Заповедь любви

Заповедь любви провозглашается Иисусом Христом в ответ на обращенный к нему вопрос о высшем законе человеческой жизни. Она гласит: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая подобна ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:37-39). Эти заповеди определенно были известны тем, кому проповедовал Христос.

И любовь к Богу, и любовь к ближнему даны в Пятикнижии.

Беззаветная любовь к Богу заповедана во Второзаконии (Втор. 6:5) и не раз повторена. Высоким стандартом такой любви и ее предпосылкой считалась любовь, проявленная и проявляемая самим Богом. Бог задает образец любви. Ее характеристики важны для понимания того, что требовалось от человека в отношении к Богу и в отношении к ближнему.

Ветхозаветный Бог обычно воспринимается как Бог справедливости, чаще карательной, нередко крайне жестокой. Он такой и есть. Но первичное, изначальное отношение Бога к людям — любовь (Исх. 34:6-7). Любовь Бога избирательна; он любит народ Израиля, избрав его из других народов. Изначальная любовь Бога к Израилю безусловна, продолжается ради взятого им на себя обязательства, и нескончаемая милость не обусловлена ничем, кроме принятого завета. Эта любовь беспредпосылочна: она обусловлена лишь фактом объекта любви и готовностью любить; у этой любви нет никакого «практического» объяснения. По своему источнику, «мотиву» она безусловна. Но возникнув, она может длиться бесконечно долго лишь при условии, что возлюбленный со своей стороны не демонстрирует нелюбовь к любящему, не проявляет к нему пренебрежения.

Соответственно человек должен любить Бога «от всего сердца» и «от всей души» (Втор. 11:13; 30:6), и выражается эта любовь в напряженном устремлении к Богу всех человеческих способностей, в верности его завету.

Любовь к ближнему, как и любовь к Богу, предписывалась в Пятикнижии, а именно, в главе 19 Книги Левит. Как таковая она противопоставлялась мстительности и злобе. Более того, наставлением в любви в Книге Левит подытоживается ряд предостережений от негативного отношения к ближнему — от убийства, грабежа, кражи, лжи, обмана, нанесения ущерба, в особенности слабым и немощным, от ложных клятв, лжесвидетельства, лицеприятия, злословия. Здесь же говорится о поддержке неимущих и предпочтительности открытого обвинения в случае недовольства ближним или обиды на него, нежели тайного зломыслия (Лев. 19:9-10, 17). Эти предостережения во многом перекликаются с заповедями Декалога, касающимися отношений с ближним (Исх. 20:13-17).

Но в отличие от многих других заповедей, касающихся отношений между людьми, Заповедь любви к ближнему встречается только в названной главе (Лев. 19:18). По сравнению с Заповедью любви к Богу, достаточно полно раскрытой в первых пяти заповедях Декалога, Заповедь любви к ближнему не проясняется шире приведенных запретов, которые говорят об отношении к ближнему лишь в аспекте того, что не допустимо делать ближнему.

В этой же главе Книги Левит заповедуется любовь к чужим, ставшим своими: «Когда поселится пришелец в земле вашей, не притесняйте его: пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской» (Лев. 19:33-34). Эта заповедь в отличие от Заповеди любви к ближнему встречается и в других текстах Пятикнижия, правда, в форме требования соблюдать справедливость по отношению к пришлым (Исх. 22:21), исполнять тот же закон, что и в суде над своим (Исх. 12:49; Лев. 24:22). Как и Заповедь любви к ближнему, заповедь любви к пришлому дана в ряду разнообразных других требований житейского, производственного, ритуального и обычно-правового характера. Специально они не выделены ни в Пятикнижии, ни в других книгах Ветхого Завета. Как особенное требование к отношениям с людьми эти заповеди осознаются довольно поздно, возможно, лишь в последнее столетие, предшествовавшее рождению Христа.

Заповеди любви к Богу и любви к ближнему в Ветхом Завете напрямую не соотносятся. Однако можно сказать, что их единство предполагается Декалогом и даже задается им. Законы Моисея были выбиты на двух скрижалях, одна из которых содержала заповеди отношения к Богу, а другая — к людям. Соединенные в едином кодексе и дополняющие друг друга, эти повеления задавали нормативную парадигму, по типу весьма схожую с той, которая предполагается сдвоенной Заповедью любви, как она звучит в устах Иисуса.

В христианстве любовь-агапэ получает особый статус. Заповедь любви не просто ставится на место всех известных по Декалогу заповедей. Она утверждается в качестве фундаментальной и всеобъемлющей заповеди, непосредственно предполагающей и все Моисеевы законы.

Откликаясь на вопрос законника о главной заповеди, Иисус говорит словами Заповеди любви в развернутой формулировке и подтверждает: «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф.

22:37-40). Эти слова он еще раз произносит лишь однажды — в Нагорной проповеди, подтверждая ими повеление, в Новое время получившее название «Золотое правило» (Мф. 7:12). Иными словами, Заповедь любви, как и Золотое правило, выражает суть Писания.

В этом глубокое отличие новозаветного понимания Заповеди любви от ветхозаветного. В Ветхом Завете нигде Заповеди любви к Богу и любви к ближнему не даны в единстве, нигде Заповедь любви к ближнему не превозносится в качестве главной. Вполне возможно, что ко времени Христа значение Заповеди любви и как заповеди любви к ближнему, и как сдвоенной заповеди начинает широко осознаваться в просвещенных фарисейских кругах, однако результаты этого осознания ни в каких канонических текстах отражены не были.

Одной из ярких иллюстраций Заповеди любви является рассказанная Иисусом притча о добром самаритянине.

Притча о добром самаритянине рассказывается Иисусом в ответ на просьбу объяснить, кто является ближним. На человека, направлявшегося из Иерусалима в Иерихон, напали разбойники, избили, ограбили и оставили полумертвого на дороге. Проходивший мимо священник увидел несчастного и не остановился. Также поступил и другой священник. Проезжавший же мимо самаритянин, увидев пострадавшего, остановился, обработал и перевязал ему раны и, посадив на своего осла, довез его до ближайшего постоялого двора, где пробыл с ним всю ночь. Утром, уезжая, заплатил хозяину постоялого двора, дал денег вперед, поручив заботу о несчастном, и пообещал на обратном пути заплатить еще, если траты хозяина окажутся больше (Лк. 10:25-37).

Надо принять во внимание, что самаритяне, хотя и не были язычниками, придерживались другой по сравнению с иудеями веры (во времена Иисуса считавшейся враждебной вере Израиля). Именно один из представителей этого народа, а не священники остановился и оказал пострадавшему спасительную помощь.

Из притчи, рассказанной в ответ на вопрос законника «кто мой ближний?», непосредственно следовало, что ближним является помогающий мне бескорыстно. Однако ее смысл заключался в том, что ближним является каждый и помогать нужно любому нуждающемуся в помощи. Такое понимание ближнего как любого другого не противоречило существовавшей традиции. Но Иисус, перенеся акцент на ближнего как постороннего, представил постороннего в качестве того, к кому следует относиться, как к своему — соседу, соплеменнику, соратнику, другу. С так понятым ближним стало ассоциироваться милосердие.

Благодаря тому, что ближним признается не только сородич, единоверец или сосед, но любой человек, милосердие предстает в своей всеобщности. Всеобщность любви в Заповеди Иисуса является одной из существенных ее характеристик, отличающей Заповедь в ее ветхозаветном представлении как вменяемой отношениям к близким — сородичам и соседям.

Действительный смысл христианской любви с наибольшей полнотой выражается не только и не столько во всеобщности, сколько в том новом духе, которым наполняет милосердие человеческие отношения. Это дух всецелой слиянности, глубинного единения людей.

Как показал Гегель, Иисус противопоставляет законам Моисея «более высокий дух примиренности»[1]. Примиренность, поясняет Гегель, это модификация любви. Определение «более высокий» указывает на то, что в кодексе Моисея есть дух примиренности, как есть и любовь, но в христианстве любовь являет себя настолько по-другому, что позволяет увидеть в различии учения Иисуса и учения Моисея различие этик: с одной стороны — этику любви, с другой — этику закона. Законами («не убивай», «не прелюбодействуй» и т.д.) предполагается обособленность людей, разорванность между ними, возможно, внутреннее непризнание ими друг друга, в то время как любовью утверждается единство, при котором запрещаемое законами оказывается попросту невозможным. Любовь делает законы излишними.

Обычно люди любят любящих и приветствуют только своих. Любить же надо всех, и благотворительствовать, и милосердствовать всем, и всегда поступать по отношению к другим так, как желаешь, чтобы другие поступали по отношению к тебе, и быть во всем совершенным по примеру Бога.

Важным проявлением любви-милосердия является прощение обид. Прощать надлежит как признающегося в своем прегрешении и просящего о прощении (Лк. 17:3-4), так и всякого, причиняющего ущерб (Мф. 18:21-22). Смысл милосердного прощения — не просто в забвении причиненной обиды, но и в отказе от мщения и деятельном выражении примиренности. Прощением предполагается отказ от намерения судить других окончательно. Милосердное прощение не противоречит требованию непримиримости к злу, ибо прощение совершивших зло не означает попустительства самому злодеянию, пороку. Ненавидя порок, следует относиться к порокам других так, как мы по долгу совершенства относимся к своим собственным порокам, т.е. делать все возможное, чтобы исправлять их. Безусловность требования прощения подтверждается притчей о жестокосердном рабе, предупреждающей о божьем наказании, которое ожидает непрощающих (Мф. 18:23-35).

В перекличке стихов: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48) и «Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лк. 6:36), данных в одинаковых контекстах, подтверждается, что в любви проявляется совершенство человека и это совершенство возможно лишь через принятие Бога и предание себя ему. Только так в отношениях между людьми утвердится порядок, отличный от привычного в мире, где есть цари и есть слуги (Мф. 20:24-27). В качестве примера Иисус приводил свое служение и готовность «отдать душу Свою для искупления многих» (Мф. 20:28). Перед последней трапезой с учениками он буквально прислуживал им (Ин. 13:14-15). На частном примере Иисус пояснил, о чем говорил своим ученикам не раз: они должны относиться друг к другу так, как он относится к ним (Ин. 15:12; также 13:34). Но Иисус в своей любви реализует свыше данный образец: «Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей» (Ин. 15:9).

В христианской Заповеди любви меняется основание любовного отношения к другому. Иисус, конечно, провозглашает: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», но, наставляя: «да любите друг друга, как Я возлюбил вас», он меняет архитектонику любовного отношения. Признание другого, самообрагцение к другому, предание себя ему, характеризующие отношение человека к Богу, проявляются и в том, как он относится к своему ближнему. Бог задает стандарт отношения к человеку, и это — стандарт любви, которому надо следовать, осуществляя себя в совершенстве. В этой любви, искренней и открытой, подтверждается преданность человека Богу — христианскому идеалу совершенства. Иисус учил своих учеников любовью подтверждать свою избранность. Ею ученики призваны и поддерживать, и защищать друг друга даже, если понадобится, ценою жизни.

Соединенность в Новом Завете фактически в одной заповеди прежде известных порознь заповедей — любви к Богу и любви к человеку — отнюдь не формальна и самой формулой не ограничивается. Нормативно-ценностная и практическая взаимоопосредованность этих заповедей просматривается во всем строе новозаветного учения. Усилие милосердия (если речь не идет о заботе о близких людях, о своих) требует отстраненности от своего себялюбия, собственных частных интересов. Без сознательного усилия, направленного на содействие благу другого человека, не обойтись. Милосердная любовь не укладывается в рамки обычного порядка человеческих отношений. Здесь необходимы принципиальные основания. Эти основания укоренены в высшем, в идеале, который в религиозной этике воплощается в образе Бога.

По христианскому учению, в любви человек посвящает себя Богу и тем самым открывается добру. В любви к ближнему человек призван осуществить идеал, постигаемый в любви к Богу. Милосердие достигает полноты, когда воплощено в действиях, не только направленных на благо другого, но и основанных на стремлении к высшему идеалу. Можно сказать, что милосердие оказывается путем совершенствования. В Заповеди любви требование милосердного отношения к ближнему обосновывается и подкрепляется требованием любви к Богу: в этой любви человек должен проявить себя во всей внутренней полноте, цельности сердца, души, воли и разума. Милосердие — не только средство самосовершенствования, но и его содержание. Человек милосерден не потому, что стал совершенным. Скорее милосердное поведение является выражением совершенствования при условии, что оно воплощено в помогающем, заботливом участливом отношении к людям.

  • [1] Гегель Г.В.Ф. Дух христианства и его судьба // Г.В.Ф. Гегель. Философия религии.В 2 т. Т. 1 ; общ. ред. А.В. Гулыги ; пер. с нем. М.И. Левиной. М.: Мысль, 1975. С. 110.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >