Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Анатомия социального протеста
Посмотреть оригинал

Предисловие

Концептуальное осмысление отечественной истории не может быть понято исходя только из полярных позиций приятия или отторжения прошлого. Да и само эмоциональное восприятие прошлого вряд ли способствует объективному приближению к истине. Поэтому в данной работе читатель не найдет ни осуждения, ни апологетики в отношении позиции правивших режимов к рабочему движению, в том числе и к забастовкам. Проблемы рабочего протеста в России действительно сложные и многогранные. Это вопросы труда и заработной платы, занятости и безработицы, коллективных акций протеста и государственной политики в отношении забастовок, стачек и т.д.

Вынесенное в заглавие настоящего монографического исследования название: «Анатомия социального протеста (природа и эволюция рабочего конфликта в России, конец XIX - конец XX столетий)» отражает скромный вклад автора в расщепление данного вопроса на ряд составляющих. Это делается для того, чтобы обосновать ту закономерность исторического прошлого России, согласно которой рабочий протест не возникал на голом месте, и вряд ли сводим исключительно к проблемам производственного характера (хотя и их влияние отрицать бессмысленно).

Серьезные противоречия социальной повседневности: имущественная и социальная дифференциация, постепенная утрата легитимности правящих политических режимов, потеря надежд и иллюзий широкими слоями населения, ощущение личной жизненной необустроенно- сти - эти факторы создавали среду, в которой пышным цветом расцветали социальный нигилизм и протест в различных формах его проявления. В целом, рабочий активизм появился тогда, когда рабочий класс стал осознавать себя единым целым, хотя бы даже в рамках одной фабрики или завода.

Конституирование российского рабочего класса, относимое автором к концу XIX столетия, нашло свое проявление как раз в массовых акциях протеста по поводу существовавших условий труда, заработной платы, системы страхования, отношений с администрациями предприятий. Естественно, экономические требования российского пролетариата являлись самым простым способом добиться хотя бы какой-то справедливости, сделать достоянием гласности свои права и вопиющие факты несправедливости. По мере как количественного, так и качественного роста рабочего класса, а также проникновения в его среду радикальных идей, рабочий протест все чаще стал выплескивать среди требований не только экономические, но и политические. Это нашло свое проявление в событиях первой русской революции (1905— 1907 гг.), накануне краха монархии (1916-1917 гг.), в последние месяцы существования Временного правительства (июль-сентябрь 1917 г.), шахтерские забастовки в СССР (лето 1989 г.).

Особо обстоит дело с рабочим активизмом после прихода к власти большевиков. В первые месяцы существования новой власти сложилась парадоксальная ситуация. У руля государства оказалась та политическая сила, которая с самого своего момента возникновения провозгласила своей высшей целью и орудием достижения диктатуру пролетариата- ничем и никем не ограниченное насилие рабочего класса над всем обществом. Если внимательно всмотреться в словосочетание «диктатура пролетариата» в контексте событий осени 1917 г., то не может не возникнуть ряд совершенно оправданных вопросов. Почему исключительный носитель насилия провозглашался именно пролетариат, как количественно в ленинском правительстве были представлены действительно работники станка и конвейера, как можно было повести в «светлое будущее» при помощи абсолютного насилия небольшой частички общества над подавляющим большинством граждан России? Вспыхнувшие с начала 1918 г. массовые акции протеста на почве недовольства дороговизной, бестоварья, а фактически - неспособности новой власти справиться с большим количеством проблем, нерешенность которых вела страну к катастрофе, свидетельствовали о существовании серьезного протестного потенциала в стране победившего пролетариата.

Причем массовый протест пролетариата, ради кого по заверениям большевиков и совершалась последняя революция, сам очень остро ощутил ухудшение собственного положения. И никакая идеологическая риторика и грозные приказы, декреты, постановления не могли компенсировать постепенную утрату доверия к новой власти. Очень большой оказалась пропасть между разбуженными надеждами на «светлое» будущее и кроваво-голодной повседневностью первых лет советской власти. Хотя нельзя отрицать того, что в период социальной смуты нашлось значительное количество людей, которых именно это беззаконие и попрание элементарных человеческих прав вознесло на ту высоту, на которую они никогда бы не смогли подняться в условиях стабильно функционирующего общества и правового государства.

Гражданская война и иностранная интервенция лишь на время приглушили остроту трудовых конфликтов, хотя и не устранили их совсем. С новой силой они разгорелись в условиях новой экономической политики (нэпа). 1920-е гг. явились, пожалуй, самым противоречивым периодом в развитии советской государственности. Большевики выпустили «джина из бутылки», которого не так-то просто, оказалось, туда обратно загнать.

Советская власть демонстрировала, с одной стороны, свою гибкость, стремление к реформам, а с другой - вольно или невольно затягивала узлы острейших противоречий. Декларирование аскетизма первых лет диктатуры пролетариата стремительно сменилось в одночасье возродившимися многочисленными соблазнами. Например, запрет свободы торговли, которая еще в 1918 г. называлась «опаснейшей контрреволюцией» превратился в свою противоположность - разрешение деятельности многочисленных хозяйчиков. Теперь уже создатель советского государства не только призывал, но и требовал от государственных органов научиться торговать. Немыслимое дело еще один- два года назад: коммунист-торговец.

Что касается самих государственных органов и новых чиновников, то они демонстрировали поразительную коммерческую хватку, причем отнюдь не в русле закона. Не случайно слова «взятка», «растрата» были у советского обывателя 1920-х гг.одними из самых распространенных тем для обсуждений. Это не могло не способствовать утрате доверия к органам власти и управления. Не случайно советское общество впервые столкнулось с таким явлением как массовое хулиганство, которое фактически захватило и столицы, и провинциальные города, и села. Это был по большей части неосознанный ответ молодежи на неподдающиеся их пониманию все стремительнее обуржуазивавшейся советской коммуны, где от было равенства и братства оставались одни кумачовые транспаранты.

Нэп всколыхнула и рабочую среду. Забастовки, всевозможные акции протеста стали повседневным явлением советской действительности. При этом они подпитывались не только исключительно производственными проблемами.

Позже, в 1960-1970-е гг., создавая историю рабочего класса в СССР, советские историки заложили фундамент тому социальному мифу, согласно которому рабочий класс выступал эдаким монолитом, мощной опорой преобразований партии и правительства. Естественно, что в русле этой концепции не могло быть и речи о каких-либо акциях протеста со стороны авангарда общественного развития. Ситуация усугублялась еще и тем обстоятельством, что с начала 1930-х гг. из официальной печати исчезли какие-либо упоминания об акциях протеста на промышленных предприятиях. Обществу стала настойчиво и методично навязываться аксиома об отсутствии почвы для недовольства рабочих при социализме. Однако факты, хотя и до последнего времени глубоко запрятанные в архивы и засекреченные от пытливого взгляда исследователя, свидетельствуют о значительном конфликтном потенциале советской социально-трудовой сферы.

В то же время советскому государству с начала 1930-х и до середины 1980-х гг. удавалось сдерживать волны то здесь, то там вспыхивавших социальных катаклизмов. Об этом очень убедительно и высоко профессионально поведал талантливый российский историк В.А. Козлов в недавно вышедшей монографии «Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953-1985 гг.». Причем немаловажным факторов «погашения» конфликтов, в том числе и трудовых, являлось создание вокруг них плотной стены замалчивания.

Но к середине 1980-х гг. партийная элита в СССР, продекларировав на весь мир об отходе от принципов насилия в достижении поставленных целей, возврате к «чистому» социализму, вольно или невольно допустило саму возможность решения накопившихся к этому моменту проблем в трудовой сфере не только «сверху», но и «снизу». И вновь страну начали сотрясать перманентные волны забастовок. Первыми забастовочную эстафету начали шахтеры угольных бассейнов, затем ее подхватили газовики и нефтяники, за ними учителя и т.д. Круг замкнулся. Забастовки раскачали и без того подкосившуюся советскую экономическую модель и политическую систему. Переход к рынку сделал забастовки обыденным явлением, к которым постепенно привыкло и общество, и работодатели, и власть. А, значит, они уже не воспринимались государством как экстраординарное и социально-опасное явление. Но это уже выходит за хронологические рамки предлагаемого исследования и составляет предмет отдельного рассмотрения.

Этим и целому ряду смежных вопросов социальной истории России с конца XIX до схода с исторической арены СССР посвящена предлагаемая на суд читающей общественности монография.

 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы