Интерпретация текста КАК ИНТЕРДИСКУРСИВНЫЙ ПРОЦЕСС

Когнитивные стратегии и идиостиль

Категории когнитивного литературоведения играют существенную роль в исследовании идиостилевых явлений. Стиль художественного произведения - емкое и неоднозначное понятие, парадигма его изучения постоянно расширяется и в силу многомерности стиля, скорее всего, окончательно сложиться не может.

В связи с возросшим в науке интересом к рассмотрению связного дискурса обнаруживается тенденция к тексто- и контекстно-зависимому анализу, проявившаяся прежде всего в становлении функциональной парадигмы исследований [Givon, 1979]. Мы полагаем, что с интенсивной разработкой стратегии понимания [Bever, 1970] связного текста [Т.А. ван Дейк и В. Кинч, 1983] особое внимание должно и будет уделяться специфике его порождения как тесно связанным процессам, для которых базовой категорией является стиль. Как устойчивая общность идейно-тематической, сюжетнокомпозиционной и образно-выразительной систем стиль являет собой сквозной принцип формирования индивидуальной художественной формы, сообщающей произведению определенную целостность и единый тон повествования, позволяющий говорить об особенностях стилистики каждого писателя.

Стиль А.П. Платонова формирует особый мир его произведений - «Котлована», «Ювенильного моря», «Чевенгура». Роман «Чевенгур» - редкий в отечественной литературе сплав философских и исторических обобщений, мифологических и эсхатологических размышлений, архетипических и онтологических представлений, целенаправленно обработанных когнитивным сознанием русского народного интеллигента, интуитивно реагирующего на происходящие события сквозь призму истории и оригинальный опыт, что и обусловливает его «странноязычие» [Залыгин, 1982].

Исключительная насыщенность образной системы его произведений объясняется, прежде всего, их радикальной народностью, погруженностью в стихию народного мышления и народного слова. Обвинения Платонова в «нелитературное™» языка, в его неистребимой неофициальное™, в нарушении устоявшихся канонов и художественно-эстетических норм постепенно превращаются в суждения об оригинальности и неповторимости его стиля.

Автор «Чевенгура» - весьма неординарный писатель, требующий для своего понимания особого умения отрешиться от укоренившихся требований литературного вкуса и пересмотреть устоявшиеся понятия.

Художественное сочинение свидетельствует о стилистических особенностях индивидуального отражательного процесса и об опыте текстовой деятельности определенного продуцента. Стиль «усомнившегося» и ищущего разгадки бытия Платонова может быть определен как когнитивный, который, в свою очередь, как комплекс и стратегия обработки писателем знаний о мире, тесно связан с концептуальной системой произведения, порождающей новые смыслы.

Подобные структуры знаний и связанных с ними ассоциаций представляют собой различные информационно-когнитивные блоки, которые у Платонова «сплетены» и концептуально организованы между собой таким образом, что формируют особую жанровую стратегическую природу повествования и позволяют широко использовать потенциальные возможности языка. Вполне уместно отметить, что индивидуальный стиль писателя создается за счет его когнитивных стратегий, к тому же смело допускающих контекстные отклонения от нейтральных и других устоявшихся норм различного плана (лексико-семантических, литературо- и культуроведческих, мировоззренчеких, эмоциональных и пр. и пр.). Данная мера отступлений от привычного организует систему потенциальных языковых преобразований.

Платонов заговорил на новом, непривычном для XX в. языке. Аналогов его стилю в литературе нет. Повествование Платонова строится в виде импровизаций на заданную тему о смысле человеческого пути, и проводится оно в основном на стилистически сниженном, просторечном словесном материале. Следует обратить внимание на то, что характер толпы, постоянно окружающей героев произведения и активно влияющей на их поведение и на весь ход событий, является как бы направляющим фоном всего повествования. Явление толпы весьма существенно в стилистике книги; пролетариат воспринимается автором как авангард, а это всегда массовое явление. Но любопытно, что попытки единения с новым временем странным образом превращаются у него в сопротивление времени, и его оценки приобретают лукаво-иронический оттенок. По Платонову, понять - значит упростить, на что сразу же после опубликования романа обращает внимание А.М. Горький: «Вы обладаете очень своеобразным языком. Роман ваш чрезвычайно интересен, технический его недостаток - чрезмерная растянутость, обилие «разговора» и затушеванность, стертость «действия»... Хотели Вы этого или нет, - но Вы придали освещению действительности характер лирико-сатирический» [Горький, 1963].

По своей сути, «Чевенгур» представляет собой философско-когнитивный анализ перемен в общественной жизни, выстроенный в непривычном, нередко абсурдном плане. Метко используя для познания и изображения действительности язык художественных образов, писатель строит аргументацию в различных стилистических формах: реалистически-приниженной (бытийной),

авантюрно-романтической (даже ироничнорыцарственной), интеллектуально-философской,

утопически-фантастической и пр., что позволяет ему сфокусировать в содержании романа обширную социальную и национально окрашенную информацию. Он описывает определенное событие, изучая его изнутри [Дубровина, 1988]. Рассуждения Платонова о фундаментальных первоосновах человеческого бытия лежат в глубинах запредельного трансцендентного мира. Нередко Платонов отсылает читателя к неочевидному, неявному и даже сокрытому смыслу, что создает особый способ бытия смыслов в тексте. Таков его конструктивный прием, позволяющий фиксировать внутреннюю когнитивно-концептуальную взаимосвязь названного и подразумеваемого.

Ведущим мотивом творчества А. Платонова оказывается изображение активного участия личности в процессе преобразования мира, но революционное обновление он иногда представляет в весьма обобщенном виде, а подчас придает ему то поистине вселенские масштабы, то весьма приземленно связывает с судьбой конкретного, иногда примитивного человека. Отсюда демократический, простонародный колорит его языка, корявые обороты, стоящие на грани малограмотности и в силу этого обретающие красочную экзотичность, придающую его стилю едва уловимый ироничный оттенок.

Главное в нарратологии Платонова - изображение всеобщего развития; такая идея порождает совмещение микро- и макрокосмоса. Весь мир, по мысли писателя, нуждается в преобразовании, для чего необходимо познать его прошлое, его глубины. Писатель как бы стремится передать внутреннее напряжение людей, вовлеченных в творческий процесс создания и созидания нового. Но многие его герои - чудаки, оригиналы, по-своему мыслящие и необычно реагирующие на новое в жизни, на роль техники, поэтому его язык насыщен и техническими терминами. Техника, машины воспринимаются автором как живые явления природы: «Паровоз пошел с клокочущей скоростью. Впереди лежала помертвевшая тьма... Машина резко и часто отсекала пар, и слышен был гулкий поток воздуха от трения бегущего тела паровоза. Паровоз трепетал от напряжения и размахивал всем корпусом, ища возможности выброситься под откос от душащей его силы и неизрасходованной скорости». Картина отчаянно мчащегося поезда символична (как бы перекликается с популярной тогда революционной песней «Наш паровоз, вперед лети»).

Неслучайно в работах ряда зарубежных славистов последнего десятилетия (Дж. Шепарда, А. Олкотта) «пасторальный» Платонов начального периода творчества противопоставляется «героическому» Платонову [Богданович, 1989]; обосновывается оппозиция между Платоновым-писателем и Платоновым-инженером. Многие исследователи [Толстая-Сегал, 1981] отмечают, что Платонов изображает прежде всего идеи, что «фактура» его текста являет собой «портрет» идеи; роман «Чевенгур» называют «групповым портретом с идеей» [Геллер, 1982: 200].

Стилистика произведений Платонова пронизана глубинной социально-нравственной идеей и являет собой объективный спор о мире, изложенный не только и не столько в антиутопической форме. Тематическое разнообразие и беспредельная всеохватность платоновского мира, наличие в нем узнаваемых, ранее часто встречавшихся проблем и мотивов, их многочисленные разноуровневые повторы расширяют и уточняют пределы истолкования и осмысления текста. Создается устойчивый когнитивно-стилистический смысловой слой, который к тому же помогает определить и восстановить условия обращения автора к данной теме, особенности разворачивания сюжета и использования художественно-изобразительных средств и символов. У Платонова такой слой можно назвать онтологическим, или когнитивно-природным, широко определяющим дух и характер описываемых событий, воспринимающихся как первоначальное ощущение, которое разворачивается в тексте. Онтологические схемы действительности и событий в «Чевенгуре» и детализированы, и предельно обобщены: это пространство и время, жизнь и смерть, детство и родина, власть и человек, счастье и судьба.

В его сочинениях обнаруживаются архетипические образы, проявления естественного русского космизма и даже шизофренизма, коммунистической веры и безотчетной религиозности. Он прибегает к использованию скрытых и явных «цитат» из других текстов (в том числе из работ Маркса и Ленина), поддается влиянию «второстепенных» (к тому же и придуманных им самим) авторов XIX века. Христианские традиции его героев смешиваются с темами коммунистического «светлого будущего» или, наоборот, конца света. Его герои доверчивы и кажутся косноязычными, Платонов как бы освобождается от литературности в языке, ищет простонародные, иногда «приниженные», бытийные выражения, он разыгрывает народное мировидение и сочиняет немудреные измышления, продуманно выстраивает систему имен, номинаций, переименований; он образовывает непредсказуемые необычные конфигурации, что создает индивидуализированный (но на народной основе) непривычный идиостиль.

Вообще стилистика по своей познающей, ищущей и проникающей силе не может не быть когнитивной, так как постоянно стремится охватывать все возможные контекстуальные преобразования слова и образа. Платонов пытается создать «типичный язык» народного эпического выражения идеальных представлений о мироздании, и формируя антиутопические гипотезы и перекликаясь с ранее существовавшими.

Предрефлексивное сознание Платонова, впитавшее обыденное представление и экстериоризованное воплощение мыслей человечества о «стране счастья», выливается в столкновение мнений о рае, блаженстве, о коммунизме. Какие-то из них ошибочны. «Поскольку человек включен в окружающую обстановку, он зависит от богатства и состояния наличных когнитивных средств. Недостатком этих средств и объясняют иногда заблуждения» [Демьянков, 1994: 24].

В текстах Платонова совершаются удивительные концептуальные преобразования слова, основа его поэтики - принцип объединяющего повествование контраста, за счет чего его слог резко самобытен.

Фамильярно-просторечный стиль Платонова имеет своим источником язык крестьянских диалектов, жаргонов городских низов, который, сплетаясь с идеологизированными рассуждениями и даже высказываниями классиков марксизма-ленинизма, с наивно-философскими представлениями, разного рода культовыми формами, являет собой спресованное во времени многоголосие.

Интересно, как Платонов рассматривает одного из своих героев (Чепурного), который «обратился за умом к К. Марксу: думал - громадная книга, в ней все написано; и даже удивился, что ... уже есть о мире и о людях столько выдуманных слов». Писатель широко использует

различные формы и жанры фамильярно-площадной речи: поговорки, пословицы (выдержанные Платоновым в народном стиле: «Белый свет не семейная изба», «Чем ребят гуще, тем старикам помирать надежней»), клятвы, божба, ругательства, причитания, проклятия, описания празднеств, снов, бытовых церемоний и обрядов. Подобная многослойность повествования дает возможность

почувствовать виртуозность языковой стилизации. Платонов пишет «под устное народное творчество», проявляя изысканную жанровую изобретательность и свою особую методику познания и обращения с

предшествующими текстами.

Любопытно, что Платонов использует необычный сюжетный ход: пытается взглянуть на мир глазами воды, что в его картине мира означает «смену глаз». Так, Дванов, оценивая книгу анархиста Мрачинского, высказывает мысль, свидетельствующую о способе познания и осмысления действительности: «вы там глядели на человека, как обезьяна на Робинзона: понимали все наоборот, и вышло замечательно».

Ощущение, вызываемое текстом книги, обязано и особому платоновскому слову, и самому способу выстраивания смыслового целого. Весь сюжетнологический каркас «Чевенгура» держится, если можно так сказать, на сомневающемся движении, на ситуациях выбора, на возможности перейти с одной позиции на другую.

Уже начальная фраза романа «Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов» характеризует многослойную модель его стилистической и семантической репрезентации. Если в словарях «опушка» определяется как край леса, то в платоновском выражении она должна восприниматься как край города, опушенного лесом, то есть она взята с другой стороны - со стороны города, и в таком случае она обозначает не только место («опушка провинциального города»), но и время («ветхая опушка старого города»). Здесь можно говорить еще об одном подтексте: обычно «ветшать», становиться «ветхим» может что-то возведенное, созданное руками человека, в данном же случае речь идет о протоптанной человеком за долгое время тропе, возможно, и о его жизненном пути.

Вопрос о подтексте, скрытых смыслах и потаенных мотивах в сочинениях Платонова будет притягательным еще для многих исследователей его обширного наследия, поскольку в русской литературе XX века оно явление исключительное.

Платонова называют писателем буквальным, то есть почти не прибегающим к метафоризации. К его поэтике скорее применимо понятие метаморфозы, которое использует при исследовании его текстов С. Бочаров [Бочаров, 1985]. В художественном мире Платонова совершаются постоянные превращения; земля, вода, человек, пространство, время, природа беспрестанно меняются, переходят из одного состояния в другое, подчас неоднократно.

«Чевенгур» - обстоятельный и добротный когнитивно-дискурсивный текст, вобравший в себя прежде всего пережитое и обдумываемое его создателем. В финале романа, когда после исчезновения Чевенгура Дванов возвращается на родину, к месту смерти отца, в поисках той дороги, по которой когда-то прошел его отец в любопытстве «пожить в смерти», отчетливо звучит мотив «вечного возврата».

В самой фамилии его главного персонажа Дванова содержится идея «парности», а скорее, двойственности.

Все герои «Чевенгура» - участники конфликта, который можно охарактеризовать как разорванность сознания и бытия, то есть части и целого. С. Залыгин отмечает, что персонажей Платонова необходимо рассматривать в их «биодуховной» цельности. Залыгин подчеркивает, что главное, к чему стремится писатель, - передать «состояние материи, называемой человеком» [Залыгин, 1982]. У Платонова обостренно чувствуется и осознается взаимосвязь всего сущего.

Двоение внутреннего мира на «Я» и «НЕ-Я» - один из самых драматических сюжетов человеческой истории, русской, пожалуй, в особенности. Именно между полюсами обозначенной антитезы рождаются самые серьезные экзистенциальные трагедии, запечатленные как философами, религиями мира, так и многими шедеврами мирового искусства.

Дванов выступает у Платонова в двух ипостасях: и как эмпирический индивид, и как метафизическая личность, то есть как носитель определенной социальной роли и идеи. В качестве метафизической личности Дванов среди множества мировых воздействий испытывает и себя, пределы своих возможностей, способность противостоять мировой дисгармонии.

С напряженно-обостренным вниманием Дванов познает и воспринимает окружающее, ощущает скрываемое, «догадывается» о подразумеваемом, стремится к постижению непостижимого, а писатель как бы скептически наблюдает за ним со стороны, что отмечает А.М. Горький: «При всей нежности вашего отношения к людям, они у вас окрашены иронически, являются перед читателем не столько революционерами, как «чудаками» и «полоумными».

Скорее всего, «полоумие» героев можно объяснить их растерянностью, непредсказуемостью ситуаций, в которых они оказываются, тем более что сквозь многие реалистические описания просматривается особое проблемно-когнитивное поле романа, имеющее конкретноисторические границы и пропитанное истинно русскими сомнениями, терзаниями. Неслучайно о «Чевенгуре» говорят: «Роман являет собою мощный народный диспут, открытый митинг - о судьбах страны, о настоящем и будущем общества» [Иванова, 1983: 160]. Или: «Наивный Радищев идет от первоутопии Платона; умудренный Платонов отталкивается от Радищева; и у того, и у другого стиль как бы сдвинут по фазе, но под действием совершенно разных энергий. У первого - под напором утопической эйфории, у второго - под страшным «внутричерепным» давлением скепсиса и разочарования» [Архангельский, 1999].

Платонов утвердился в русской литературе как самобытный прозаик со своим, казалось бы, «неправильным», «косноязычным», «шероховатым» стилем, насквозь пропитанным духом мудрой народной наблюдательности и размашистым, с элементами иронии, пародии, доброжелательностью «подтрунивания» русским слогом. Действительно, герои Платонова обречены на мучительные поиски своей идеи (или истины), того самого «вещества существования», воплощением которого они сами и являются. Идеи Платонова обладают самостоятельной силой. Если вспомнить В.И. Гегеля, именно идея наполнена собственной «волевой деятельностью». При подборе жанровых определений «Чевенгура» (которых накопилось немало), он должен быть назван «идеологическим» романом, в котором на роль центральной героини выходит идея. Магия слова, в особенности слова-образа основана на всестороннем познании миропорядка и смелых, нетрадиционных его трактовках, приводящих к открытиям, рождениям нового, созданиям необычного, ибо «каждый тип текста имеет свои языковые и когнитивные различия» [Т.А. ванн Дейк и В. Кинч, 1988: 162], закладываемые и направляемые

авторской стратегической моделью.

Именно когнитивно-креативные стратегии порождения текста, равно как его понимания и интерпретации, являясь частью общего знания, представляют собой контекстуально ориентированный оперативный (on-line) процесс, который осуществляется для прогнозирования и построения текста и определяет его семантическое наполнение, формирующее авторские особенности поэтики и стилистики.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >