Милосердие и совершенство

Заповедь любви может показаться двусмысленной: она направляет человека к благу ближнего («Возлюби ближнего своего...»), но при этом обращается к его себялюбию («...как себя самого»). Обращением к себялюбию как будто предполагается, что собственные предпочтения и ожидания рассматриваются в качестве основания для отношения к другим людям. Однако в широком контексте Заповедь любви положительно соотнесена с идеалом, а не с себялюбием.

В рамках понимания милосердия как перенесенной на других любви к себе стали возможными предположения, высказывавшиеся разными мыслителями: если требуется возлюбить ближнего, то почему бы прежде не возлюбить себя? В разные эпохи такого рода вызовы христианской этике как доминирующей идеологии определялись различными мотивами. В эпоху Просвещения сентенция о значимости себялюбия обусловливалась, с одной стороны, мировоззренческим противостоянием церковно-моралистическому авторитаризму, религиозному догматизму, а с другой — либерально-гуманистической установкой на то, что личная независимость, социальная суверенность, т.е. автономия личности представляет собой высший нравственный идеал.

Призывы любить себя могут иметь под собой гуманистическую подоплеку, но в целом в них игнорируется собственно содержание Заповеди любви: она исходит из того, что человек уже любит самого себя, т.е. относится к себе определенным образом. На это указывал апостол Павел: «Никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее...» (Еф. 5:29). Раз так, то надо других возлюбить хотя бы так же. В то же время в Заповеди неявно устанавливаются приоритеты: любовь к себе не вменяется вовсе, предполагается, что она естественно присуща каждому человеку; это естественное себялюбие человек должен подчинить милосердному отношению к другому. Но эти приоритеты утрачиваются в напоминании о справедливости себялюбия.

Вектор совершенствования в Заповеди любви задан абсолютным требованием любви к Богу. В сопоставлении с другим новозаветным наставлением «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15) может сложиться впечатление, что заповедь любви отворачивает человека от других людей, от действительности. Хотя такой поворот мысли возможен, действительный смысл приведенного наставления совсем иной: не любите низменного, суеты и тщеславия; но возлюбите высшее, нравственное, духовное. Как следует из христианской этики, только посвящая себя высшему, человек открывается добру. Посредством милосердия человек осуществляет нравственный идеал. Заповедь любви указывает на то, что милосердие достигает моральной полноты, когда воплощается в действиях, не только направленных на удовлетворение интересов другого, но и основанных на стремлении к совершенству. Милосердие — путь совершенствования.

Однако милосердие не только средство в процессе самосовершенствования, но и содержание его. Человек милосерден не потому, что стал совершенствующимся. Скорее милосердное поведение является выражением его совершенствования. Поэтому несостоятельно мнение, согласно которому милосердие как путь служения Богу не предполагает непременно чувства благожелательности и в других (в частности, в грешниках или врагах) мы любим только божественную сущность — другие как конкретные лица могут заслуживать ненависти. Милосердие воплощено в участливом отношении к людям и как таковое противопоставлено небрежению и беззаботности. В милосердии человек ограничивает себя, жертвует собой ради другого.

Все эти разъяснения относительно заповеди любви существенны. Однако их действительный нравственный смысл проясняется в личном опыте деятельной любви. Но к этому опыту надо себя подготовить. Об одном из возможных путей такого подготовления говорит Лев Толстой.

Чтобы научиться заповеди любви, необходимо следующее: а) не позволять себе думать дурное о ком бы то ни было; б) не говорить ни о ком дурное; в) не делать другому того, чего себе не хочешь. «Кто научится этому, — добавляет Толстой, — тот будет любить всех людей, какие бы они ни были, и узнает самую большую радость на свете — радость любви»[1].

Порядок наставлений понятен. Начинать надо с легкого. В данном случае легче всего не говорить дурного, а труднее всего не (думать дурно о других. Что касается внутренней нравственной подготовки, то следует еще прояснить, как ее вести. Так, я знаю, как не говорить дурно другим, но труднее не говорить дурного о других за глаза. Как не делать дурного? Можно контролировать свои сознательные действия. Но как воздерживаться от ненамеренных, нечаянных обид? Как, наконец, принудить себя к тому, чтобы не думать дурно о других — в раздражении, в досаде, в обиде? На эти вопросы Толстой не дает прямых ответов. Эти вопросы каждый проясняет для себя сам, поскольку они касаются именно инструментальной (технической) составляющей морально ориентированного действия. Но толстовское указание на то, что деятельная любовь начинается с воздержания человека от предосудительного, неправильного, несправедливого, недопустимого — разъяснение в том же направлении.

Однако этого недостаточно. Милосердие начинается не с обращенности к другому, а с «заботы о себе». Христос, говорит Толстой, начал не с проповеди любви, а с того, что необходимо раскаяние. Раскаяние означает самоперемеиу. В самоперемене состоит смысл жизни. Это предположение о необходимости самоперемены в деле милосердия исключительно важно: если ты, какой есть, хочешь жить по любви, то, не переменившись, не сумеешь осуществить это желание: в любви человеку предстоит реализовать себя не только как деятельную, но и как готовую к самоизменению (т.е. к отрешению от себя наличного ради себя будущего) и совершенствованию личность1.

  • [1] Толстой Л.Н. Молитва внучке Сонечке // Л.Н. Толстой. Поли. собр. соч. В 90 т. Т. 90.М.: Гослитиздат, 1958. С. 85.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >