Метапоэтические аспекты межкультурной коммуникации

Завершается второе столетие со времени рождения великого русского поэта М.Ю. Лермонтова, но его творчество по-прежнему привлекает большое внимание как читателей, так и различных специалистов- исследователей. Каждое поколение обнаруживает в наследии поэта эстетические ценности, выверенные масштабом времени и соотносимые с контекстом определенной картины мира.

Особенно понятен и любим автор «Демона», «Мцыри», «Героя нашего времени» на Северном Кавказе, так как северокавказское пространство - та контекстуальная среда, которая питала лермонтовскую поэзию. Более того, Пушкин и Лермонтов открыли для русской и мировой литературы Северный Кавказ как поэтическую страну, населенную отчаянными, выносливыми горцами и наполненную легендами различных народов, населяющих южный край.

Современные глобализационные процессы нередко снимают необходимость определения принадлежности явлений культуры тому или иному этносу, той или иной нации. Еще Н.В. Гоголь отмечал: «Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами своего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами» [Гоголь, 1959: 35].

Каждое поколение и читателей, и художников слова по-своему воспринимает произведения вечного странника и бунтаря Лермонтова. Многие поэты и писатели Северного Кавказа считают его своим учителем, подражают ему, посвящают ему свои сочинения. В 1975 году балкарский поэт Кайсын Кулиев печатает культуроведческую работу имагологического плана «Так растет и дерево», в которой рассматривает произведения некоторых европейских и русских писателей (в том числе и Лермонтова) как своеобразный документ, который «не тускнеет и столетиями продолжает вызывать большой интерес, волнуя сердца и воображение людей» [Кулиев, 1975:51].

Северокавказский поэт находит в произведениях Лермонтова актуальные межкультурные

взаимопереплетения, проникнуть в которые возможно лишь тогда, «когда коммуникативные партнеры обладают некоторым общим метаинформационным знанием» [Иокояма, 2005: 53]. В плане рецепции размышления Кулиева о Лермонтове представляют глубокий историко- культурный, идейно-тематический, лингвостилистический, метапоэтический и когнитивно-коммуникативный анализ лермонтовского творчества, позволяющий раскрыть тайну и силу его поэтического слова.

Коммуникативный акт, в особенности знакомство с поэзией, всегда насыщен национально-историческими кодами и ими обусловлен. Признавая зависимость человека и возможностей его самовыражения от языка, необходимо учитывать, что талант и мудрость пишущего нередко обнаруживают еще не учтенные художественноязыковые конвенции, благодаря которым в универсуме культуры раскрывается новый мир, дающий основания для новых интерпретаций. Мы рассматриваем все явления культуры как постоянно развивающиеся содержательно знаковые системы, формирующие одновременно когнитивно-концептуальные феномены коммуникации. Материалы сборника Кулиева подтверждают позицию о том, что язык искусства фиксирует всю образнолексическую и экстралингвистическую многозначность межкультурной коммуникации, которая осуществляется на сравнительно-типологическом уровне при когнитивноконцептуальном подходе к ней, позволяющем выявлять скрытый смысл и одновременно определять истоки творчества и основу поэтики Лермонтова, которого Кулиев воспринимает как медиатора между культурами и утверждает: «Лермонтов - одно из удивительных явлений в литературе» [Кулиев, 1975: 53].

Подчеркивая уникальность стихотворения «На смерть поэта», К. Кулиев отводит Лермонтову роль прямого наследника Пушкина: «Редко какой поэт бросал в лицо тиранического строя стихи такой силы и откровенности, редко вызывали стихи в обществе такое волнение и тревогу, как это сделало стихотворение «На смерть поэта». Оно действительно выражало не только гнев и скорбь, но звало к возмездию...» [Там же: 57]. Оценивая смысл высказанного в стихотворении, К. Кулиев подбирает сравнение как истинный горец: «Казалось, что Лермонтов появился как обвал» [Там же: 56]; он осознает, что рождение стихов Лермонтова подготовила атмосфера эпохи. Анализируя стихотворение «Поэт», Кулиев отмечает, что Лермонтов неслучайно обращается к образу художника, в словах которого должно проявляться собственное мужество. Историческое значение наследия Лермонтова, в том, что, по мнению Кулиева, оно «служило передовым идеям своего времени, добру, справедливости, свободе и борьбе за радость людей» [Там же: 54]. Стихотворение «Выхожу один я на дорогу» К. Кулиев характеризует как «одно из самых изумительных созданий всей мировой лирики, это такая совершенная вещь, что в тот час, когда в предгорьях Кавказа рождалась она, должно быть, «и месяц, и звезды, и тучи толпой внимали той песне святой!» [Там же: 55].

Неслучайно стиль Лермонтова К. Кулиев рассматривает как исключительно индивидуальное выражение картины художественного мира и философско- эстетического мышления автора, проявляющегося на разных уровнях в различных жанрах зафиксированного содержания, которое балкарский поэт емко определяет как лермонтовский масштаб, перекликаясь в оценках с другими исследователями Лермонтова, соотносящими его художественную систему с образностью различных северокавказских этносов [Максимов, 1964] .

Суть аналитических размышлений К. Кулиева заключается в том, что он стремится выявить и субъективные, и объективные начала лирики Лермонтова, одновременно «уловить» образ автора, сформировать представление о его характере. По Кулиеву, в сочинениях Лермонтова авторское «я» совпадает с созданным им художественным миром.

Вопросы «художественной мощи поэзии Лермонтова» К. Кулиев рассматривает на основе стихотворения «Валерик». История и человеческие судьбы слиты у Лермонтова воедино в лироэпическом рассказе о кровопролитном сражении. Особое внимание балкарский поэт обращает на то, что офицер армии, воевавшей с горцами, выражает к ним свое уважение и сочувствие: «Вот так - русский поэт и офицер ввел навсегда в поэзию своих «противников» с их худыми рукавами и гортанным разговором... Не только талантом, но и каким умом надо было обладать, каким прозорливым человеком надо было быть, чтобы подняться до такой высоты объективности и понять этих горских крестьян, сражавшихся и отдававших свои жизни за землю отцов!» [Кулиев, 1975: 68]. В подобных наблюдениях К. Кулиев дает оценку смыслу изображаемого Лермонтовым: здесь и политический аспект, в котором явно ощущается осуждение и создателем произведения, и его читателем-поэтом характера завоевательной царской политики, и проявление высокого гуманизма в уважительном изображении тех, с кем приходилось сражаться. К тому же, К. Кулиев подчеркивает художественное совершенство

стихотворения: «наряду с небывалой в поэзии о войне глубиной содержания, удивительны точность стиля и образов, мудрая сдержанность интонации, суровая самостоятельность мысли» [Там же: 65] и в особенности его высокое общечеловеческое, пацифистское содержание.

Специфику поэтики Лермонтова К. Кулиев, естественно, сравнивает с пушкинской и отмечает, к примеру, наличие у Пушкина архаизмов, которые абсолютно отсутствуют у Лермонтова. У него своя поэтика, идущая, по мнению К. Кулиева, «от Пушкина, но уже своя ... Он был другим - более горьким, более трагическим художником» [Там же: 67]. Если у Пушкина встречается рифма «радость - младость», то у Лермонтова ничего похожего нет и быть не может. Пушкинское «шипенье пенистых бокалов и пунша пламень голубой» вовсе не находит отзвука у Лермонтова, который «продолжал Пушкина, не повторяя его, открывая новые горизонты для родной поэзии». К.Кулиев твердо убежден: «Такими только и бывают истинные ученики» [Там же]. Как уроженец Кавказа, он уверен: «странно, когда задают вопрос: «Кто лучше - Пушкин или Лермонтов?» Это же равно, как спросить: «Какая лучше гора - Эльбрус или Казбек?» [Там же]. Как поэт, воспевающий Кавказ, К.Кулиев сказал о мире лермонтовской поэзии, что он «многоцветен, многоголос и прекрасен, как горы» [Там же: 67], так как наполнен чарующей музыкой, звуками, мыслями, эмоциями и живописностью.

К. Кулиев обращается к творчеству и юного Лермонтова. В близком к жанру баллады стихотворении «Русалка» (1832) он обнаруживает, что «вся будущая красота и волшебство поэзии Лермонтова, ее музыка и живопись, глубина и серьезность уже присутствуют» в этом раннем сочинении, покоряющем, по признанию балкарского поэта, своей музыкальностью и обаянием. Интересно, что Кулиев анализирует произведение, сюжет которого, казалось бы, не является распространенным в северокавказской поэзии. Кулиева заинтересовала именно фольклорная композиция стихотворения, он высказывает мнение не только рефлексирующего человека, но художника, владеющего обширными познаниями в области мировой литературы и культуры, уверенного, что творчество, помимо всего прочего, - эмоциональный кодекс человеческой души.

Кулиев с исключительным вниманием и проникновенностью рассматривает произведения Лермонтова, созданные на Кавказе. Лермонтов, сделавший в 1830 г. в стихотворении «Посвящение» («Прими, прими мой грустный труд») признание «Мой гений сплел себе венок в ущелиях кавказских скал», привлекал К.Кулиева не только потому, что его лучшие творения родились вблизи вершин Кавказа, а потому, что видел «глубину раздумий и обаяние», пронизывающие его стихи. «Строка «и звезда с звездою говорит», полагаю, явилась одним из самых замечательных открытий в мировой лирике» [Там же: 55]. Лермонтов, как показывает К.Кулиев, всем творчеством и самой своей судьбой через кавказские образы и мотивы органично соединяет русскую культуру и симфонию традиций и характеров народов Северного Кавказа, проявив высшую степень социокультурной идентификации личности. Возможно, в таком слиянии и кроется причина лермонтовского двоемирия, диалогичность его поэтического слова.

Лингвосоциокультурные традиции лермонтовского текста проявляются и в специфике артионимов (названий) его произведений:

Взаимовлияние языков и культур, проявляющееся в ходе художественного творчества (в том числе и в работах К.Кулиева), подтверждает, что личности, владеющие несколькими языками, имеют качественно иной

компетентностный склад ума, далеко не эквивалентный тем двум или более моноязыкам, известным индивиду, то есть билингв - особая языковая личность с единой, но весьма своеобразной лингвистической системой, объемлющей определенный межкультурный набор базовых знаний.

В творчестве Лермонтова кавказская тема является одной из ведущих смысловых доминант, а концепт «Кавказ» объемлет его когнитивно-формирующие функции. Лермонтовские тексты - многократно исследованное, по-прежнему изучаемое и постоянно познаваемое явление. Уникальность созданного Лермонтовым кавказского мира, по мнению К.Кулиева, заключается, с одной стороны, в авторском ощущении, осознании и отражении архетипов и символических образов. Показательно, что в современном северокавказском литературоведении интенсивно изучается их роль в произведениях национальных авторов [Эко, 2006: 10]. Представляется, что именно хронотоп «неприступные кавказские горы» дал Лермонтову возможность интерпретировать одиночество неординарной личности, мотив «выходящего на дорогу» героя, двуединость горских образов и многое другое.

Кавказ, исходя из кулиевских рассуждений, - стилеобразующий межкультурный фактор в поэзии Лермонтова, для него: «Слова «Кавказ» и «Лермонтов» звучат одинаково прекрасно» [Кулиев, 1975:71]. Стихотворение «Выхожу один я на дорогу» К. Кулиев называет литературным чудом, шедевром, одним из лучших в отечественной лирике произведений космической тематики.

Кулиев убежден, что Лермонтов «был влюблен во все прекрасное на свете - от поэзии Пушкина и говорящих между собой звезд на южном небе, белеющих на холме русских березок и до удививших его еще ребенком белых вершин Кавказа» [Там же: 62], нашедших гармоничное поэтическое выражение: «Как сладкую песню отчизны своей люблю я Кавказ».

Кавказ и северокавказский фольклор, как известно, нашли разностороннее этнолингвокогнитивное отражение в творчестве Лермонтова; в свою очередь его произведения кавказской тематики («Кавказ», «Синие горы Кавказа, приветствую вас», «Сон», «Утес», «Кавказу», «Крест на скале», поэмы «Черкесы», «Кавказский пленник», «Измаил-Бей», «Аул Бастунджи», «Хаджи-Абрек», «Мцыри» и др.) оказали воздействие на дальнейшее раскрытие этой темы. У самого Кулиева есть строки, созданные под влиянием Лермонтова, но обращенные уже к березе как к символу России и как к одному из ключевых концептов русскоязычной картины мира:

Березка из песни пришла или сказки.

Поэтов России сестра, утешенье,

Белеет березка в чащобе осенней.

Быть может, на нашем Кавказе, в изгнанье, Тоской по отчизне оставленной ранен, Оглядывал Лермонтов горы седые,

Искал тебя взором, березка России.

(Перевод с балкарского Д. Голубкова)

Уместно отметить, что К. Кулиев обращается к опыту Лермонтова при рассуждении об отношении к существовавшей точке зрения о том, что «груз знаний и культуры мешает поэту оставаться эмоциональным, убивает в нем непосредственность» [Там же: 383]. Опровергая данное мнение, К. Кулиев пишет: «Сошлюсь еще на Лермонтова. Поэт, погибший почти юношей, не только создал такие шедевры, как «Герой нашего времени», «Демон», но и успел стать высокообразованным человеком» [Там же].

Балкарский классик отмечает всестороннюю образованность русского поэта, который был живописцем, музыкантом, хорошо знал математику, а главное - владел иностранными языками и всегда стремился к изучению новых языков, когда ощущал в этом необходимость. В подтверждение Кулиев приводит письмо, в котором Лермонтов высказывает одной из своих знакомых наблюдение, что тюркский язык (его он называет татарским) на Востоке необходим так же, как французский на Западе. «Замечательно, - отмечает Кулиев, - что сохранился такой документ, лишний раз подтверждающий обширность культурных интересов одного из самых эмоциональных лириков мира, которому, должно быть, и в голову не приходило, что знания могут стать вредным для поэта грузом. Разве не знаменательно, что знание западных языков Лермонтову показалось недостаточным, и он решил изучить еще тюркский, пожелав лучше узнать Восток и его культуру» [Там же: 383]. Кулиев ценил в Лермонтове не только его исключительное дарование, но широту интересов и познаний, которые можно определить как когнитивно-коммуникативную концепцию Лермонтова при его обращении к миру незнакомой культуры.

К. Кулиев, пишущий и на русском, и на родном языке, смог оценить произведения Лермонтова с лингвостилистической точки зрения, коснувшись и проблем перевода: «Когда читаешь его стихи, как-то даже становится больно за тех, кто не знает русского языка и не может прочесть их в оригинале, появляется горячее желание, чтобы все люди читали такое чудо в подлиннике. Мы знаем: ни один перевод не в силах передать красоту и обаяние его оригинала» [Там же: 55]. Следует вспомнить, что К. Кулиев поэтические произведения создавал только на балкарском языке. В своем романе «Была зима» он утверждает: «Полной жизнью поэзия живет только на языке оригинала» [Кулиев, 1987: 20]. Истинная поэзия, по Кулиеву, рождается только на родном языке; он убежден:

«Можно было бы изучить русский язык только для того, чтобы читать волшебные создания» [Кулиев, 1975: 67], так как именно в произведениях на родном языке заложена когнитивная составляющая национальной картины мира, которая зачастую теряется при переводах.

В контексте метапоэтики М.Ю. Лермонтова среди исследований его творчества художниками слова оценки К. Кулиева убедительно раскрывают его своеобразный подход к особенностям лермонтовского стиля, которые, на наш взгляд, высвечивают когнитивно-концептуальный и имагологический аспекты творчества великого русского поэта.

Философско-эстетические и литературоведческие дискуссии о «смерти автора» и его «воскрешении» [Барт, 1994] приводят к выводу, что текст и только текст является и гарантом, и мерилом интерпретации, не позволяющим аналитику впасть в беспредельность собственного дискурса.

В известном тезисе Л.С. Выготского о слове как единстве обобщения и общения по существу определены основы, позволяющие языку выполнять две главенствующие функции - когнитивную и коммуникативную. «Когнитивным механизмом, который лежит в основе порождения текста, является актуальносемантический аспект речевого поведения. Когнитивной единицей процесса общения служит образ или эталон» [Шахнарович, 2000: 41].

«Герой нашего времени» - эталон классического воспроизведения уникального художественного образа, способного проявляться в дискурсе любой эпохи. Исследовательский энтузиазм по поводу бесконечности и текучести текстуального смысла сменяется сомнениями о целесообразности создания безграничного количества релевантных контекстов в процессе интерпретации, ибо иногда складывается так, что «вездесущая» интерпретация способна адаптировать любой текст к избранной схеме анализа.

Если согласиться, что интерпретация позволяет осознавать символическую основу произведения, рассекречивать универсум его знаков, рассматривать значащие единства, то фактически совершаются бесконечные насыщения текста на основе предложенного смысла, что, впрочем, подчеркивает и Ю.М. Лотман: «Исходно заложенный в тексте смысл подвергается в ходе культурного функционирования текста сложным переработкам и информациям, в результате чего происходит приращение смысла» [Лотман, 1999].

Глобальный пространственно-временной континуум поэтического мира Лермонтова в «Герое нашего времени» постоянно дополняется и расширяется, но по-прежнему остаются спорными вопросы; связанные с самыми существенными сторонами романа: его методом и стилем, жанровым своеобразием, спецификой способов представления авторской позиции и выражения характера главного персонажа. Время (в смысле теоретикоэстетической эволюции), идеальный исследователь и образцовый читатель могут создавать великое множество потенциальных (в том числе парадоксальных) интерпретаций образа Печорина, образа автора, но их когнитивно-концептуальным пространством и пределом всегда будет авторский текст, созданный писателем М.Ю. Лермонтовым, твердо верящим, что «история души человеческой.... едва ли не интереснее истории целого народа».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >