов мы будем обращать внимание на такие важные экономические показатели, как уровень жизни в обществе, темпы роста экономики; учитывать современные природно-географические и геоэкономические факторы, развитие высоких технологий и экологические показатели.

Важно подчеркнуть, что ключом к сравнительному исследованию в области политических культур является религиозная этика. Именно религиозной этике принадлежит решающая роль в становлении духовных и хозяйственных основ всех мировых цивилизаций. М. Вебер называл пять религиозных или религиозно обусловленных систем регламентации жизни: конфуцианство, индуизм, буддизм, христианство и ислам[2]. Но обращаясь к исследованию политической культуры цивилизаций, следует различать в христианстве западную (римско- католическую и протестантскую) и восточную (греко-православную) традиции, давшие импульсы к становлению и развитию западного и православно-славянского миров. Необходимо также учитывать, что в странах Тихоокеанского региона сложилась конфуцианско-буддистская цивилизация, а в Юго-Восточной Азии — индо-буддистская. Поэтому мы в своем сравнительном исследовании будем исходить из того, что современный политический диалог мировых культур определяют пять мощных духовно-религиозных традиций: греко-православная, западно-христианская, конфуцианско-буддистская, индо-буддистская и исламская.

Каждая духовно-религиозная традиция в своих психологических и прагматических аспектах содержит «практические импульсы к действию», которые находят свое выражение в политической, хозяйственной и других сферах общественной жизни. Каждая из мировых религий предстает перед нами как система мысли и духа, претендуя тем самым на ведущую роль в диалоге цивилизаций. Далекое и совсем недавнее прошлое этих традиций отмечены длительными этапами конфронтаций, кровавыми столкновениями и робкими попытками примирения. Каким будет будущее этого сложного политического диалога, где каждый претендует на солирующую партию?

В древности во всех цивилизациях «политический локальный бог, он же этический и всеобщий могущественный бог» существовал только для того, чтобы защищать политические интересы союза верующих. И в христианстве с самого начала утвердилась традиция, когда к Богу взывают как к «Богу битв» или «Богу отцов наших», как взывали в античности к локальным богам полиса. Священные певцы, песни которых вошли в иудейские, китайские, индийские книги, восхваляют героическую смерть, которая «по священным правовым книгам брахманов является для кшатрия в возрасте, когда он увидит «сына своего сына», столь же идеальным кастовым долгом, как для брахмана в том же случае уединение в лесу для медитации[3].

Но как только религия начинает обретать определенную дистанцию по отношению к политическому союзу, каждая духовно-религиозная традиция начинает противостоять политической деятельности. Священство все глубже воспринимает специфические добродетели образованных невоинственных слоев общества, не заинтересованных в политике (которые либо не имели реального влияния, либо утратили вкус к ней). Таким добродетелями были простота, терпение в нужде, смиренное подчинение существующим авторитетам, кротость и непротивление неправде. При этом собственно политическая деятельность требовала совсем других качеств: хитрости, изворотливости, умения льстить и интриговать, использовать другие этически сомнительные средства. Внутри политического аппарата не было места ни чисто религиозным добродетелям, ни бескомпромиссной религиозной этике.

В результате на определенном этапе исторического развития в каждой из мировых цивилизаций возникал конфликт аскетической религиозно-духовной традиции с аппаратом насилия, лежащим в основе всех политических образований, что породило самые разнообразные столкновения и компромиссы в сфере культуры. Именно это во многом определило специфику формирования политических традиций и ценностей в разных цивилизациях.

Современные антропологи установили, что политические традиции каждой национальной культуры, ее «сакральный базис», составляют элементы коллективного бессознательного, которые воспринимаются как копилка человеческого опыта. Это «священные» представления об основаниях цивилизации — о добре и зле, высоком и низком, истинном и ложном. В определенном смысле общественное сознание представляет собой некий символический универсум, замкнутую символическую систему, где вместо знаков существуют образы. Человек общается с миром не напрямую, а через этот промежуточный символический мир.

Коллективные представления, повторяясь из поколения в поколение, становятся «живой реальностью», и это своего рода «высшая реальность», поскольку эти представления принимаются человеком на веру. При этом речь идет не о религиозной вере, а о своеобразном внушении — суггестии — о той «вере на слово», которая передается «с молоком матери». Коллективные представления не подчиняются законам логического мышления, ими управляют «законы партиципа- ции» (сопричастия). Человек сопричастен миру национальной культуры, он разделяет ценности этой культуры как личные. И эта сопричастность глубоко эмоциональна, во многом подсознательна.

К. Клакхон определял культурные ценности как осознанные или неосознанные, характерные для индивида или для группы индивидов представления о желаемом, которое определяют выбор целей (индивидуальных или групповых) с учетом возможных средств и способов действия. Исходя из этого определения можно интерпретировать политические ценности как особого рода политические установки, действующие в качестве стандартов, формирующих политическое поведение людей.

В свою очередь понятие «ценностной ориентации» в политике можно определить как обобщенную концепцию, определяющую поведение человека в сфере политики: понимание человеком своего места в политическом мире, отношение человека к политическим институтам, к желательному и нежелательному в политической жизни. Проблему политических ценностей и ценностной ориентации необходимо рассматривать в тесной связи с природой человека политического, его способностью создавать политический мир и самого себя в соответствии с мерой своих ценностей. Человек непрерывно формирует свои ценности, перманентно разрешает противоречия между сложившимся миром ценностей и антиценностями, использует ценности как инструмент поддержания политических отношений, защиту от разрушающего воздействия энтропийных процессов, угрожающих его обществу.

Политические ценности и ценностные ориентации людей формируют политические традиции, которые являются относительно устойчивыми, передающимися от поколения к поколению образцами индивидуального и коллективного поведения в сфере политики. Рут Бенедикт в своей классической работе «Модели культуры» подчеркивала, что каждая культура с точки зрения других игнорирует фундаментальное и разрабатывает несущественное. Одна культура с трудом постигает ценность денег, для другой они основа каждодневного поведения. В одном обществе технология невероятно слаба даже в жизненно важных сферах, в другом, столь же примитивном, технологии сложны и тонко рассчитаны на конкретные ситуации. Одно строит огромную культурную суперструктуру юности, другое — смерти, третье — загробной жизни.

Политические традиции осуществляют связь между действительным политическим состоянием общества и его предыдущей историей. Прошлое никогда не исчезает полностью, поскольку оно остается в политической культуре благодаря двум основным механизмам — материальному и идеальному. Действие материального механизма проявляется в сохранении политических институтов, созданных предыдущими поколениями. Идеальный механизм во многом действует через человеческую память и способность к коммуникации: люди наследуют прошлые верования, знания, символы, правила, которые сохраняются, интерпретируются, используются такими институтами, как семья, церковь, школа, университет, армия, политические партии, государство.

Таким образом, в политических традициях сосредоточена мудрость поколений, которые осуществили отбор бытовавших в прошлом и заслуживающих теперь внимания норм, идеалов, правил, сохранили созданные ранее политические институты. В определенном смысле политические традиции можно рассматривать как кладезь идеальных и материальных политических ресурсов, которые можно использовать для развития политических процессов в обществе. При этом в политике традиции выступают как один из важных источников законности политических действий. Убеждения в том, что «так было испокон века» и «наши предки всегда так поступали» нередко используются для объяснения и оправдания политических действий. В своей работе «Политика как призвание и профессия» Макс Вебер подчеркнул роль традиций в формировании основ политической власти, когда, например, авторитет монарха узаконивается его принадлежностью к прежней династии.

Политические традиции сохраняют символы коллективной идентичности, усиливают чувство общих корней, принадлежности и верности нации, обществу. Особое значение имеют национальные традиции с их гимнами, флагами, эмблемами, мифологией, публичными ритуалами. Они уходят корнями вглубь истории и используют прошлое для того, чтобы объединить людей в настоящем. Как отмечает С. Московичи, в современном мире ритуалы монархии часто воспринимаются как символ свободы и праздник стабильности в мятущемся и разочарованном мире[4]. Ту же роль играют традиции регионов, городов, местных сообществ, связывая их граждан или членов внутри определенного политического пространства.

Именно традиции помогают обществу пережить политические разочарования, смягчают неудовлетворенность повседневным существованием. Известно, что политические традиции, напоминающие о былой независимости, не дают нации погибнуть в период иностранной оккупации и порабощения, а традиции утерянной свободы рано или поздно подрывают самую жестокую тиранию.

С политическими традициями тесно связано понятие архетипов. Ахетипы политической культуры — это передаваемые от поколения к поколению типовые образцы поведения и организации политической жизни, характеризующие политический процесс в определенном обществе. Например, архетип политического радикализма красной нитью проходит через всю политическую историю России.

Важно подчеркнуть, что имеющиеся в обществе скрытые цели, конфликты, тревоги, центральные культурные «темы» порождают характерные для членов общества способы адаптации. Эти способы определяют общие для данной культуры личностные константы — «базовую, модальную личность» в терминологии М. Мид, А. Уоллеса, А. Кардинера, или «менталитет» в терминологии Леви-Брюля[5]. Менталитет можно определить как совокупность коллективных представлений, общих для членов некоторой социальной группы, передающихся из поколения в поколение, проявляющихся у индивидов в ответ на внешние воздействия.

Формирование менталитета происходит в процессе социализации людей в каждом обществе и определяется детским опытом, который считается примерно одинаковым для всех в однородной культурной среде благодаря установившемуся в культуре способу ухода за детьми и методам воспитания. Менталитет формируется также в процессе индивидуального освоения доминирующих «тем» культуры, выделяющих социально значимые ситуации. Следовательно, разнообразие поведения людей в рамках каждой культуры выводится из общей, разделяемой всеми ее носителями базовой структуры личности и системы заученных мотиваций.

Если предположить, что люди обучаются культуре как индивиды, то конечный локус культуры должен находиться внутри индивидов, а не внутри групп. Поэтому задача теории культуры — объяснить, в каком смысле можно говорить, что культура разделяется людьми или может быть групповой собственностью и что представляют собой процессы, благодаря которым она становится разделяемой всеми.

Принято выделять несколько основных уровней, характеризующих когнитивную значимость текстов культуры.

  • 1. Знакомство с культурными традициями: в ходе обычного процесса инкультурации каждый человек узнает о существовании определенных правил поведения в обществе.
  • 2. Проникновение в сущность культурных традиций: человек постепенно начинает понимать их внутренний смысл и значение, ориентируясь при этом на предлагаемые культурой авторитетные источники.
  • 3. Обладая пониманием традиционных смыслов, человек постепенно начинает признавать их истинными, правильными и справедливыми: так традиции становятся личными установками и верованиями.
  • 4. В качестве культурно конституированных установок традиции становятся частью поведенческой среды для определенного круга людей, следовательно, направляют их действия.
  • 5. Наконец, на самом глубинном уровне культурно конституированные установки приобретают способность не только направлять, но и вызывать определенные действия, т.е. приобретают не только когнитивную, но и эмоциональную значимость.

Вальтер Шубарт в своей книге «Европа и душа Востока» разработал четыре модели базовой структуры личности («эонические архетипы» в его терминологии), характерные для человеческой истории: гармонического, героического, аскетического и мессианского человека. По его мнению, эти «эонические архетипы» превосходят рамки наций и рас, они могут охватывать целые континенты. Отдельная личность вынуждена ориентироваться на этот архетип: она может либо воплотить его, либо воспротивиться ему, но не может его игнорировать.

  • 1. Гармоничный человек. Он воспринимает Вселенную как космос, одушевленный внутренней гармонией и не подлежащий человеческому управлению или упорядочению, а долженствующий быть лишь созерцаемым и любимым. Здесь нет и мысли об эволюции, а лишь полный покой: мир достиг своей цели. Так чувствовали гомеровские греки, китайцы эпохи Кун-цзы, христиане времен готики.
  • 2. Героический человек. Он, напротив, видит в мире хаос, который он-то и должен упорядочить своей преобразующей силой. Здесь все в движении. Миру ставятся цели, определяемые самим человеком. Так чувствуют древний Рим, германские и романские народы Нового времени.
  • 3. Аскетический человек. Он переносит бытие как заблуждение, от которого он пытается скрыться в мистической сути вещей. Он покидает этот мир без надежды и без желания улучшить его. Он не считает возможным посягать на скрытую для человеческого разума космическую суть порядка вещей. Так чувствуют индусы и греки-неоплатоники.
  • 4. Мессианский человек. Он чувствует себя призванным создать на земле более возвышенный, божественный порядок, образ которого он скрыто носит в себе. Он стремится создать вокруг себя ту гармонию, которую чувствует в себе. Так чувствуют первые христиане и большинство славян.

Четыре базовых типа менталитета свидетельствуют о четырех разных установках: «согласие с миром», «господство над миром», «бегство от мира» и «освящение мира».

Наконец, еще одной категорией, которую нам необходимо определить, является «социокультурная идентичность». Понятие «идентичность» определяет личность в культурном контексте, а концепция идентичности выделяет область исследования, где с наибольшей очевидностью можно наблюдать порождение стимулов к действию, выбор форм активности, механизмы социокультурной организации в ситуациях взаимодействия между людьми. С точки зрения когнитивных процессов понятие указывает на специфичность (индивидуальную, групповую) способа субъективной организации событий: как они переживаются, интерпретируются, оцениваются. С точки зрения социокультурного контекста (или внешних по отношению к личности параметров) это понятие определяет особенности культурного оформления такой организации.

Следовательно, социокультурную идентичность можно определить как процесс отождествления человека с определенной культурой.

Гораздо более сложной является категория «этос культуры». Этот термин предложила Рут Бенедикт, отметив, что каждая культура имеет свою уникальную, неповторимую конфигурацию в пространстве и времени. Следовательно, этос политической культуры можно интерпретировать как устойчивый ценностно-мотивационный стержень, преломляющийся в практическом политическом поведении людей. В определенном смысле это моральный и эстетический аспект политической культуры, ее оценочные элементы и ее тональность, определенный политический стиль каждого народа.

Именно политический этос является скрытым основанием политических установок людей по отношению к самим себе и к миру. Некоторые авторы подчеркивают близость понятий ценностной ориентации и этоса. Однако гораздо важнее отметить существенное различие этих понятий: оно состоит в том, что исследование ценностной ориентации подразумевает поиск внешним наблюдателем некой системы координат, с помощью которой с большей или меньшей степенью приближенности может быть описана оценочная структура любой культуры, а изучение этоса связано со стремлением увидеть эту оценочную шкалу изнутри культуры, глазами члена культуры.

Георгий Гачев широко использует понятие «этос культуры» в своих работах, образно определив его как «национальные образы мира» — своеобразную национальную художественную логику и национальную гносеологию. Он подчеркивает, что для понимания этоса культуры важно осознать, какой сеткой координат данный народ улавливает мир и соответственно какой космос в древнем смысле слова — как строй мира, миропорядок — выстраивается перед его очами[6].

Однако с развитием информационной революции принципиальное значение для социокультурных исследований начинает играть виртуальный образ политической культуры в мировых каналах коммуникаций.

В информационном обществе с появлением виртуального пространства и виртуального политического времени ведущую роль в развитии политических событий и процессов начинает играть символический мир виртуальных образов и имиджей — политиков, партий, институтов, государства и политической культуры в целом. Если классическая политология рассматривала политическую культуру как совокупность политических ценностей, традиций и обычаев определенного общества, то постклассическая картина политического мира поставила вопрос о трансляции этих символов в виртуальное пространство в виде символического капитала национальной культуры. Виртуальный образ политической культуры — сложное многосоставное явление, в котором спонтанно переплетаются реальные характеристики данной культуры и искусственно сконструированные мифы, символы, стереотипы, призванные сформировать у мировой общественности положительное или, наоборот, негативное представление о данной политической культуре и обществе в целом. Отдельные составляющие виртуального образа культуры могут формироваться на основе спонтанных впечатлений представителей других стран и народов, из прочитанного в средствах массовой информации и художественной литературе или увиденного по телевидению. Е1о главную роль в формировании виртуального образа культуры играют целенаправленные усилия политической элиты страны и профессиональных политтехнологов, направленные на создание позитивного образа культуры с помощью трансляции символического капитала культуры в виртуальное пространство глобального мира.

П. Бурдье относит к символическому капиталу культуры коллективную память, общественные цели, проекты, культурные символы, духовную сферу социума[7]. Символический капитал культуры основан на вере и признании тех миллионов людей, которые считают этот капитал ценным для себя и для других, и в этом смысле капитал культуры обладает реальной властью над умами. При этом символическая власть культуры обладает качеством «кредита доверия»: это власть, которую те, кто ей подчиняется, дают самой культуре (и тем, кто ее олицетворяет). Другими словами, символическая власть культуры существует лишь только потому, что ей подчиняются миллионы людей, которые верят в ее ценности, принципы и традиции. Можно сравнить символический капитал культуры с харизмой политика: и то и другое держится на веровании и послушании и представляет собой «магическое могущество над группой».

Развитие сетевых информационных структур и появление виртуального пространства заставило политологов по-новому посмотреть на проблему организации и защиты политического пространства культуры. Если в индустриальную эпоху культурная агрессия рассматривалась как стремление разрушить памятники национальной культуры, то в информационном обществе основным средством контроля над культурой стал контроль над информационным пространством этой культуры — управление мировоззрением и картиной мира целых народов.

И именно потому, что символический капитал культуры является в чистом виде «доверительной ценностью», которая зависит от представления, мнения, верования, он особенно уязвим перед клеветой, подозрениями и обманом. Е1е случайно в информационном обществе он стал главным объектом информационной агрессии. Сегодня все чаще борьба за культурные ценности разворачивается в информационном поле: именно здесь передовой край постклассической политики. Основная идея информационной культурной агрессии в постклассическую эпоху — навязать другим народам программируемый информационный образ мира, подчинив тем самым всю систему его управления. Еще вчера для политологов особую важность представляли политические институты, уже сегодня в центре ее внимания — картография человеческой души, символический капитал культуры, виртуальный мир символов, анализ информационных потоков, среди которых важно своевременно выявлять и разоблачать агрессивные разрушительные информационные фантомы.

Сегодня идея культурного превосходства начинает занимать важное место в постклассических политических теориях. В концепции американского глобального превосходства, сформулированной 3. Бжезинским, среди четырех имеющих значение областей мировой власти называется также и культура (наряду с военной сферой, экономикой и технологиями). Е1о сам 3. Бжезинский все время оговаривается: культурное превосходство является недооцененным аспектом американской глобальной мощи. И что бы ни думали «некоторые» о своих эстетических ценностях, американская массовая культура излучает магнитное притяжение, особенно для молодежи всего мира[8].

Действительно, в мировых каналах коммуникаций американские телевизионные программы и фильмы занимают почти три четверти мирового рынка (хотя сам Бжезинский говорит о их «некоторой примитивности»). Американская популярная музыка лидирует на хитпарадах, язык Internet — английский, наконец, Америка превратилась в мекку для тех, кто стремится получить современное образование: выпускников американских университетов можно найти на всех континентах, в каждом правительстве. Стиль многих зарубежных демократических политиков все больше походит на американский: в конце 1990-х гг. стремление копировать популистское чувство локтя и тактику отношений с общественностью американских президентов становится «хорошим тоном» для весьма многих политических лидеров «большой семерки». Все это, делает вывод 3. Бжезинский, и является условием установления «косвенной и на вид консенсуальной американской гегемонии»[9].

Так какова же на самом деле роль культурного превосходства в информационном обществе и что такое символический капитал культуры в информационном пространстве глобального мира?

Политическая история свидетельствует, что удержать пространство мировых империй одной только силой никогда не удавалось. Недаром политологи оперируют понятием легитимность власти — идеей добровольного признания большинством граждан существующей системы политического господства. Римская империя обеспечивала свое геополитическое могущество не только с помощью более совершенной, чем у других народов, военной системы, но и с помощью культурной гегемонии. Высокая притягательность римской культуры, высокие стандарты жизни, высокий статус римского гражданина в глазах чужестранцев обеспечивали особую геополитическую миссию империи.

Имперская власть Китая была построена в целом на других идеях и принципах: здесь решающее значение имел эффективный бюрократический аппарат, система единой этнической принадлежности и только потом — система военной организации. Но Китайская империя также укрепляла систему имперского господства за счет сильно развитой идеи культурного превосходства.

В Новое время Британская империя, господствовавшая «на морях» благодаря могучему флоту и развитию торговли с колониальными странами, опиралась в значительной мере на идею культурного самоутверждения английской нации. Наконец, в Новейшее время СССР, возглавивший мировую систему социализма, в основу своего геополитического контроля над пространством положил идею господства «передовой» марксистской идеологии, впервые отказавшись от идеи прямого культурного превосходства. Возможно, это было одной из главных ошибок советских лидеров: исчерпать запас идеологических аргументов значительно легче, чем исчерпать запас национального культурного творчества. Вероятно, поэтому предыдущие империи существовали веками, а СССР едва достиг 70-летнего рубежа.

Все мировые империи исчезали с политической карты мира, исчерпав свой символический капитал — утратив идею культурного (идеологического) превосходства. Культурная деградация, культурный гедонизм элиты, больше не способной поддерживать идею духовного превосходства, сильнее подтачивали стены мировых империй, чем полчища варваров или армии неприятелей. Напомним, что СССР пал без единого выстрела со стороны НАТО, добровольно признав идеологическое поражение в «холодной войне».

Холодная война стала первым сражением в мировой политической истории, когда в борьбе за пространство доминировали и определили победу не военные, а культурно-информационные технологии, цель которых — лишить противника символического капитала его власти над пространством. Оказалось, что овладеть территорией врага легче всего именно таким путем: достаточно духовно обезоружить элиту, заставить ее отказаться от национальной системы ценностей в пользу ложной политической идеологии — и элита превратится в «пятую колонну» в тылу собственного народа, начнет сокрушать национальные святыни, высмеивать национальных кумиров, восхищаясь всем иностранным и высокомерно третируя исконно-почвенническую отсталость. И народ будет дезориентирован, духовно сломлен, морально подавлен и сокрушен, а значит, защищать пространство родной цивилизации станет некому.

Вопрос о символическом капитале культуры в информационном обществе — это вопрос о высоком престиже ценностей и принципов, на которых организовано пространство культуры, что заставляет живущий на этом пространстве народ и все окружающие его народы уважать сложившуюся систему политических отношений.

Сегодня очевидно, что с развитием средств массовой коммуникации символический капитал культуры можно уничтожить в виртуальном пространстве, сформировав его негативный имидж в глазах мировой общественности. С помощью информационных технологий сегодня формируются представления о «прогрессивных» и «реакционных» политических ценностях и традициях, о «демократических» и «тоталитарных» странах и народах. Поэтому для любой политической культуры так важно утвердить свой позитивный символический капитал в информационном пространстве.

Новые реалии информационного общества поставили перед политиками новую нетрадиционную задачу: проанализировать роль информационных воздействий на символический капитал политической культуры. Особую опасность представляет то, что информационные технологии сегодня направлены на изменение цивилизационного ядра, самого этоса политической культуры. СМИ стремятся воздействовать на национальный менталитет и культурные ценности людей, а современные политтехнологи ставят опасные эксперименты по целенаправленному воздействию на национальную психологию целых народов.

Возникновение информационных технологий, с помощью которых можно управлять массами, минуя территориальные границы, принципиально изменило представления о возможностях политических взаимодействий. Способность к самоуничтожению является обязательным элементом любых сложных информационных систем, к числу которых относится сам человек, цивилизация и культура. Целенаправленное информационное воздействие запускает механизмы самоуничтожения культуры с помощью генерации скрытых программ, на чем основано действие информационного оружия.

Современное глобальное информационное пространство, в котором царствует Интернет, средства массовой коммуникации, реклама, — это мир, управляемый информацией. Невидимые руки скрытого информационного воздействия формируют контуры будущего мира. Вот как обозначены новые приоритеты американской политической культуры в XXI в.: «Наш принципиальный подход заключается в следующем. Во-первых, мы должны быть готовы использовать все инструменты национальной мощи для оказания влияния на действия других государств и сил. Во-вторых, нам необходимо иметь волю и возможности для выполнения роли глобального лидера и оставаться желанным партнером для тех, кто разделяет наши ценности... Лидирующая роль США подкрепляется силой демократических идеалов и ценностей. Вырабатывая стратегию, мы исходим из того, что распространение демократии укрепляет американские ценности и повышает нашу безопасность и благосостояние. Следовательно, тенденция к демократизации и распространению свободных рынков по всему миру способствует продвижению американских интересов»[10].

Каналы коммуникаций всего мира становятся виртуальной силовой ареной политической борьбы за утверждение глобальных ценностей — на первый взгляд невидимой и бескровной, но в действительности жестокой и беспощадной. Промежуточные итоги этой глобальной борьбы за пространство становятся зримыми и реальными после очередных «гуманитарных антитеррористических операций», в результате которых на карте мира исчезают целые государства и народы, заклейменные средствами массовой информации как «ось зла».

Таким образом, сравнительное исследование политических культур мировых цивилизаций сегодня должно включать и оценку символического капитала культуры, который каждая цивилизация транслирует в виртуальное пространство глобального мира, стремясь создать позитивный образ своей культуры в мировых каналах коммуникаций. Тот факт, что 85% мировой информации производят сегодня Соединенные Штаты Америки, на первый взгляд делает исход виртуальной борьбы за пространство предопределенным и неизбежным. Но политическая история всегда была парадоксальной и непредсказуемой, в противном случае она неизменно приносила бы лавры только торжествующей силе. Однако на самом крутом вираже неожиданно раздавались эти роковые слова: «Горе победителям!» — и начинался новый этап мировой истории. Поэтому не стоит придавать решающее значение информационной гегемонии западной политической культуры: в символическом универсуме культур количественное превосходство не является решающим. Здесь возможны сложные инверсии, когда под грубым информационным напором «перегретые» средства массовой информации могут включить механизмы сопротивления внушению (контрсуггестию), и начинается процесс «расколдования мира», общество перестает поддаваться внушению надоевших символических образов и слов.

Политическая наука сегодня только подходит к освоению информационной парадигмы в оценке отношений между государствами, цивилизациями и культурами. Сравнительная политология сегодня необычайно широко раздвинула сферу пространственных отношений между политическими культурами, увидев новые горизонты межкультурных коммуникаций в виртуальном пространстве. Постараемся осмыслить этот новый виток информационной революции XXI в. в нашем сравнительном исследовании.

  • [1] Цит. по: Вебер М. Избранное. Образ общества. М. : Юрист, 1994. С. 589.
  • [2] Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Вебер М. Избранное. Образобщества. М., 1994. С. 43.
  • [3] Вебер М. Социология религии // Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994.С. 243.
  • [4] Московичи С. Машина, творящая богов. М., 1998. С. 193.
  • [5] Levy- Brule L. Les fonktions mentales dans les societies inferieures. Paris, 1910. P. 1—2.
  • [6] Гачев Г. Национальные образы мира. М., 2000. С. 44.
  • [7] Бурдье П. Практический смысл. СПб., 2001. С. 101 — 103.
  • [8] Бжезинский 3. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения, 1998,С. 36-38.
  • [9] Там же. С. 39.
  • [10] Цит. по: Зарубежное военное обозрение. 1997. № 8.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >