Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Анатомия социального протеста
Посмотреть оригинал

Рабочий протест в истории России: концептуальное осмысление

Личность в трудовых правоотношениях: конфликтологический аспект

Конфликт в производственных отношениях - проблема фактически многовековая. С тех самых времен, когда человечество осуществило переход от эпохи варварства к цивилизации, произошла актуализация столкновения различных интересов. Это были интересы рабовладельцев и рабов, государства и свободных общинников, собственников и неимущих, управленцев и управляемых и т.д. Как отмечает авторитетный западный конфликтолог П.К.Эдвардс, «конфликт остается главным элементом организации труда»[1].

Конечно, не всегда противопоставление различных интересов с неизбежностью выливалось в открытый конфликт. Но всегда для конфликта интересов должна была существовать почва, и он должен был «тлеть» внутри, набирая силу. И если в обществе, производственном коллективе не находилось сил, средств, а самое главное - желания перевести разгорающийся конфликт в мирное русло, тогда он выплескивался из глубины, иногда приобретая все более массовые и разрушительные формы протеста. Череда неразрешенных конфликтов, пусть и подавленных сверху государственным принуждением, лишь только на время приглушала эти конфликтогенные зоны, но не разрешала самой сущности конфликтной ситуации полностью.

Насколько единичные трудовые конфликты способствовали возрастанию уровню нестабильности общества сказать достаточно сложно. Однако, прослеживая историческое прошлое России можно обратить внимание на то обстоятельство, что рабочая масса в промышленных центрах всегда очень чутко реагировала на собственную необустроен- ность в жизни: низкий уровень заработной платы (в их представлении), падение жизненного уровня, социальные диспропорции и др.

Так было в начале XX столетия при самодержавии. Аналогичная ситуация наблюдалась в годы Первой мировой войны, при Временном правительстве. Новая экономическая политика в советской России и ее следствия вновь всколыхнули протестное движение раскрепощенного пролетариата теперь уже при советской власти. Забастовки вновь накрыли СССР после пятидесяти лет затишья в конце 1980-х гг. Советская экономическая и социальная система расползалась. И немаловажную роль в этом сыграло возродившееся массовое забастовочное движение первоначально шахтеров и нефтяников.

Таким образом, поставленная нами исследовательская задача рассмотреть какое место занимают трудовые конфликты среди широкого спектра причин общественной нестабильности, может быть решена только после рассмотрения общих методологических проблем социального конфликта.

Во второй половине XIX столетия в объяснении причин общественных трансформаций в социально-политической и философской мысли окончательно оформились два направления: конфликтологическое (К. Маркс, Г. Зиммель - общество по своей природе конфликтно) и эволюционизм (О. Конт, М. Вебер, Э. Дюркгейм - общество - целостная система и всяческий конфликт является противоестественным состоянием).

Р. Хайман выделяет несколько подходов к конфликту, сложившихся в социологической литературе.

  • 1) «В социологической ортодоксии есть нечто устоявшееся по поводу «порядка», а также тенденция воспринимать всякую угрозу нарушения status quo как «проблему», достойную сожаления и, по возможности, ликвидации».
  • 2) «Другая социологическая традиция, которой следует незначительное меньшинство, старается определять status quo как «проблему» и благожелательно относится к конфликту как возможному предвест- нику альтернативных форм общественного порядка» .
  • 3) «Существует набирающий силу подход, суть которого в том, что, как ни парадоксально, выражение конфликта может действовать как средство укрепления status quo» .

Конфликтологи считают, что социальная конкуренция, противоборство, «война всех против всех» в современном обществе отражаются на форме и устройстве человеческого общежития. Наиболее известны их теории классовой борьбы и расовой эксплуатации.

Эволюционисты рассматривают, как устанавливаются функциональные соответствия, социальная системность, общественное согла- [2]

сие. Наибольшую известность получили теории социального взаимодействия и глобализации мира.

Таким образом, для функционалистов общество - это устойчивое единое целое, главным элементом которого является согласие его членов в отношении общепринятых, а, следовательно, институциали- зированных ценностей. Сторонники теории конфликта, напротив, исходят из того, что в обществе постоянно происходят изменения и возникают конфликты, в том числе связанные и с подавлением одних членов общества другими, с навязыванием интересов одних групп населения другим.

Имена Пьера Бурдье и Никласа Лумана необходимо поставить особняком. Их теоретические построения представляют собой определенный синтез, в соответствии с которым общество представлено в виде совокупности «молекул» (в их понятии «социальный капитал») и фотоны («коммуникации»).

Пьер Бурдье формирование социальных классов, групп и их агентов, конфликтов и конкурентных отношений между ними связывает с неравным распределением капитала - экономического, культурного, социального, престижного. Сложная структура классов и социальных слоев, а также совокупность капиталов и видов собственности и составляют социальное пространство .

Главная идея Бурдье заключается не столько в том, чтобы структурировать и характеризовать социальное устройство, сколько в том, чтобы выяснить каким образом, и как представители разных классов, классовых фракций и групп, имеющих в своем распоряжении различные виды собственности, действуют, объективируют свой классовый «габидус» в структуре социального пространства с целью поддержания или расширения своих позиций и собственности. Социальное пространство содержит конкретные поля деятельности, где и происходит конфликт в разных формах, борьба за вполне осязаемые конкретные блага - экономические, культурные, образовательные, социальные, престижные и т.д.

В целом по логике представлений Бурдье конфликтные и конкурентные отношения могут быть осмыслены лишь в связи с теми структурами и границами, которыми они заданы. Чтобы понять природу социальных конфликтов, необходимо проанализировать структуры, с которыми они соотнесены и которые придают им смысловое содержа- [3]

ние, т.е. выявить социальную логику формирования, поддержания и воспроизводства конфликта.

Методологическая пропасть между конфликтологическим и эволюционистским подходами к изучению общества огромна и, в общем- то, незаполнима, хотя были в истории новейшей социологии предпринимались небезуспешные попытки наведения «теоретических мостов», но не в этом суть.

Главное в том, что оба эти направления акцентируют внимание на фундаментальных гранях социальной реальности, два класса причин, которые позволяют любому обществу сохранять свои важнейшие черты и в то же время развиваться в нужном направлении под воздействием внутренних конфликтов. Естественно, главным условием позитивного развития любого общества является своевременное и оптимальное разрешение конфликтов, в какой бы сфере они не протекали и не воспроизводились.

Первоначальные попытки обществоведов создать общую социологическую теорию основывались на равновесных моделях общества, на представлениях об относительно стабильной и интегрированной природе его устройства. Позиция функционализма (исторически более ранняя) первоначально была сформулирована Гербертом Спенсером. Родоначальник социологии Огюст Конт, вне всяких сомнений, принадлежал к эволюционизму.

Э. Дюркгейма, знаменитого первого «функционалиста», также можно причислить к эволюционистам, хотя он изучал конфликт между личностью и обществом (в своей знаменитой монографии «Самоубийство»). Именно ему принадлежит первенство в разработке теории аномии (отрицании действующих норм права).

М. Вебер, без преувеличений каноническая персона исторической социологии, создатель метода «идеальных типов» и теории «рациональной бюрократии», однозначно должен быть отнесен к эволюционистам, поскольку в своих научных построениях он закреплял модели гармоничных функциональных соответствий, совершенство которых могло быть нарушено только деструктивными тенденциями реальности.

Таким образом, основные принципы функционализма можно сформулировать следующим образом:

  • 1. Общество - это система частей, объединенных в единое целое.
  • 2. Общественные системы сохраняют устойчивость, поскольку в них существуют внутренние механизмы контроля.
  • 3. Дисфункции существуют, но они преодолеваются сами по себе или, в конце концов, укореняются в обществе.
  • 4. Изменения обычно имеют постепенный, а не революционный характер.
  • 5. Социальная интеграция или ощущение, что общество является крепкой тканью, сотканной из различных нитей, формируются на основе согласия большинства граждан страны следовать единой системе ценностей. Эта система ценностей - самый устойчивый остов общественной системы[4].

«Равновесная» модель исходит из предположения о функциональном единстве, т.е. гармоничном соответствии и внутренней согласованности различных частей социальной системы. При этом общественный конфликт рассматривается как некая патология в существовании социальных систем. Только если по тем или иным причинам их внутренняя гармония нарушается, возможно, возникновение рассогласований и конфликтов.

Подобной точки зрения, в частности, придерживался Т. Парсонс, идеи которого нередко оцениваются как наивысшее достижение функционалистского направления в социологии. Для Парсонса конфликт деструктивен, дефункционален и разрушителен. Слову «конфликт» Парсонс предпочитает термин «напряжение», рассматривая конфликт как «эндемическую» форму болезни социального организма.

Озабоченность возможностями социального контроля над конфликтами и их минимизации привела Парсонса к убеждению, что психоаналитики и другие специалисты по психическому здоровью могут играть значительную роль в уменьшении социальных отклонений. Таким образом, для теории Парсонса характерно преувеличенное внимание к психологическим фактором. Безусловно, в рамках проблематики нашего исследования сложно отрицать роль личностнопсихологической составляющей в развитии социального конфликта, в том числе и в развитии забастовочного движения. В то же время не психологическая составляющая предопределяет конфликт, а социальная среда формирует психологический настрой, вытаскивает наружу лидеров, способных повести за собой массы.

По мнению Л. Козера, социологи этой генерации были ориентированы на обеспечение поддержания порядка, «равновесия», «сотрудничества», что, например, стало программным положением для Э. Мейо и его школы индустриальной социологии. Анализ конфликта начинает подменяться изучением неэффективного функционирования и психологической неприспособленности.

Конфликты - вражда, междоусобицы, соперничество и их наиболее острые формы, такие как вооруженные столкновения и войны, - всегда описывались в учебниках истории в ряду других национальных бедствий, таких как эпидемии болезней, голод, стихийные бедствия, разруха и др. Естественно, что в контексте идей согласия, стремления к внутренней интеграции конфликты не могли рассматриваться иначе как «аномалии», которые должны и могут быть исключены из жизни общества при его более правильном и разумном устройстве.

Однако реалии социальной жизни доказывали, что эти так называемые «отклонения» встречаются слишком часто, чтобы рассматривать их как некое досадное исключение из правил или «ненормальность».

Среди очень разных в плане научного творчества эволюционистов XX в. можно назвать следующих ученых: основателя стратификационной теории российско-американского социолога П. Сорокина, создателя наиболее совершенной «системной модели общества» Т. Парсонса, разработчика методологии построения теорий «среднего уровня» Р. Мертона.

Уточняя структурно - функционалистскую модель общества, Р. Мертон, прежде всего, критиковал идею «функционального единства общества», вопреки которой не однородность и единодушие, но конфликт ценностей и столкновения культур являются типичными для современного общества[5].

Таким образом, идее «социального равновесия» была противопоставлена идея «социального изменения», которая в научной литературе также часто именуется конфликтной» моделью, или «теорией конфликта».

Первоначальное формирование теории конфликта как определенной системы воззрений на природу общества, его устройство и развитие произошло, по общему признанию, под непосредственным влиянием работ Карла Маркса.

К. Маркс и Ф. Энгельс являются признанными предшественниками современной конфликтологии, их идеи в той или мере разделяет большинство конфликтологов.

Их основные тезисы, повлиявшие на возникновение «конфликтной» модели общества, связаны с постулированием неизбежности классовой борьбы, возникающей в обществе в силу его разделенности на враждующие классы (эксплуататоров и эксплуатируемых), а классовая борьба между ними становится главной движущей силой исторического прогресса.

Конфликты связаны с противоположными интересами социальных групп и берут свое начало в отношениях собственности и ее распределения. К. Маркс не считал себя «первооткрывателем» явления классовой борьбы: «...Мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собой. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты - экономическую анатомию классов»[6].

Хотя справедливости ради сам К. Маркс ограничивает новизну сделанного им доказательством ряда положений, связанных с существованием классов и их постепенным уничтожением, полнота и глубина его описания и анализа классовой борьбы обеспечили ему приоритетное место в ряду исследователей этой проблематики. Даже в 70-80-х гг. XX в. К. Маркс все еще продолжал считаться не просто известным, но наиболее значительным теоретиком социального конфликта.

Идеи основоположников марксизма оказали и продолжают оказывать влияние на многие представления современной конфликтологии.

Как указывает известный западный социолог Н. Смелзер, «теория конфликта сформировалась главным образом на основе произведений Карла Маркса»[7] [8].

Заслуги К. Маркса усматриваются не столько в выдвижении каких-то конкретных идей или решений проблем, но в создании, по мне- нию Р. Арона «социологии классовой борьбы» , в том, что его идеи «бросают прямой вызов допущениям, приписываемым функционализму, и служат, по мнению Дж. Тернера, интеллектуальным трамплином для конфликтной альтернативы социологического теоретизирования»[9].

Другим классиком, имя которого в истории конфликтологии обычно соседствует с именем Маркса, является немецкий философ Г. Зиммель, научное наследие которого оценивается столь высоко, что его иногда считают одним из основоположников современной социологии в целом.

Подобно Марксу, Г. Зиммель полагал, что конфликт в обществе неизбежен и считал одной из его движущих сил социальной организации общества. Но при этом центральным звеном он считал конфликт между личностью и обществом, в определенном смысле следуя теоретическим установкам Э. Дюркгейма, конкретизированным в его работе «Самоубийство»1 °.

Влечение к враждебности Зиммель рассматривает, в свою очередь, как парную противоположность потребности в симпатии. Он говорит о «естественной враждебности между человеком и человеком», которая является «основой человеческих отношений, наряду с другой - симпатией между людьми».

Зиммель приписывает инстинкту борьбы априорный характер, ссылаясь на ту легкость, с которой, по его мнению, между людьми возникает враждебность друг к другу, перерастающая в борьбу в ее самых разрушительных проявлениях. В ходе рассмотрения исторических фактов и этнографических наблюдений у Зиммеля «создается впечатление, что люди никогда не любили друг друга из-за вещей столь малых и ничтожных, как те, из-за которых один другого ненавидит»[10] [11].

Таким образом, Зиммеля трудно было бы назвать идеалистом, оценивающим социальную жизнь, в том числе и ее конфликтные формы, в позитивных тонах.

В современной западной социологической литературе Зиммеля называют «Фрейдом в исследовании общества», проводя параллель между плодотворностью фрейдовской концепции сновидения как проявлений неосознанных мотивов индивида и значением идеи Зиммеля об отражении определенных групповых процессов в символических формах игры.

Хотя многие ученые склонны были рассматривать конфликт как одно из центральных явлений, свойственных социальным системам, приоритет в попытках осмысления его позитивных функций в жизни общества традиционно отдается, тем не менее, Зиммелю. Считается, что идеи Зиммеля оказали огромное влияние на американскую социологию и, прежде всего, на работы Л. Козера.

Несмотря на отмеченную выше ведущую роль Маркса и Зиммеля в создании основ социологической конфликтологии, благодаря чему они заслуженно называются первым поколением ее классиков, их идеи и разработки не ограничены собственно явлением конфликта и скорее относятся к общему полю конфликтной проблематики.

К. Маркс пишет о противоречиях и противостоянии частей социальной системы, о неизбежности борьбы, обреченности классового общества на противостояние, которое до поры до времени может находиться в скрытом состоянии. В таком контексте многие положения Маркса больше отвечают понятию борьбы, чем конфликта в его современном понимании. Впрочем, и сам Маркс, признанный западной социологией выдающимся теоретиком в области конфликта, пишет преимущественно о борьбе - классовой, экономической, политической и т.д.

Сказанное в определенной мере относится и к идеям Зиммеля. Утверждение априорного характера борьбы сближает его позицию с идеями социал-дарвинистов, с их центральным концептом борьбы. Описания Зиммеля, опирающиеся на конкретные факты исторического, этнографического и политического характера, нередко используют понятие конфликта скорее в метафорическом смысле.

Важно, однако, отметить, что Зиммель уже дифференцирует понятия борьбы и конфликта. Как утверждает Дж. Тернер на основе анализа многочисленных высказываний Зиммеля, последний рассматривает конфликт как своего рода переменную, интенсивность которой образует континуум с полюсами «конкуренция» и «борьба», причем «конкуренция связана с более упорядоченной взаимной борьбой партий, приводящей к их взаимному обособлению, а борьба обозначает более беспорядочную, непосредственную битву партий» .

Зиммель считает, что конфликт может менять свою остроту и в силу этого иметь разные последствия для социального целого. Благодаря новизне идей Зиммеля, его работы оказались существенным шагом вперед в развитии собственно конфликтной проблематики.

Последователями Маркса и Зиммеля и современными «классиками» конфликтологии считаются немецкий социолог Р. Дарендорф и американский ученый Л. Козер, идеи которых стали концептуальной основой современной парадигмы конфликта.

По мнению Дж. Тернера, они продолжают развивать два основных направления, заданных «родоначальниками»: Дарендорф представляет диалектическую теорию конфликта в традиции диалектического подхода Маркса, а Козер - конфликтный функционализм, развивающий идеи Зиммеля.

Наиболее видным современным социологом, придерживающимся диалектической теории конфликта, является Р. Дарендорф. По Да- рендорфу, социальный конфликт всегда был и будет присущ любому обществу в силу неизбежного различия интересов. [12]

Однако в постиндустриальном обществе, исследованием которого и занимался Дарендорф, основное противоречие социальных систем перемещается, по его мнению, из экономической плоскости, из сферы отношений собственности в область отношений господства-подчинения. Основной конфликт оказывается связан с перераспределением власти. В то же время динамика его возникновения фактически повторяет логику рас- суждений К. Маркса о диалектике развития конфликта: объективная противоположность интересов сторон, осознание этой противоположности, возникновение социальных организаций и т.д. Дарендорф подробно разбирает условия возникновения конфликтов, факторы, определяющие их остроту, реальные и возможные последствия и т.д.

Основные положения концепции конфликта Р. Дарендорфа могут быть формализованы в виде следующих:

  • 1) Главными отличительными чертами любого общества являются господство, конфликт и подчинение.
  • 2) Общественная структура основана на власти одних групп людей над другими, например предпринимателей над рабочими, офицеров над солдатами, преподавателей над студентами и т.д.
  • 3) У каждой из таких групп есть общие интересы независимо от того, осознают их входящие в такие группы или нет; интересы членов разных групп различны и противоположны. Например, может возникнуть конфликт между деловыми людьми, стремящимися к повышению своих доходов, и активистами движения в защиту окружающей среды, которые борются против хищнического использования природных ресурсов.
  • 4) Когда люди осознают свои общие интересы, они образуют общественный класс, который может обнаружить себя в форме профсоюзного движения, лобби политической партии и т. д.
  • 5) Классовый конфликт обостряется, если:
    • а) почти вся власть сосредоточена в руках нескольких людей, а остальные почти полностью лишены ее;
  • 6) те, кто лишен власти, не имеют возможности ее получить;
  • в) люди могут свободно организовывать политические группы.

В целом, работы Дарендорфа по праву позволяют рассматривать его как одного из современных классиков конфликтологии.

В то же (время, по мнению критиков, понятие «конфликт», наряду с такими основными для Дарендорфа понятиями, как «насилие», «господство и подчинение» и «диалектика», используется им ритори- чески, - считает Дж. Тернер . [13]

Надо сказать, это наиболее распространенный упрек, адресуемый конфликтологам. Дарендорф пытается применить свои рассуждения к широкому кругу социальных конфликтов, в его текстах «конфликт между предпринимателями и профсоюзами» соседствует с конфликтом между Востоком и Западом, в связи с чем он отмечает: «В этом месте должен стать полностью ясным смысл взятого за основу широкого определения конфликта. Форма столкновения, которая в обыденном языке называется «конфликтом» (впрочем, как и так называемая «классовая борьба»), оказывается здесь только одной формой более широкого феномена конфликта, а именно формой крайней или значительной насильственности (и, возможно, также интенсивности)»[14].

Успех Л. Козера- в попытках не противопоставить теорию конфликта структурному функционализму, а «вписать» конфликт в идеи общественного порядка. Хотя его первые работы и проникнуты протестом против дискриминации конфликта как явления, пренебрегаемого традиционными функционалистскими построениями. Впоследствии он весьма осторожно помещает конфликт в собственную схему устройства общества.

Таким образом, в теоретических представлениях Л. Козера окружающую действительность можно представить в виде следующих положений:

  • 1. Социальный мир можно рассматривать как систему различным образом взаимосвязанных частей.
  • 2. В любой социальной системе различным образом взаимосвязанных частей обнаруживаются отсутствие равновесия, напряженность, конфликтные интересы.
  • 3. Процессы, протекающие в составных частях системы и между ними, при определенных условиях содействуют сохранению, изменению, возрастанию или уменьшению интеграции и «адаптивности» системы.
  • 4. Можно также представить себе, что многие процессы, которые, как обычно считается, разрушают систему (например, насилие, разногласия, отклонения и конфликты), при определенных условиях укрепляют основы интеграции системы, а также ее «приспособляемость» к окружающей среде и ситуативным факторам.

Определение конфликта, принадлежащее Л. Козеру, является одним из наиболее распространенных в западной науке. Социальный конфликт может быть определен как борьба из-за ценностей или претензий на статус, власть или ограниченные ресурсы, в которой целями конфликтующих сторон являются не только достижение желаемого, но также и нейтрализация, нанесение ущерба или устранение соперника.

Оно применимо и реально используется применительно к широкому диапазону конфликтных явлений - от межгосударственных до межличностных. В качестве существенных для дальнейшего рассмотрения моментов этого определения отметим, во-первых, сведение конфликта к одной из форм борьбы, а во-вторых, негативный характер целей, связанных с воздействием на противостоящую сторону, наиболее мягкой из которых является его нейтрализация.

Из всех «классиков» конфликтологии Козер развивает наиболее многоаспектный и всеобъемлющий взгляд на конфликты: он пишет об условиях и факторах возникновения конфликтов, их остроте, длительности и функциях. Именно последние заняли приоритетное место в теоретической системе Козера, дав основание обозначению всей его концепции как «конфликтного функционализма».

Развивая и уточняя идеи Зиммеля, Козер в немалой степени изменил взгляд науки на конфликты. По его мнению, признание конфликта в качестве неотъемлемой характеристики социальных отношений никак не противоречит задаче обеспечения стабильности и устойчивости существующей социальной системы. Интересы Козера фокусируются не столько вокруг анализа источников конфликта и его возникновения в социальных системах, сколько на его функциях. Его первая большая работа, посвященная конфликтам, так и называлась «Функции социального конфликта», увидела свет в 1956 г.

Эта книга воистину сыграла историческую роль в оформлении и судьбах конфликтологии, а развитие Козером идей Зиммеля о позитивных функциях конфликта по праву рассматривается как одно из высших достижений конфликтологии.

Заслуги «второго поколения» классиков конфликтологии не ограничиваются развитием идей К. Маркса и Г. Зиммеля и описанием новых аспектов конфликтной феноменологии. Именно работы Р. Дарендорфа и Л. Козера создали возможность научного изучения конфликтов, прежде всего, за счет более строгого определения проблемных полей их исследования. Понятие конфликта начинает отделяться от понятия борьбы, приобретает более определенное содержание и более конкретную интерпретацию. Понятие же конфликта начинает занимать все более прочное место в теоретических построениях социологов, а явления конфликта - привлекать их самое пристальное внимание.

Резкий водораздел в социальной мысли на конфликтологов и эволюционистов в определенном смысле ослабляет методологию анализа и прогноза тенденций, а также возможных вариантов общественного развития.

Жесткая запрограммированность на конфликтное решение проблем социального переустройства общественного организма у Маркса и его русских последователей в начале XX столетия, не могла иметь продуктивного выхода. С другой стороны, игнорирование конфликт как инструмент саморегуляции системы, также серьезно ограничивает познавательный инструментарий исследователей общества.

Вполне очевидно, что конфликт вызревает постепенно, на подготовленной почве, там и тогда, где и когда инстинкт самосохранения общественной системы уже не является сдерживающим фактором, когда институциональные особенности жизнедеятельности общества под воздействием как объективных, так и субъективных факторов подвергаются фундаментальному разрушению.

XIX в. в мировой истории человеческой цивилизации был веком революций. Революционеры самого различного толка стремились к радикальным (коренным) преобразованиям социальных систем и государственных институтов. Многие из тех задач, которые ставили перед собой непримиримые борцы с существовавшими в Европе порядками, были в течение XIX столетия решены, от многих замыслов пришлось отказаться.

Конечно, одними революционными средствами не удалось бы добиться ничего: революция может только уничтожить препятствия на пути общественного развития, но она ничего не создает. Созидательная работа осуществляется медленно, в ходе эволюционного развития, в результате долгой череды адекватных и своевременных реформ. Если революция не может предложить обществу реального, осуществимого плана преобразований, если насильственное ниспровержение старого не освобождает энергию людей, а навязывает им какое-нибудь искусственное разрешение противоречий, то революция обречена на провал.

Революционеры всех времен стремятся к неосуществимому идеалу, верят в то, что можно перестроить действительность по заранее разработанному плану, в соответствии с какой-либо теорией. Если в обществе достаточно влиятельны здоровые силы, если большинство людей не спешит порывать с теми традициями и обычаями старины, которые все еще кажутся плодотворными, то теоретические построения революционеров, мечтающих полностью перестроить мироздание, остаются на бумаге. В обществе, где крепки веками складывавшиеся взаимовыгодные связи между людьми (между крестьянами и торговцами хлебом, между продавцом и покупателем, между мастером и подмастерьем, между солдатом и офицером, между корпорацией и вольнонаемными работниками, между церковью и ее паствой и т.п.), торжествуют умеренность и здравый смысл.

Европейское общество XIX в. нуждалось в основательных преобразованиях, но это общество не позволило себя надолго сбить с толку авторам фантастических проектов. Периоды увлечения красивой революционной фразой были относительно краткими. Кровавый якобинский террор разрушил обаяние идеи, в соответствии с которой следовало насильственно насаждать новую мораль, новую справедливость и новую религию - «религию разума». Французские крестьяне и буржуа очнулись от революционного наваждения и занялись не поклонением Верховному Существу (такой культ «разумного Бога» пытался ввести М. Робеспьер, назначивший сам себя главным жрецом наспех придуманной религии), а делами более будничными: земледелием, торговлей, промышленным производством.

Революции ХУШ-Х1Х вв. не направляли ход истории, не предписывали ей цели (как бы этого ни хотелось наиболее пламенным ниспровергателям), а корректировали развитие общества. В итоге в большинстве европейских стран установились общественные порядки хотя и далекие от идеала, но обеспечивавшие более-менее сносные условия жизни широких слоев населения.

Признание элементарных прав человека (на свободу совести, слова, союзов), равноправие граждан, неприкосновенность частной собственности, представительство политических сил в парламентах - все эти принципы стали привычными чертами европейской действительности уже в конце XIX в. Европа вступила в период относительно стабильного, эволюционного развития.

И страны, пережившие в течение ста лет серьезные потрясения (Франция, Испания, Германия, Италия), и те, где становление нового строя обошлось без серьезного кровопролития (скандинавские государства), отнюдь не достигли социальной гармонии. Революционные бури серьезно видоизменили общественное сознание, индивидуальную психологию многих западноевропейцев. Успех преобразований часто приписывали исключительно победоносным революциям. Многие европейцы и в конце XIX в. полагали, что, несмотря на все издержки революций, несмотря на неизбежно порождаемые ими хаос и насилие, именно быстрые изменения являются лучшим лекарством от социальных болезней.

Революционное сознание, вера в благотворность революций отнюдь не исчезли в конце XIX в. Однако в странах, развивавшихся в то время более-менее равновесно, там, где были достаточно очевидны конкретные результаты мирного развития (повышение уровня жизни, расширение избирательных прав и т.п.), склонность к революционному эксперименту постепенно становилась чертой довольно узких групп политиков, не пользовавшихся серьезной поддержкой в обществе.

По-иному складывалась ситуация в тех государствах, где плоды преобразований были не настолько весомы, чтобы оградить людей от рискованных революционных акций. Революционное сознание, революционные настроения подпитывались и не слишком удачными реформами, и примером более благополучных соседей, преуспеяние которых зачастую рассматривалось как результат прошлых потрясений»

Соблазн революции был достаточно силен и в тех странах, которые остались в стороне от революционных бурь XIX в. и значительно отличались от западноевропейских государств религией, культурой, политическими традициями. Зародившиеся в Европе идеи в конце XIX - начале XX в. обретают популярность и в православной Российской империи, и в мусульманской Турции, и даже в далеком Китае, испытывавшем серьезное влияние христианской цивилизации (далеко не всегда благотворное).

Развитие европейского общества вплоть до конца XVIII в. было неторопливой эволюцией. Конечно, перемены в умонастроениях людей и в условиях их жизни происходили постоянно, но это были медленные, постепенные перемены.

Постепенность обеспечивала социальную стабильность, сохранение привычного уклада жизни. Изменения в быте, в занятиях населения, в общественном устройстве редко совершались на глазах одною поколения. И в средние века, и на заре нового времени случались войны, мятежи, эпидемии чумы и другие бедствия, но жизнь большинства людей протекала плавно, размеренно. Даже самые важные события не оказывали заметного воздействия на быт крестьян, ремесленников, купцов.

В годы Столетней войны Англии и Франции (1337-1453) большинство крестьян продолжали пахать землю, не очень заботясь о том, подданными какого короля они считаются после очередного сражения. Лишь немногие пополняли отряды мятежных «Жаков» или войско Жанны д'Арк. Большинство хранило верность не столько королю или сеньору, сколько привычному жизненному укладу.

Человек обычно наследовал профессию и социальное положение отца, деда, прадеда. Он произрастал в этом социальном и профессиональном окружении. С одной стороны, это консервировало социальную структуру общества. А с другой - создавало прочный фундамент под социальной стабильностью государства. Мгновенные взлеты и падения отдельных личностей были исключениями, поражавшими воображение современников. В XVII в. люди удивлялись, например, головокружительной карьере кардинала Мазарини, родившегося в бедной итальянской семье и ставшего всемогущим французским министром, своеобразной «тенью короля».

Итак, европейское общество в предреволюционную эпоху отличалось пустившим глубокие корни консерватизмом, высокой и прочной статичностью. Подобная неподвижность была благотворной, если она обеспечивала общественное спокойствие, нормальные условия для духовной жизни людей, для развития культуры; но отсутствие перемен становилось опасным, когда в недрах общества вызревал стремление к преобразованиям, а правители той или иной страны противились необходимым нововведениям. В новое время (начиная с эпохи Реформации XVI в.) подобные ситуации складывались достаточно часто. Способом разрешения конфликтов порой становились революционные взрывы.

Революции нарушают размеренный распорядок жизни многих людей, в обычное время весьма далеких от проблем политики. Люди, оторванные от будничных занятий, неожиданно оказываются в эпицентре социального взрыва и на время превращаются в «армию революции».

Европейские революции XVIII-XIX вв. всколыхнули массу, но масса в то время была слишком инертна, чтобы всерьез полюбить революционную стихию и променять на нее привычные жизненные ценности. Люди все еще были привязаны к старому, привычному, ощущали свою ценность в традиционной культуре, дорожили своей связью с прошлым. Тем не менее, XIX в. - десятилетия революций и индустриализации, век урбанизации (рост городов) и быстрого распространения поверхностной грамотности, век газет и политических страстей - постепенно расшатывал и ослаблял эту связь. Ход изменений в общественном укладе ускорился чрезвычайно в XIX в.

«Массы людей таким ускоренным темпом вливались на сцену истории, что у них не было времени в достаточной степени приобщиться к традиционной культуре», - писал выдающийся испанский философ XX столетия Ортега-и-Гассет[15].

Массы, успевшие забыть старые ценности и не усвоившие новых, - продукт XIX в. Именно из такой среды рекрутировалась основная масса ниспровергателей прежних устоев общества.

Таким образом, XIX в., раскрепостив так называемого простого человека (т.е. совершив исторически назревшие, необходимые преобразования, исподволь копившиеся практически весь период позднего средневековья), породил потенциальную опасность будущего правового нигилизма, заложив тем самым предпосылки произрастания кошмара двадцатого столетия - тоталитаризм.

Англия, Франция, США сумели нейтрализовать эту опасность. В основе иммунитета к социально-политической деструкции лежала совокупность причин и обстоятельств:

1) Неуклонной рост уровня жизни всех слоев населения, в том числе и самых обездоленных - прислуги, поденщиков, батраков, промышленных рабочих. Номинальная зарплата западноевропейских пролетариев в течение XIX в. увеличилась более чем вдвое при росте стоимости жизни приблизительно на. 30 %. Продолжительность рабочего дня за столетие сократилась на 25-35 %[16].

Вероятно, рост уровня жизни сам по себе не способен уберечь людей от соблазна разрешить накопившиеся противоречия быстро и радикально; тем не менее, идея разрушения всего существующего «до основания» обретает особую популярность именно в тех социальных слоях, которым и впрямь «нечего терять, кроме своих цепей».

2) Сглаживание социальных противоречий. По мере роста промышленного производства большее количество людей переселялось из деревень в города, вырывалось из привычного окружения, осваивало новую для себя среду обитания. Так в обществе появлялись неорганизованные, аморфные группы, растерянных людей, не уверенных в своем будущем, не дороживших прошлым, смутно ориентировавшихся в настоящем.

Такие социальные общности получили название маргинальные (от лат. та^таНв - находящийся на краю). Они пополнялись не только в входе урбанизации, массового переселения в города, но и в результате возросшей в XIX в. социальной мобильности (подвижности), в результате того, что существовавшие прежде перегородки и барьеры между разными слоями общества и разными сословиями стали легко преодолимыми, проницаемыми. Социальная мобильность дает выходцам из бедных семей шанс подняться «наверх», но при этом всегда существует и опасность разориться, скатиться на «социальное дно».

Социальная мобильность благотворна, если человек усваивает адекватное (соответствующее ситуации) отношение к окружающей социально-политической и правовой действительности, если он готов к самостоятельности, если он не боится принимать решения и нести ответственность за их последствия - иными словами, если человек воспитывается в духе либеральных ценностей. К числу важнейших из них можно отнести признание суверенитета личности, неотъемлемых прав индивида и обязанности самостоятельно заботиться о своей судьбе.

Приобщение маргиналов, поневоле утративших прежнюю культуру коллективного общежития, к ценностям либерализма стало основным содержанием еще одного социального процесса, протекавшего в европейском обществе XIX в.

От того, насколько успешно и своевременно происходила адаптация (приспособление) маргинальных групп населения к ценностям индустриальной эпохи, во многом зависели судьбы общества. Усвоить новые ценности быстро и безболезненно - это задача, непосильная для большинства людей. Фактор времени приобретал поэтому первостепенное значение. Те страны, в которых переход к индустриальному обществу растянулся на век-другой, счастливо избежали самой страшной опасности: всесокрушающего бунта маргиналов, не обладающих внутренними «тормозами» и ненавидящих тот мир, в котором они чувствуют себя незваными и нежеланными гостями. При этом было бы упрощением в маргинальности видеть исключительно социальное явление, игнорируя особую духовую среду и атмосферу, порождаемую обнищанием населения, разрывом социальных связей и взаимодействий.

Россия XIX столетия не избежала маргинализации определенных слоев населения, хотя и не столь широких, как это было в странах Западной Европы. Так, например, процесс маргинализации крестьянства в ходе пореформенной индустриализации можно рассматривать в сопоставлении с более ранними процессами «выталкивания» части крестьянства в земленеобжитые окраинные районы.

Это было достаточно специфическое явление, характерное для Русского государства и Речи Посполитой (нечто подобное происходило и на Пиренейском полуострове в ходе Реконкисты; переселение английских, испанских французских подданных в заморские земли носило несколько иной характер, так как в известной мере контролировалось государством, а порой даже инспирировалось им). Русские переселенцы, обосновавшиеся на Севере (а позже и в Сибири), вряд ли могут именоваться маргиналами: поморы и сибиряки не только не утратили традиционной культуры на протяжении многих веков, а, напротив - приумножили.

Иное дело - донские и запорожские казаки, порывавшие с образом жизни предков и перенимавшие многие чужеземные обычаи. Быт и ценности казачьего круга или сечевого братства весьма существенно отличались от присущих общине-верви или великокняжескому московскому (тем более королевскому польскому) двору. Казаки обладали, однако, способностью самоорганизации, отсутствовавшей у растекавшейся по ячейкам социума аморфной массы позднейших маргиналов. Созданная казаками социально-политическая система предполагала строгое упорядочение, милитаризацию быта и, в то же время, поощряла спонтанное бунтарство. Консервация крепостного права существенно ограничила рост маргинализации населения России. После же отмены крепостной зависимости весьма мощным защитным заслоном маргинализации крестьянства выступила община.

Насильственное «сжатие» исторического времени, попытки решить сложные задачи в чрезвычайно короткие сроки требовали огромного напряжения сил общества. Чересчур крутая ломка устоявшихся форм жизни способствовала более быстрой и более масштабной маргинализации населения тех стран, которые в конце XIX в. бросились «догонять» ведущие индустриальные державы Запада. При этом губительной оказывалась даже не столько сама скорость перемен, сколько их непоследовательность, неестественность, неорганичность. Соседство несовместимых элементов разных социальных систем (например, старинного абсолютизма и ориентированной на рынок машинной промышленности) усиливало опасность общественных конфликтов.

Западноевропейские пролетарии в XIX в. не могли похвастаться особым благосостоянием, но все же они постепенно получали доступ к накопленным в обществе богатствам и - что особенно важно - начинали воспринимать себя как важную составную часть этого общества, а не как противостоящую ему силу. Во второй половине XIX в. в Англии и в других западноевропейских странах мелкие собственники, рабочие, крестьяне приобщались к управлению обществом, создавали профсоюзы и политические партии становились участниками парламентских и муниципальных (местных) выборов.

Таким образом, социальная структура Западно-Европейского общества XIX столетия все более консолидировалась за счет превращения в анахронизм сословной дифференциации, создания условий для более широкой социальной интеграции, а также роста среднего класса - гаранта социальной стабильности государства.

3) Значительную роль в нивелировке социально-политических противоречий сыграло государство.

Тезис К. Маркса об абсолютном и относительном обнищании широких народных масс в конце XIX в. уже не выдерживал серьезной критики, ни с точки зрения теории систем (хотя это ему нельзя ставить в качестве упрека - теория систем была открыта гораздо позднее), но даже и с точки зрения анализа развивавшихся в индустриальных странах тенденций.

Те слои западноевропейского общества, которым в XIX в. принадлежали власть и богатство, оказались достаточно прозорливыми и проявили должную прозорливость и прагматизм, чтобы своевременно позаботиться о нуждах пролетариата. Здесь особенно убедителен пример Англии. В 1802 г. в этой стране было ограничено применение детского труда, в 1804 г. возникли первые рабочие сберкассы, в 1815 г. было признано право на забастовки. В 1833 г. на британских предприятиях появились фабричные инспекторы, следившие за соблюдением норм трудового законодательства. В 1844 г. было ограничено использование на фабриках женского труда. Двумя годами раньше рабочие были допущены к распределению прибыли предприятий, в 1848 г. была ограничена продолжительность рабочего дня рабочих-мужчин. С 1867 в Англии действовали общества борьбы за охрану труда .

Для сравнения в России аналогичные законодательные акты были приняты значительно позже. Это не могло не накалять обстановку в местах концентрации промышленного пролетариата.

По мнению Р. Хаймана, без устранения управленческим персоналом причин недовольства конфликт продолжает развиваться и проявляется в той или иной форме: «Попытка подавить особые проявления конфликта без устранения первопричин беспорядков может просто трансформировать конфликт в другие формы. Таков пример главной компании, производящей автомобильные двигатели, которая два десятилетия назад уволила несколько ведущих шоп-стюардов как нарушителей порядка. Это привело на цеховом уровне к временному спаду в

статистике забастовок, но резко возросло количество прогулов, несча- стных случаев и текучесть» .

4) Эволюция правящих элит. Всякое общество неоднородно и иерархично, делится на управляющих и управляемых. Даже самое примитивное общество - первобытное - отнюдь не является коллективом равных. Старейшины, вожди, главы родов по своему социальному статусу (положению) отличаются от иных «членов первобытной орды. Чем сложнее общество, тем больше в нем различных вариантов соци- [17]

ального статуса, различных социальных ролей» При этом всегда есть роли более сложные и относительно простые; играющие их неизбежно оказываются в неравном положении.

Здоровое, естественно развивающееся общество поручает каждому исполнителю посильную ему роль, вознаграждают каждого не столько за проявленное прилежание, сколько за результаты (при этом, разумеется, вознаграждение не может быть идеально справедливым, но и явно несправедливым быть не должно).

Понятно, что во все времена особое внимание уделяется подготовке «актеров на главные роли». Иными словами, общество нуждается в профессиональных управленцах - в слое людей наиболее способных, образованных, наиболее подготовленных к сложной деятельности (правителя, организатора производства и т.п.). В средине века элита формировалась по принципу наследования родительского статуса. У этого принципа, помимо его простоты, было еще одно достоинство: представители элиты в большинстве своем с детства получали необходимую подготовку.

Однако господство наследственной аристократии препятствовало пополнению элиты талантливыми представителями других общественных слоев; кроме того, общество, управляемое аристократией по крови, не было застраховано от произвола непригодных к исполнению сложных функций, бездарных отпрысков знатных родов.

По мере усложнения общественной жизни в ХУШ-Х1Х вв. в западноевропейских странах происходил поиск новых, более совершенных путей формирования элиты. Господство родовой аристократии стало анахронизмом, устаревшим принципом. Традиционная наследственная элита постепенно пополнялась выходцами из различных социальных слоев; одновременно складывались более гибкие взаимоотношения управляющих и управляемых, элиты и массы.

Характерные черты плюралистического западного общества XX в. - относительное равновесие этих двух сил и их тесная взаимосвязь (отсутствие непроницаемых барьеров между ними), а также некоторая «размытость» элиты (обилие многочисленных ступенек на «социальной лестнице» делает бессмысленным вопрос о том, где кончается элита и начинается масса).

Своевременная замена прежней элиты новой, способной управлять динамично развивающимся индустриальным обществом, сыграла большую роль в профилактике тоталитарного недуга. Общества, счастливо миновавшие тоталитарную ловушку, могли похвастаться и более высоким уровнем цивилизованности «человека массы», и более искушенной в делах управления, более профессиональной, более мобильной элитой, чем те страны, в которых сложились тоталитарные режимы.

Упорное нежелание старой элиты (наследственной аристократии) поступиться своей властью в условиях обновления общества облегчает торжество тоталитаризма. Русское дворянство и петербургское чиновничество, прусское юнкерство, германский генералитет и кайзеровская бюрократия оказались явно не на высоте положения, когда им пришлось решать непривычные задачи социальной реформы.

Сохранение привилегированного положения косной элиты, утратившей способность своевременно реагировать на потребности общества, и обветшавших институтов власти потворствует революции; в условиях маргинализации общества такая революция может вынести на поверхность социальной жизни псевдоэлиту.

В развитом обществе, подобном современному западному не существует непреодолимой границы между массой и правящей элитой. Термином «масса» социологи называют также совокупность людей, ориентирующихся в своем поведении и мышлении на общепринятые мнения и образцы.

Рассматривая концепции социальной стабиль-

ность/нестабильности и место в этом забастовок и иных групповых конфликтов в сфере труда, можно обнаружить следующее.

Во-первых, возникновение промышленно пролетариата и становление его как социального класса в странах Западной Европы произошло раньше, нежели в России. Не случайно индустриально развитые страны столкнулись с организованными акциями протеста фабричного пролетариата также раньше.

Во-вторых, акции протеста все более консолидирующегося рабочего класса на Западе в качестве, прежде всего, прагматической задачи выдвинули необходимость изучения, систематизации различных форм трудовых конфликтов.

Попытаемся рассмотреть в общих чертах основные концепции, в которых были предприняты попытки проанализировать конфликты в сфере труда. Так, необходимо отметить, что в западной социально-экономической науке нет единства в определении понятия «забастовка».

Н.Николсон и Дж. Келли вообще считают, что промышленный конфликт в целом и забастовка в частности - слишком сложный и многоплановый феномен, для того чтобы быть объясненным какой-либо из существующих базовых теорий.

Для понимания забастовки они выделяют «пять процессуальных аспектов динамики забастовки»: «1) забастовка как протест, в котором лидеры действуют в соответствии с требованиями членов; 2) забастовка как столкновение, в котором внутригрупповая враждебность выступает первопричиной конфликта; 3) забастовка как уловка, учитываемая в переговорах; 4) забастовка как групповой процесс, где социальные структуры и процессы управляют восприимчивостью процесса и определяют контроль над ним; 5) забастовка как организационное изменение, через которое забастовка оформляет влияние участ-

~ 19

ников на «климат» производственных отношении» .

Наиболее часто встречается определение К. Кноулса: «Забастовка в широком смысле - это коллективная остановка работы, предпринятая для того, чтобы оказать давление на того, кто зависит от продажи или использования продуктов труда» .

А. Корнхаузер выделяет такую ее характеристику, как зримость, зрелищность: «забастовки - не только выражение производственного недовольства и, возможно, не самое опасное, но самое зрелищное. Они - не только форма экономического конфликта, но наиболее бросающаяся в глаза. Они включают отношения «лицом к лицу» между взаимно персонифицированными антагонистами, в то время как некоторые формы конфликта (например, конкуренция за место на рынке)

до такой степени деперсонифицированы, что антагонисты могут даже 21

не знать друг друга» .

Например, Краткий Оксфордский словарь по социологии определяет забастовку как «форму промышленной акции, включающую прекращение работы, что рассматривается как временное прекращение трудового контракта. Эффективная забастовка означает предотвращение использования альтернативной рабочей силы, как правило, посредством пикетирования рабочего места, что ведет к частичной или полной остановке производства вплоть до благополучного разрешения спора. Забастовки являются характерными санкциями профсоюзов и в этом виде часто рассматриваются как официальные. Неофициальные,

или стихийные, забастовки вырастают из спонтанных, даже неоргани- зованных акции, возглавляемых непризнанными лидерами» . [18] [19] [20] [21]

В то же время, данное довольно расплывчатое определение забастовки не удовлетворяет исследователей данной проблемы. Естественно, этот вопрос продолжает волновать обществоведов- конфликтологов.

Алвина Гоулднера можно отнести к тем ученым, которые рассматривают забастовку не как продолжение производственных отношений, а как их разрушение, прерывание, нарушение. Причем такое нарушение, которое грозит распадом самой социальной системы (имеется в виду система социальных отношений, сложившаяся в рамках данного предприятия или общности (community). Гоулднер пишет о том, что в результате всех преобразований происходит напряжение, которое разрывает отношения между работниками и менеджерами .

Выше упоминаемый Краткий Оксфордский словарь по социологии все многообразие промышленных конфликтов сводит к делению их на две основные группы: формальные и неформальные. «Неформальные промышленные конфликты названы так потому, что они не основаны на какой-либо систематической организации, порождаются непосредственно чувством недовольства, и, предположительно, полностью экспрессивны по природе.

Многие формы промышленного саботажа, возникающие иррационально, могли бы представить промышленный конфликт в этом смысле, будучи сугубо индивидуализированными и даже неосознанными формами протеста, включая прогулы, частую смену работы, халатность и даже несчастные случаи на работе. Формальный промышленный конфликт остается для организованных выражений конфликта, артикулированных профсоюзами или иными представителями работников. Он предполагает скорее стратегическую или инструментальную, чем (или наряду с) экспрессивную цель, и зачастую может вовлекать работников, которые, сами по себе, не имели никаких чувств и

- 24

никакой личной вовлеченности в предмет спора» .

П.К.Эдвардс выдвигает предположение, что связь между безработицей и забастовкам может быть слабее, чем это представляется, если основываться на доступной статистике. «Растущая безработица ведет к снижению количества имеющих место переговоров, так что очевидное снижение числа забастовок отражает меньшее количество ситуаций, в которых может произойти забастовка, и меньшую волю уча- [22] [23]

стников переговорного процесса использовать забастовку как оружие»[24].

То, что очевидной связи между безработицей и забастовками не существует, может быть подтверждено на примере России, где возрастание числа забастовок происходило на фоне роста безработицы, хотя снижение числа забастовок в начале 1990-х гг. отчасти может быть запоздалым влиянием растущей безработицы. В то же время бессмысленно отрицать тот спектр негативных последствий, которая имела безработица на различных этапах существования российского общества и государства на протяжении XX столетия.

Таким образом, проанализированные выше проблемы позволяют выявить следующая закономерность. Для крутой ломки существующего общественного уклада молчаливого одобрения массы недостаточно - нужна активная поддержка разрушительных идей если не всеми представителями массы, то многими из них. Иными словами, для социально-политического хаоса необходимо, чтобы эпидемия ненависти к существующим общественным порядкам поразила значительное количество людей и фактически вытеснила факторы общественного самосохранения - генетически институциональные структуры жизнедеятельности социального организма.

  • [1] Edwards P.K. 1992, Industrial Conflict: issues in Recent Research // British Journal of IndustrialRelations. 1992. №30. September. P. 359-404. P. 359.
  • [2] Hyman R. Strikes. London: Fontana Paperbacks, 1984. P. 77.
  • [3] См.: Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 53-63.
  • [4] Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 24.
  • [5] См.: Монсон П. Современная западная социология: теория, традиции, перспективы. СПб.,1993. С. 54-55.
  • [6] Маркс К. Письмо Иосифу Вейдемейеру, 5 марта 1852 г. / Сочинения. Изд. 2. М., 1962. Т. 28.С. 424-427.
  • [7] Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 25.
  • [8] Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 184.
  • [9] Тернер Дж. Структура современной социологической теории. М., 1985. С. 128.
  • [10] См.: Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд. М., 1997.
  • [11] Зиммель Г. Человек как враг // Социологический журнал. 1994. № 2. С. 116.
  • [12] Тернер Дж. Указ. соч. С. 132-133.
  • [13] Там же. С. 159.
  • [14] Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта // Социологические исследования.1994. №5. С. 144.
  • [15] Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989. № 3. С. 135.
  • [16] Майбурд, Е. Фиктивный «Капитал» // Независимая газета. 1992. 7 апреля. С. 5
  • [17] Там же. I!i Hyman R. Strikes. London: Fontana Paperbacks, 1984. P. 58.
  • [18] Nicholson, N., Kelly J. The Psychology of Strikes // Journal Of Occupational Behaviour. 1980.Vol.l. P.275.
  • [19] Knowle K.G.J.C. Strikes - a Study in Industrial Conflict. Oxford: Basil Blackwell, 1952. P. 1.
  • [20] Kornhauser A. (ed.) Industrial Conflict. McGraw-Hill, 1954. P. 8.
  • [21] Marshall G. (ed.) The Concise Oxford Dictionary of Sociology. Oxford: Oxford University Press,1994. P.514.
  • [22] Gouldner A.W. Wildcat Strike. A Study in Worker-Management Relationships. HarperTorchbook, 1965. P. 83.
  • [23] Marshall G. (ed.) The Concise Oxford Dictionary of Sociology. Oxford: Oxford University Press,1994. P.240-241.
  • [24] Edwards Р.К. Industrial Conflict: Issues in Recent Research / British Journal of Industrial Relations. 1992. № 30. September. P. 369.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы