Генезис музыки в контексте социально-философской рефлексии

Особенности становления музыкального сенсорно-сонорного мироощущения в процессе антропосоциокультурогенеза

Социокультурная природа музыки раскрывается уже на самых ранних стадиях культурогенеза, и, может быть, как раз наиболее ярко в момент возникновения самого феномена музыки. Это обусловлено тем обстоятельством, что специфическое строение голосового аппарата человека коррелирует с особенностями его слухового аппарата, позволяющего отличать звуки, производимые представителями собственного вида от других природных звуков. Отличие колебаний воздушной среды, производимых человеческим голосом, от прочих звуковых волн, состоит в их человечности, которая раскрывает себя как отличие музыкальных звуков и шумов. Приписывание музыкальности, скажем, пению птиц есть эффект анимистической эмпатии отождествления человеческого с явлениями окружающего мира. И хотя считается, что именно у птиц человек научился музыке[1], но ведь можно и иначе понять сущность феномена. Поскольку только человеку свойственно воспринимать пение некоторых птиц как «пение» с различимыми музыкальными интонациями, ритмикой и мелодическим движением, то логика требует признать эту способность к данному различению предшествующей самому пониманию птичьих голосов как последовательности музыкальных звуков. Иначе говоря, эта способность должна была сформироваться под влиянием иных факторов, основным из которых и в первую очередь очевидным выступает генетически обусловленная специфика строения гортани Homo sapiens sapiens.

Тем самым процесс антропосоциокультурогенеза, в ходе которого происходило становление членораздельной речи, есть в то же время процесс возникновения музыкальной экспрессии. По этому поводу следует заметить, однако, что в исследованиях происхождения речи поразительным образом упускается из виду факт коэволюции в совершенствовании артикуляции и способности слухового аппарата человека к восприятию всей тонкости оттенков передаваемой речью информации.

Голосовой аппарат в обозримой исторической ретроспективе остается неизменным. Тем не менее, на примере современных индоевропейских языков мы видим отличие их от реконструируемого праин- досвропейского языка с его недифференцированными гласными (дифтонгами и трифтонгами). Реконструкция еще более древней стадии бореального языка показывает также и недифференцированность согласных звуков.[2]

То же можно сказать и о слуховом аппарате. По принципу действия он, также как голосовой аппарат, остается неизменным у Homo sapiens sapiens. Но вряд ли, тоже можно сказать о способности различать артикуляцию звуков речи, как это свойственно современному человеку. Дифференциация звуков в речи коррелирует с развитием способности слуха воспринимать эти дифференцированные звуки, различать их последовательность и интонации.

Отсюда задачи исследования в ангропосоциогенезе коэволю- ционных отношений в развитии способности к членораздельной речи и способности различать в восприятии ее оттенки. Обе способности не только отражают процесс антропосоциокультурогенеза, но и обусловливают его. Только слух, достигший способности различать ритмикоинтонационные музыкальные особенности речи дает возможность ее понимания, и что не менее важно - продуцирование в речи, в знаковосимволической форме, понимаемого другими смысла передаваемой информации.

Между тем, именно эта коэволюция и корреляция остаются наименее изученными, несмотря на очевидность наиболее раннего из всех видов искусства происхождения музыки. Этому, конечно, существует вполне резонное объяснение.

Дело в том, что художественные творения в виде памятников изобразительного искусства (например, наскальная живопись или верхнепалеолитические статуэтки) хорошо сохранились, так как запечатлены в материальном носителе. Что же касается музыки, то в отношении ее наличествуют некоторые сложности. В частности, мы не имеем памятников музыкального народного творчества, которые сохранились бы до наших дней, хотя бы как фольклорное наследие, ранее XVII века, хотя бесспорно должны быть древнее профессиональной музыки композиторов. С другой стороны, этнографические исследования иллюстрируют наличие фольклорной музыки у существующих доныне неолитических племен. Равным образом наличие и использование в неолитических культурах музыкальных инструментов показано и этнографическими исследованиями и археологическими данными. С необходимостью это означает лишь одно: в эпоху неолита музыка уже существовала. То, что европейская культура не сохранила образцов народных песен ранее XVII века, может быть объяснено впитыванием более ранних музыкальных сюжетов их более поздними ремейками с заменой персонажей и событий, значительным взаимопроникновением профессиональной и народной музыки. Однако это-то как раз и иллюстрирует символизм музыкальной экспрессии и специфику сонорного мироощущения этнокультур в виде наиболее часто используемых мелодических и ритмических рисунков, динамических оттенков и модуляций.

Наличие же теоретических трактатов, относящихся к раннему средневековью и опирающихся на античное наследие, снова выводит нас к античной классике, а через нее к веку бронзы и к неолитическому времени как объективно доказуемому этапу в развитии человечества, когда музыка уже существовала. Разумно, однако, поставить вопрос: не существовала ли она еще ранее того, несмотря на отсутствие прямых археологических свидетельств использования музыкальных инструментов - в мезолите, верхнем палеолите или даже в нижнем палеолите?

Резонность этого вопроса определена, во-первых, безусловным видовым единством искусства: если есть искусство в верхнем палеолите, должна была быть и музыка как его разновидность. Во-вторых, отсутствие прямых археологических свидетельств, указывающих на изготовление музыкальных инструментов, не может дезавуировать тот факт, что голосовые звуки, производимые человеком, его руки и ноги уже являются источником музыки и могут быть использованы как музыкальные инструменты.

Сказанное заставляет рассмотреть вопрос о происхождении искусства вообще в его генетическом единстве с генезисом музыкального чувства и творчества.

Обычно, говоря о происхождении искусства, проблему формулируют так: происхождение языка, религии и искусства.[3] При этом подчеркивают триединство явления, когда возникновение одного оказывается невозможным без возникновения двух других. Однако анализ явления по необходимости носит характер последовательного рассмотрения, что заставляет в первую очередь акцентировать внимание на генезисе ключевого феномена - языка.

Среди существующих концепций происхождения языка особой распространенностью отличается трудовая версия. По этой гипотезе язык как средство общения, средство передачи информации появляется в процессе усложнения производственной деятельности, требующей передачи опыта и распределения трудовых функций, для управления самим процессом производства и организации/самоорганизации коллективной трудовой деятельности.[4]

При кажущейся логичности данной концепции она все же не выдерживает критики фактами. Под сомнение ее истинность была поставлена еще в 60-е года XX века Б.Ф.Поршневым, убедительно показавшим, что членораздельная речь отнюдь не была характерна для неандертальцев ввиду отсутствия v-образного хрящика, к которому крепятся мышцы языка и который морфологически связан с подбородочным выступом. Если данный хрящик не сохраняется среди костных останков, то подбородочный выступ или его отсутствие неоспоримо свидетельствует о том, что он был или его не было. Наличие данного хрящика позволяет варьировать звуки движением языка. И даже если допустить, что у Homo sapiens sapiens и Homo sapiens neandertalensis было идентичным строение гортани, производимые ими звуки не могли быть тождественными. В первом случае мы имеем дело с членораздельной речью. Во втором - с гортанными звуками, которые не могли отличаться большим разнообразием и дифференцированностью, но могли различаться по высоте и интонационной насыщенности. Между тем, однако, набор инструментов для трудовой деятельности мустьер- ского человека и человека ранней верхнепалеолитической культуры ориньяк практически не отличим.[5] [6] С другой стороны, еще более примитивные приматы шельского и ашельского времени, изготавливавшие и пользовавшиеся, пусть и простыми, но орудиями труда, с очевидностью членораздельной речью не обладали.7

Другим аргументом против передачи трудового опыта с использованием языка (речи) служит тот факт, что даже при обучении таким сложным трудовым функциям, как токарное или фрезерное дело, мастер, как правило, ограничивается использованием крайне незначительного набора слов, значение которых различается по голосовым интонациям. Иначе говоря, информация сообщается посредством выражения эмоций в значительно большей мере, чем смысловым насыщением собственно слов, которые в отрыве от ситуации его не имеют или, точнее, могут быть поняты совершенно иначе.

Характерно в этом отношении, что этнографические исследования показывают: при обучении трудовым операциям, начиная от изготовления орудий охоты до охотничьих приемов, от обучаемых и обучающих требовалось воздержание от разговорной речи и интуитивное схватывание сущности производимых действий и операций.[7]

С этих же позиций может быть подвергнута критике и идея необходимости использования языка для управления и распределения функций при организации трудовой деятельности. Первое не требует речи, как об этом свидетельствует сама этимология слова «руководить». Второе определено наличествующими традициями. Так, скажем, при распределении функций для загонной охоты роль и действия родов и индивидов обусловлены их местом в системе старшинства и устоявшимися обычаями.[8]

Б.Ф.Поршнев, предлагая иную трактовку проблемы, обратил внимание на возникновение в эпоху мустье дифференцированных орудий труда. Помимо давно известного каменного рубила, из отщепов пластин, изящно обработанных ретушью, изготавливаются резцы и скребки, дополняемые костяными проколками. Это свидетельствует об общественном разделении труда по половому признаку. Наступившее похолодание вызвало необходимость производства одежды из шкур животных, что потребовало их специфической обработки: разрезания, очистки от мездры, дубления, осуществлявшегося использованием естественной кислотно-щелочной среды ротовой полости. Этим разделением труда объясняется сточенность зубов в черепах женских скелетов (мустье, а в основном - ориньяк).

Разделение труда обусловливает возникновение временной информационной лакуны между развсдчиками-следопытами и остальной частью общины, охотниками, ушедшими со стойбища, и оставшимися на стоянке. Данный информационный разрыв требует ликвидации для сохранения целостности родового коллектива. Тем самым, возникновение речи относится к посттрудовой деятельности (общению), а не к собственно трудовым операциям.[9]

В условиях отсутствия языка восполнение названной информационной лакуны объективно возможно лишь посредством создания образа ситуации, уже не существующей, в которой непосвященные не присутствовали. Создание данного образа возможно лишь в том случае, если индивиды сообщества обладают, с одной стороны, развитой эмпатией, а с другой стороны, - суггестией[10], которые подкрепляются и усиливаются знаками, в том числе и возникающей второй сигнальной системы, или иначе говоря, обладают способностью мыслить отсутствующей ситуацией. Такая способность дает возможность по совокупности условных символов ситуации (поз, жестов, мимики, эмоциональных выкриков) представить ее в достаточно полном объеме. Но при этом требуется закрепление за ситуациями определенных знаков, которые, выступая ее «темой», задают ее образ, воспроизводимый в менталике индивидов сообщества. В то же время изображаемое сугге- стором в своей конкретике выступает «ремой» представляемой ситуации.[11] Такая совокупность знаков должна обладать безусловным единством. Выражение ментальных образов в знаковой системе (во внешней речи) означает их объективацию, а во внутренней речи - подчинение выражения мысли логике поведенческих форм. Таким образом, язык как знаковая система помимо общепризнанных функций (коммуникации, регуляции и программирования) выполняет еще и функцию синхронизации ментальных процессов индивидов вследствие упорядочивания и структурирования представляемых образов.[12] Приписывание знака ментальному образу ситуации не есть отдельно приписывание знака ментальному образу и отдельно изображаемой ситуации, но одновременно относится и к тому, и к другому и есть обозначение символом связи между человеком и объективной ситуацией, которая воспроизводится в изображении. Для такой организации поведения необходимо допущение, что между знаком и обозначаемым существует объективная связь, что объективированный знак, запечатленный в материальном носителе, и есть обозначаемый объект и способен объективно заменять, замещать его.[13] Знак, поставленный в соответствие с ситуацией, которой в действительности нет, но которая мыслится, есть с чисто биологической стороны нонсенс, абсурд, наделяемый смыслом только самими индивидами в контексте их социальных связей, в контексте культурно-исторического развития.

Тем самым оказывается, что специфические знаки, представляя собой симулякры реальных или воображаемых событий, первоначально в виде односложных выкриков закрепляются за определенными действиями. Но это же означает, что речь и искусство в данном аспекте - в «театральном действе» - феномены однопорядковые, и возникновение их одновременно.

Логика размышлений приводит Б.Ф.Поршнева к выводу, противоречившему принятым тогда взглядам, когда основой речи полагали либо междометия, либо качественные прилагательные, объединяющие разнородные, по существу, но общие по внешним признакам явления. Первые слова, по выводу Б.Ф.Поршнева, обозначали действия и были глаголами.[14]

Это прозорливое суждение оказалось основательно аргументированным в 80-е годы, благодаря исследованиям советских ученых, опиравшихся на российскую школу лингвистики и достижения в языкознании гумбольтовской европейской традиции.[15] [16] Следует, однако, указать на общий недостаток всех концепций, в том числе и только что рассмотренной, происхождения речи, а именно отсутствие внимания к ритмико-интонационному аспекту зарождения языка. И ритмика, и интонации изначально должны были нести значительный объем информации как об изображаемой ситуации, так и о ее эмоциональной составляющей. Но ритмико-интонационное оформление эмоционально насыщенной нарождающейся речи есть в то же время рождение музыки, которая по определению есть эмоционально насыщенное подчиненное ритму расположение различных по силе, высоте и длительно- сти звуков. К тому же очевидно, что музыкальная экспрессия представляет собой совокупность выразительных средств, которые в качестве симулякров замещают события объективной реальности, ментальные образы и социально значимые эмоции индивидов. Отдельные эмоционально насыщенные звуки, необходимо содержащие обертоны, обладающие социальным значением в силу их звучания в социальной ситуации, воспринимаются в качестве основного тона, чем задают сонорную систему и определяют частоту последующих звуков как принадлежащих к той же сонорной системе.

Современные языки, конечно, основную часть информации несут в согласных звуках, которые мало податливы в отношении длительности и высоты. Это обстоятельство дает возможность не слишком увлекаться четкой артикуляцией гласных звуков. Но сохранившиеся древние языки - те, о звучании которых сохранилось знание (например, древнегреческий, латинский, санскрит) - в значительно большей степени требовали различения гласных, по крайней мере, по длительности звучания, что порождало многочисленные дифтонги, трифтонги и даже четырехзвучия (реконструируемый праиндоевропейский язык), придавая речи особую музыкальность. Недифференцированность звуков в бореальном, а тем боле в добореальном праязыке (и гласных, и согласных) делала необходимым их информационное насыщение в зависимости от длительности звучания, заставляло обязательно между двумя согласными звуками вставлять гласный, каким бы кратким или долгим он бы ни был, а это придавало языку характер речепения. Кстати, логопедическое лечение косноязычия, в том числе заикания, и сегодня осуществляется пропеванием звуков, когда пациенту рекомендуется не говорить, а петь слова и фразы и начинать их по возможности с гласного звука.

Единство речи и музыки подчеркивается этимологическим родством - в немецком ‘singen’ и ‘sagen’ (петь, говорить), в славянских ‘баять’ и ‘петь’. Однако также безусловно родство слаянского ‘петь’ и латинского ‘poeta’ (поэт) с корнесловом ‘-*bhau-‘, a ‘singen’ и ‘sagen’ с корнесловом

‘-*kes-‘.[17] И если во втором случае этимология дает восхождение к смыслу «нарезать звуки», то в первом случае она приводит к значению «отбивать ритм, отбивать такт». Используя методологические приемы Э.Бенвениста[18] и объединив оба смысла, мы получаем общий круг участников, посредством «речепения» звуков как опорных знаков воображающих, представляющих себе отсутствующую ситуацию, заражающихся ею и понимающих смысл изображаемого действа. Одни из акторов звукодействуют в процессе ролевого представления ситуации, другие поддерживают ритм, такт и темп. Тем самым, знак генетически характеризует образ действия и является именем действия (the Name of Action), производимым и воспринимаемым, во всяком случае первоначально, посредством совместного речепения участников коммуникативного процесса.

Между прочим, и сегодня процесс понимания речи коммуникатора реципиентом, что особенно очевидно при коммуникации на иностранном языке для реципиента, не слишком хорошо им владеющим, осуществляется посредством внутреннего проговаривания слышимых слов.[19] Это лишний раз подчеркивает факт совместного участия в речевом акте и коммуникатора и реципиента.

Среди языков, конечно, наиболее изученным европейской наукой являются индоевропейские языки. Причем общий вывод таков: современные языки выступают как значительно упрощенные по своей грамматике. Обогащение их словарного состава имело оборотной стороной обеднение грамматических форм. Древние, мертвые индоевропейские языки компенсируют узость словарного состава тонкой передачей смыслов за счет предельно усложненной грамматики. Сказанное в еще большей мере относится к реконструируемому праиндоевропей- скому языку эпохи ранней бронзы и неолита. Впрочем, есть и примеры не индоевропейской языковой семьи племен, пребывающих в стадии неолита, с крайне примитивным словарным запасом и грамматикой. Поэтому индоевропейский пример, вряд ли, можно трактовать излишне широко. С другой стороны, все же ясно, что в палеолите речь не могла содержать сложных грамматических форм и мощного словаря. И если «тема» ситуации была задана информационной лакуной и включенностью участников общения в ситуацию до и после информационного пробела, то оттенки мысли и «рема» ситуативных значений могли в полном объеме передаваться и быть понятными только в интонационном ключе - через музыку речи. Наиболее явно это, между прочим, проявляется в грамматически бедном китайском языке, где музыкальная интонационность речи, повышение-понижение звуков речевой фразы от основного тона через неустои к устоям меняет смысл сказанного, иногда даже одного слова. Например, однотонное «ма» означает

«мама», однако в зависимости от тональности произношения это слово может означать также «конопля», «лошадь» и «ругаться».

Характерно, что исследование языков показывает их единство в интонационном аспекте. Передача приказа, просьбы, вопроса и спокойного рассказа осуществляется интонационно одинаково в повелительной, вопросительной или повествовательной форме вне зависимости от используемого языка. Различие же данных форм, ввиду отсутствия каких-либо извне заданных, объективных для него, природных, биологических оснований, следует считать изначальным, своего рода «соглашением о терминах», и относящимся к моменту генезиса речи в исходном сообществе Homo sapiens или их непосредственных предков. В то же время интонационные особенности детерминированы самой речью и безусловно связаны, в первую очередь, с тем, что звуки речи производятся человеком при выдыхании. Тем самым, объем легких и скорость выдоха в процессе речи с неизбежностью разбивают ее на части. Изложение мысли, так или иначе, осуществляется в виде законченных фраз, интонация которых производна от более мелких делений - предложений, находящихся в соответствии с выдохом воздуха из легких. Забор воздуха создает деление, вызывая паузы между предложениями, внутри длинных предложений, в конце фраз. И в соответствии с движением воздуха из легких происходит понижение или повышение звука в конце предложения, регулируемое голосовыми связками, что и придает интонационную окраску приказа, просьбы, вопроса, утверждения и повествования.

Выглядит наиболее вероятным первоначальное формирование музыкальной экспрессии в виде выразительных средств пентатоники, особенностью которой является решение проблемы 13-го звука обер- тонового звукоряда простым игнорированием его 14-го и 15-го звуков, вследствие чего дополнительный тон, если брать в качестве примера основным тоном С, появляется как более высокий чем а, но более низкий чем в. Аргументом в пользу этого положения выступает частота употребительности пентатонических интонаций в современных языках. Причем, альтерированных звуков речи, естественно, значительно больше, чем используемых в музыкальных энгармонических конструкциях, к тому же, голос позволяет изменять частоту звуковых колебаний относительно непрерывно и вверх и вниз. Тем не менее, некоторые филологи допускают настолько тесное родство музыки и речи, что при построении интонационных моделей используют музыкальную нота- [20]

цию, которая как раз и вкрывает их пентатоническую природу (см. Приложение 13). Частота использования в немецком языке третьей интонационной модели (см.: Приложение 13) определила, к примеру, то, что именно она употреблена в первых тактах симфонии №5 c-moll Бетховена, трактуемых как «стук судьбы в дверь»: Kommcn Sie her! - Off- nen die Tur!

Спецификой пентатоники, определяющей ее удобство в речевых и музыкальных формах, является то, что любой из ее звуков может быть принят в качестве опорного, т.е. тоники, поскольку принципиально важен лишь один момент, а именно - последовательность больших секунд и малых терций. Это позволяет использовать повышение и понижение звука на один тон или на полтора тона с повторением того же мелодического рисунка, придавая музыке своеобразие. Такова, например, танцевально-песенная музыка народов Кавказа, татар, чувашей, бурят, монгол, китайцев и т.д. В славянском музыкальном фольклоре встречаются песни, целиком построенные на пентатонике, но чаще присутствуют уже только следы ее в виде оборотов, особенно в виде трихордов - последовательного соединения больших секунд и малых терций. Пентатоника также широко используется в христианском церковном песнопении. Но при этом наиболее определенной ладовой окраской обладает мажорная пентатоника, связанная последовательностью 6.2 + 6.2 + м.З + 6.2 + м.З. А наиболее полная минорная окраска характеризуется последовательностью - м.З + 6.2 + 6.2 + м.З + 6.2. Другие варианты - 6.2 + м.З + 6.2 + м.З + 6.2, м.З + 6.2 + м.З + 6.2 + 6.2 (очень редко встречающийся) и 6.2 + м.З + 6.2 + 6.2 + м.З - менее ярко окрашены в ладовом отношении (см.: Приложение 14). Пентатонику можно строить от любого звука с использованием альтераций при соблюдении той же схемы последовательности больших секунд и малых терций.

Несмотря на различие тембров и специфичности каждого индивидуального голоса, в нем самом интонационный диапазон строится в пределах кварты вниз от «основного тона» и квинты вверх от «основного тона», что уже само по себе задает ту структуру, которую мы воспринимаем как музыку. Причем, множество языков мира отнюдь не соответствует множественности интонаций. Может показаться поразительным, но последняя остается общей для всех языков мира вне зависимости от их принадлежности к флективным, агглютативным, изолирующим или инкорпорирующим. Так, скажем, интонация вопроси- [21]

тельного предложения характеризуется его окончанием на квинту вверх от «основного тона», звучащего в его начале, а интонация утвердительной фразы отличается окончанием на кварту вниз от него. Это особенно ясно слышно в двусложных словах с интонацией удивления- вопроса и утверждения. Например, фр. “oui?’ и “oui!” Близким звучанием обладает звательная интонация, скажем, интонация звательного падежа в тех языках, где он сохранился и слов-возгласов со звательным значением. В качестве примера ее отражения и точного воспроизведения в музыке, когда в XIX веке доминировали риторические музыкальные приемы, можно привести партию Февронии из оперы Н.Римского- Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». В ней подряд дважды звучит возглас «Ау!», и оба раза второй звук отстоит от первого на чистую квинту вверх, но второе «Ау!» стоит на чистую кварту вниз от первого возгласа (h1 - fis2, fis1 - cis1).

Примечательно, что даже современная инструментальная музыка в отсутствие песенного голосоведения сохраняет эти речевые по сути особенности в интонационных риторических фигурах задержания при переходе от одного музыкального предложения к другому, подчеркивая тем самым грамотность исполнения, причем, и тогда, когда специфика инструмента не требует вдоха или перемены в движении мехов.

С другой стороны, ритм дыхания человека зависит от скорости деятельности и эмоционального напряжения. Соответственно, при воспроизведении образа ситуации, доведения содержания событий и их эмоциональной нагрузки до понимания их реципиентами ритм речепе- ния подчиняется ритму дыхания, воспроизводящему скорость действия и чувственную составляющую ситуации. Таким образом, налицо: во- первых, заданный и меняющийся ритм; во-вторых, интонационная игра звука по высоте и силе. Речь и музыка выступают в своем первоначальном и неразрывном единстве.

Сказанное не отменяет, а скорее - подчеркивает, что связь знака и обозначаемого остается объективно абсурдным субъект-объект- субъектным отношением, в котором вера в значение знака, принятие на веру смысла знака является существенным моментом коммуникативного акта.

Аргументом в пользу такой трактовки выступает также факт использования музыки в магических обрядах, где она выступает не в качестве независимого феномена или простого сопровождения, но как сущностный пласт и содержание самих ритуалов. Она призвана не столько усилить колдовское действие, сколько непосредственно представляет само это действие. Нет такого магического обряда, который не содержал бы «словесную формулу», воспроизводимую с ритмикоинтонационными особенностями, или не использовал бы какой-либо музыкальный инструмент, - начиная от колыбельной, убаюкивающей младенца, и заканчивая шаманистским обрядом вызова дождя.

Причем, очевидно, что многие действия, осуществляемые сегодня без всякой мысли о связи их с магическими представлениями, имея психологические корни, на самом деле по существу являются магией, о чем свидетельствует их, с точки зрения рационального понимания, словесная бессмыслица. Подобно магическим заговорам, в большей мере рассчитанным на ритмико-интонационное подсознательное воздействие на психику человека, колыбельные песнопения, сохранившиеся фольклорные фрагменты обрядовых песен просто лишены смысла в сочетании используемых слов. И дело не в том, что смысл их был утрачен вследствие исторического изменения словарного состава языка. Словесный смысл не присутствует в них изначально, так как создаваемый образ принципиально нерационален. В качестве примеров:

  • 1. «Ой, люли, ой, люли, / Прилетели гули. /Стали гули ворковать / Нашу лялечку качать...»;
  • 2. «Летят гуськи, дубовы носки, / Кричат гуськи шепеты- лепеты: / Гости и гостейки, из кути, по лавке, вдоль по ска- мейке, / Приказали нам - кланяться вам!» ;
  • 3. «Да у утушки, да у серенькой / Да короткие ножки. / Ой, лё- пи, али-лёп-лёпи, / Да короткие ножки. /Ой, у Марьюшки, у Ивановны / Да молодые гости»[22] [23]

Перед нами набор звуков, ритмикой и интонацией, скажем, в колыбельной песне призванных вызвать доминирование длинных волн мозговой активности, возникающих при погружении в сон и отвечающих за состояние сна и покоя при соматической релаксации. То же относится и к другим подобным примерам, где значение имеет чередование гласных, создающих ритмический рисунок слогов, как в древнегреческой поэзии чередование долгих и кратких гласных звуков порождало своеобразную рифмо-ритмическую структуру. Здесь высвечивает себя различие речи и пения. В речи все более информативными становятся согласные звуки, в пении значимым остается длительность гласных в последовательности с краткими и носовыми гласными.

Магия общепризнанна одной из первобытных форм религиозных верований. Археологические свидетельства возводят ее генезис к самому началу верхнего палеолита и дальше к эпохе мустье.[24] Однако споры среди религиоведов - что было раньше: магия[25], тотемизм, фетишизм или анимизм - заставляют задержаться на этом вопросе. Тотемизм при всей его религиозной оболочке[26] следует считать не столько формой религиозных верований, сколько первобытным, единственно доступным на тот момент времени и естественным способом счета родства между родами, облаченным в мифологическую мистику. Поскольку тотемистические обряды совершаются с использованием магических приемов и с обращением к магическим представлениям, вряд ли тотемизм мог предшествовать магии, в особенности если учесть самостоятельное существование последней. То есть тотемизм не существует без магии, но магия существует и вне тотемистических обрядов, что ставит их происхождение позднее собственно магии. То же самое можно сказать и о фетишизме: сила действия фетиша освящается магическими верованиями, но далеко не во всех магических обрядах используются фетиши, даже в качестве заместителей реальных объектов и явлений. Правда, при крайне расширенном толковании фетишизма, включив в него не только веру в сознательно-личностную силу некоторых вещей, но и всех предметов и явлений, в частности - явлений природы, мы приходим к анимистическим представлениям. К тому же, можно сказать и так: фетишизм есть вера в то, что сознательноличностные силы вещей (а в указанном расширенном понимании - и явлений) воздействуют на человека и окружающую его действительность. В то время как магия есть вера в то, что человек посредством осуществления определенных ритуалов и произнесения заклинаний может воздействовать на предметы, их свойства и явления. Тем самым, фетишизм и магия находятся в естественном родстве др^г с другом, но их генезис восходит к анимистическим представлениям. [27]

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».[28] Возникновение речи и появление религиозных верований однопорядковые события. Момент, когда словами, обозначающими действия, начинают обозначать предметы и их свойства, есть момент возникновения религиозных представлений. Во-первых, потому что отсутствие между знаком и обозначаемым непосредственного родства, наделение знака смыслом только в процессе общения между индивидами уже требует акта веры - веры в значение знака. Во-вторых, отглагольность существительных, прилагательных и причастий переносит на сами предметы и их качества идею действия, что наделяет их значением самостоятельной силы, активной независимо от воли и разума человека. Происходит осознание этих действующих сил, наделяемых человечески личностными чертами. Тем самым, анимизм следует считать первоформой верований. Но если все вокруг насыщенно личностными силами, то и силы личности человека не только подвержены им, но и сами могут (и практическая деятельность подтверждает это) оказывать на них действие. И не только реально физическое, но и мистическое, волевое - одним представлением, одной силой мысли, умноженной соблюдением обрядов (в том числе, ритуалов, традиций) и произнесением/пропеванием магических словесных формул.

Таким образом, продолжение реализации задачи etic-research приводит к следующим выводам:

  • 1) развитие речевых навыков Homo sapiens sapiens находится в коэволюционной связи с обострением звукового восприятия социально значимой информации в диапазоне человеческих голосов, сам по себе язык глубоко тавтологичен, и только ритмико-интонационная, и в этом смысле музыкальная окраска, придает и межсубъектной, и внутренней речи смысловое содержание развертывающегося текста;
  • 2) звуковое восприятие социально значимой информации формирует паттерны сонорного мироощущения в виде гаммообразно расположенных звуков обертонового ряда, на базе которых с модуляционными переходами и множеством альтераций строится ритмикоинтонационное насыщение речи, что обусловливает понимание ремы ситуации в высказывании, тем самым совершенствование сонорного ощущения мира коррелирует с дифференциацией звуков речи;
  • 3) отглагольность происхождения частей речи указывает на одновременность происхождения языка и искусства в виде изображения социальными акторами действий в представляемых ситуациях с соответствующими ее реме ритмами и интонациями звуков, отличными по силе и высоте, что и проводит к рождению собственно музыки.

  • [1] 6Х Штумпф К. Происхождение музыки. - Л., 1926. - С.37.
  • [2] Маковский М.М. Удивительный мир слов и значений: иллюзии и парадоксы влексике и семантике. - М.: Высшая школа, 1989.
  • [3] Анчсл Е. Мифы потрясенного сознания. - М., 1979; Герасимов М.М. Люди каменного века. - М., 1964; Донских О.А. Происхождение языка как философскаяпроблема. - Новосибирск, 1984; Иванов В.П. Человеческая деятельность - познание - искусствою - Киев, 1977; Кнышснко Ю.В. История первобытного общества и основы этнографии. - Ростов-на-Дону, 1965; Рогинский Я.Я. Проблемыантропогенеза. - М., 1977: Спивак Д.Л. Лингвистика измененных состояний сознания.-Л., 1986... и т.д.
  • [4] Андреев И.Л. Происхождение человека и общества. - М.: Мысль, 1988. - С. 195-197.
  • [5] Добрсньков В.И., Кравченко А.И. Социальная антропология. - М.: ИНФРА-М,2010.-С.343.
  • [6] Поршнсв Б.Ф. О начале человеческой истории. - М.: Мысль, 1974. - С. 164-182,403-416.
  • [7] Тс Ранги Хироа. Мореплаватели солнечного восхода. - М.: Гсографгиз, 1959. -С.134-148.
  • [8] Копалов В.И. Общественное сознание: Критический анализ фетишистских форм.-Томск, 1985. - С.87-92.
  • [9] Поршнсв Б.Ф. Социальная психология и история. - М., 1966. - С.82-87.
  • [10] Поршнсв Б.Ф. О начале человеческой истории. - М., 1974. - С.416-442.
  • [11] Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax. -Camb., Mass., 1965. - P.48-64.
  • [12] Лукичсв П.II.Методологические предпосылки исследования исторической типологии личности: Авторсф. дисс. ... канд. философ, наук. - Ростов н/Д, 1991. -С. 180-182.
  • [13] Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф: Тр. По языкознанию. - М.: МГУ, 1982. - С.32-44.
  • [14] Бунак В.В. Род Homo, его возникновение и последующая эволюция. - М., 1980. -С. 123-128; Спиркин А.Г. Происхождение сознания. - М., 1960.
  • [15] Гамкрслидзс Т.В., Иванов Вяч.Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. - I-II. - Тбилиси, 1984.
  • [16] Назайкинский Е.В. Звуковой мир музыки. - М., 1988. - С.45-46.
  • [17] Маковский М.М. Удивительный мир слов и значений: иллюзии и парадоксы влексике и семантике. - М.: Высшая школа, 1989.-С.68, 145, 177.
  • [18] Бснвснист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов: Пер. с фр./Общ.рсд. и вступ. ст. Ю.С.Степанова. - М.: Прогресс-Универе, 1995.
  • [19] Потсбняя А.А. Из записок по русской грамматике: В 4-х т. - М..: Просвещение,1958.-С.512.
  • [20] Кураев Г.А., Пожарская Е.Н. Этническая психология. - Ростов-на-Дону: ЦВВР,2000.-С. 105.
  • [21] Кастальский А.Особснности народно-русской музыкальной системы (частично).- М.: Музссктор, 1923. - С.137-138.
  • [22] Обрядовая поэзия /Сост., прсдисл., примеч., подгот. Текстов В.И.Жскулиной,А.Н.Розова. - М.: Современник, 1989. - С.564.
  • [23] Фольклор Дона и Кубани: Сб. первый /Отв. Ред. А.И.Бусыгин. - Ростов н/Д: Ростовское областное книжное издательство, 1938. - С.93.
  • [24] Токарев С.А. Ранние формы религии. - М.: Наука, 1964. - С. 58.
  • [25] Тайлор Э.Б. Первобытная культура. - М: Издательство политической литературы,1989. - С.92-93.; Фрезер Д.Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. - М.:Политиздат, 1986. - С.60-61.
  • [26] Фрейд 3. Тотем и табу. - М.: Наука, 1997. - С.21.
  • [27] Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. - М.: Наука, 1957.- С.12-13.
  • [28] Ев. Иоан. 1.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >