Ценностный выбор и социальная субъектность российских финансистов в отношениях с обществом и государством

Российские финансисты «исповедуют» прагматическую идеологию: являясь сторонниками модернистских ценностей по отношению к экономике и рынку, финансисты не заявляют о себе как носители гражданского сознания и не призывают к политической активности в российском обществе. Дело, на наш взгляд, в том, что для финансового сообщества это бы означало соразмерное сближение с политикой и подозрения в существовании властных амбиций. Но нельзя только страхом и тревогой, негативным опытом прошлого объяснить такую позицию.

Очевидно, что для российских финансистов «делать деньги», то есть утверждать профессиональный статус, — ценность, превосходящая по своей привлекательности иные формы самореализации. Так как в российском обществе ценностный выбор не детерминирует социальные практики, привязан к тому, чтобы быть не хуже других, можно сделать вывод о том, что ценностные ориентации российских финансистов служат обрамлением, аранжировкой реальных жизненных приоритетов, и соотношение мотиваций деятельности наблюдается только с корпоративными и профессиональными ценностями.

Гражданские ценности в этом ряду представляются личным ценностным выбором, но не приветствуются, если связаны с рисками выхода за рамки профессионализма: никто не хочет рисковать нажитым в том смысле, чтобы оказаться жертвой собственного финансового непредвидения или некомпетентности. Так сложилось, что российские финансисты, актуализируя формулу корпоративной идентификации, не заинтересованы в том, чтобы прибегнуть к иным формам идентификации, в чем убеждает низкая результативность запросов на национальную ориентированность финансовой деятельности или, наоборот, на примыкание к глобальному капиталу.

Все эти предположения связаны с социальным позиционированием, и, следовательно, социальная субъектность российских финансистов не может быть определена притягательностью конкретного ценностного порядка — модернистского или традиционалистского. Важное место в ценностном самоопределении финансистов имеет выбор модусного состояния как наиболее желательной характеристики социальной активности, достижений, целей[1]. Это положение подтверждается тем, что базовые (терминальные) ценности не имеют интегрирующего смысла, не обладают той степенью значимости, чтобы вынуждало конструировать на их основании финансовых стратегий и стремиться сбалансировать инструментальные и базисные ценности. В связи с этим наиболее перспективным представляется выведение ценностного выбора как основного в социальной субъектности финансистов.

Приверженность той или иной ценности незначительна, а выбор ценности достаточно аналитичен для того, чтобы говорить о конкретной степени субъектности, о том, что понимается под идеальной субъектностью.

Если согласиться с тем, что ценностные ориентации российских финансистов обусловлены степенью адаптации различных социальных групп к новым социально-экономическим условиям[2], выходит, что их ценностный выбор обусловлен устоявшимися или достигнутыми социальными позициями. Критерием доверия к ценностям выступает их распространенность и укорененность в финансовой среде. Лидерами корпоративного этоса могли бы выступить крупные собственники, но так как между ними и средними и мелкими собственниками не существует негласного договора, своего рода профессионального контракта, результатами является то, что крупные финансовые собственники ориентированы на представительство интересов всего финансового сообщества, но не проявляют внимания к тому, что называется внутрикорпоративной консолидацией. Вероятно, полагается, что мелкие и средние собственники не претендуют на самостоятельную позицию и работают относительно независимо от крупных собственников, чтобы считать их хотя и сомнительным, но союзником.

В движении к ценности порядка у финансистов обнаруживается то, что хотя идея порядка и воспринимается практически единогласно, способы достижения порядка трактуются неодинаково: для крупных собственников — это возможность через правовые ресурсы добиться высокой степени защищенности, мелкие и средние собственники более ориентированы на неформальные способы достижения целей финансовой деятельности. Это порождает различия значимости ценностного выбора внутри финансового сообщества, который для крупных собственников укладывается в схему высокой адаптированности, для мелких и средних является сугубо индивидуальным.

Существенные перемены, которые произошли с социальным позиционированием российских финансистов в 2000-е гг. при наращении социальных, экономических и культурно-символических ресурсов, делают возможным завершение периода профессионализации, и потребность в культурно-символической власти, достигаемая через достижение богатства и профессионализма, является недостаточной, чтобы утвердиться социально-репутационно. Из сказанного выше следует, что запрос на самостоятельный ценностный выбор актуализируется в позициях представителей финансового капитала. Это проявляется в явной форме (попытке конструирования российского варианта либеральных ценностей) и в неявной форме, в том, что российские финансисты поддерживают политику включения в формируемое ценностное большинство российского общества. На фоне структурных изменений в российском обществе социально-имущественное деление уступает место критерию профессиональной самореализации, к тому, чтобы испытать чувство общности с реализующими аналогичные жизненные траектории другими социальными слоями и группами.

Следует подчеркнуть, что для российских финансистов важным является то, чтобы, утверждая себя частью российского цивилизационного поля, иметь возможность налаживать в деловых интересах отношения со своими зарубежными партнерами. Так или иначе приходится демонстрировать свой модернизационный потенциал. Можно говорить о том, что для социальной субъектности российских финансистов это обстоятельство имеет конструктивное значение, так как отражает стремление иметь собственное лицо, не стать частью безликого глобального капитала. На слуху рассказы об огромных состояниях и гламурной жизни российских финансистов за пределами России, о том, что они демонстрируют стиль демонстративного потребления. С этим можно было бы согласиться, если не считать, что на позиции финансистов действует осознание принадлежности к российской культурной цивилизации потому, что на основе предъявления только материальных богатств можно выглядеть «нуворишем».

Время от времени поднимается вопрос о социальной ответственности российских финансистов, о том, каким образом заслужить доверие российского общества. Это не прихоть, а долгосрочная тенденция, связанная с тем, что использовать коллективный и индивидуальный опыт можно только встроившись в российское рыночное общество. Ценностный выбор российских финансистов, таким образом, осуществляется на открытом уровне, осознании своей родственности с Россией как страной не только зарабатывания денег, но и страной собственной судьбы. Вместе с тем российские финансисты осознают, что от их ценностного выбора, от того, какой системе ценностей они привержены, зависит доверие в обществе как важная социальная составляющая профессионального успеха.

Более практическое, а точнее, приоритетное значение приобретает осознание того, что является полноценным вступлением в позднесовременное общество[3]. Имеется в виду переход к постматериалистическим ценностям, но не в смысле потребительских интенций, как ценности досуга, а в овладении новыми профессиональными навыками, чтобы укрепить значение ценностей профессионализма и корпоративизма. Говоря об этом, мы имеем в виду, что для 24,8 % участников экспертного опроса характерно отношение к ценностному выбору как выбору профессионально зрелого человека. Иными словами, ценностное позиционирование может быть позиционированием поверхностным, связанным с демонстрацией культурности, духовности, но вне профессионального статуса выбор теряет свою значимость. Достижение профессиональной зрелости, особенно через то, чтобы стать современным технологически грамотным человеком, означает больше, чем позитивное восприятие рынка или демократии.

В этом смысле ценностный выбор российских финансистов является результатом профессионального самоопределения: от того, каким стал человек и кем стремиться быть, зависит соответствие жизненных стратегий ценностному выбору. Не страдая комплексом «нормативизма» по поводу отставания от зарубежных партнеров, российские финансисты считают, что для них социальная миссия состоит в том, чтобы вернуть российское общество в состояние профессионализма, так как именно от недостатка профессионализма, от неразработанности экспертных решений страдает экономическая жизнь.

Умея считать свои и чужие деньги, финансисты полагают, что отношение к делу может быть только демифологизированным и ценностный выбор делает профессиональную самореализацию понятной и достижимой для других слоев населения. Ценностный выбор, таким образом, связан с налаживанием коммуникативных связей с обществом. Если законопослушность важна для того, чтобы российское общество воспринимало финансовую деятельность легитимированной, то в плане группового представительства важно, чтобы российское общество воспринимало и профессионализм финансистов как реальную позицию в общественной жизни. Являясь сторонниками рыночного вектора развития России, российские финансисты не склонны разделять позиции самоограничения корпоративных (личных) интересов во имя интересов общества и страны. Речь идет только об эффективном и правильном распределении прав и обязанностей в социальном позиционировании финансистов. Но нельзя говорить и о безоглядном эгоизме: среди респондентов, представленных в экспертном опросе, только 29 % считают, что личные интересы — это главное для человека.

Исследование «Отношение сотрудников к реализации социальной политики банковским сектором» выявило значимые в контексте наращивания социальной субъектности российских финансистов тенденции, хотя и характеризуемые определенной декларативностью и противоречивостью в том, что социальная политика финансистами рассматривается как потенциальное состояние, которое не соотносится с реальными возможностями ее актуализации в нынешнем виде. Так, согласно результатам совместного социологического исследования (рис. 7), служащие банковских структур осознают высокую степень важности роли социальной политики — 37,4 % опрошенных, среднюю степень значимости отмечают 24 %, низкую — 9,4 % опрошенных. Но следует обратить внимание, что большинство респондентов, имеющих высшее образование, отмечают «высокую степень важности» (39,6 %), служащие со средненим специальным образованием — «среднюю степень важности» (32,7 %), со средним образованием «низкую» или «затрудняюсь ответить» — по 46,2 % и 38,4 % соответственно.

Высокую степень важности проведения социальной политики отмечает большинство сотрудников, занимающих руководящие должности (66,7 %). Респонденты на должностях среднего звена также указали вариант «высокая степень важности» (41,4 %). Рядовые сотрудники оценивают степень важности как «среднюю» (26 %). Сотрудники в возрасте от 30 до 45 лет (49,1 %) и от 45 до 60

лет (42,9 %), выбирали ответ «высокая», большинство сотрудников в возрасте от 18 до 30 лет затруднились ответить (33,9 %).

Оценка степени важности проведения социальной политики в банковском секторе по мнению сотрудников

Рис. 7. Оценка степени важности проведения социальной политики в банковском секторе по мнению сотрудников

Большинство респондентов (30,2 %), считающих, что банки не реализуют социальную политику в достаточной мере, имеют высшее образование; служащие со средним специальным и средним образованием, в основном затруднились с ответом (67,3 и 53,8 %), а 46,7 % респондентов, занимающих руководящие должности, считают, что банки реализуют социальную политику в полной мере. Служащие на должностях среднего звена (50,0 %) и рядовые служащие (49,5 %) затруднились ответить на данный вопрос. Большинство мужчин (50,0 %) указали на недостаточную меру, а женщины затруднились ответить (50,6 %).

Очевидно, что по сравнению с представителями среднего класса, где этот показатель достигает от 55 до 61 %1, подобная позиция выглядит социальноальтруистской по отношению к общественным проблемам.

К внутренним социальным программам банковской сферы можно отнести: программы по обучению и развитию персонала, мероприятие, направленные на поддержание здоровья сотрудников, социальную защиту например, дополнительное пенсионное обеспечение, разработку новых банковских продуктов, связанных с благотворительной деятельностью, ведение социальной отчетности. Судя по результатам опроса, одним из приоритетных направлений деятельности банковского сектора является обучение и развитие персонала, которое реализуется преимущественно в формах корпоративных тренингов и семинаров (66,5 % респондентов), внутрифирменного обучения (21,9 % респондентов), а также курсов переподготовки и повышения квалификации (7,5 % респондентов). Таким образом, можно констатировать, что в финансовом сообществе осознается необходимость социальной переориентации финансовой деятельности, что следует из показателей образовательного и профессионального статусов, позволяющих обосновывать социальные желания в контексте баланса личных и общественных интересов.

Если подчеркивать приоритетность личных интересов, следовало бы достичь материальной и социальной независимости. Эгоизм человека наемного труда свидетельствует не в его пользу, так как вызывает подозрения в возможности нарушения корпоративного этоса. Приоритетность корпоративных ценностей определяет в большей степени коллективность ценностного выбора, но в установленных рамках возможны ценностные акценты. Право на ценностный выбор подчеркивается тем, что российские финансисты заинтересованы, чтобы российское общество оставалось индивидуально свободным при наличии сильного государства.

Профессиональная деятельность относится к личному выбору, реализует право человека на жизнь и выбор профессии. Так что ценностный выбор не является выбором между государством и личностью, формулирует отношение личности к интересам групповой стабильности и процветания. Подавляющее большинство участников экспертного опроса (72,8 %) едино в том, что невозможен возврат к ситуации ценностного принуждения и «монолитности». К тому же в условиях конфликта интересов в российском обществе трудно убедить экспертов в достижении абсолютного ценностного консенсуса. Ценностный выбор позволяет уйти от позиции абсолютного индивидуализма, не испытывать страх по поводу очередной волны авторитаризма в экономике и политике. Поэтому российские финансисты видят возможность актуализации социальной субъектности в том, чтобы отстоять свое право на образ и стиль жизни.

Являясь сторонниками корпоративного этоса в деловых отношениях и тем самым квалифицируя ценностный выбор как свидетельство профессионализма и успеха, российские финансисты на личном уровне задают несколько иной вектор, связанный с возможностью уйти от деловых обязанностей, расслабиться. Может быть, поэтому, для них здоровый досуг становится способом самоутверждения вне профессии. На фоне других групп населения осознается претензия на то, чтобы быть на пике событий, воспринимать будущее уверенно. Меньшая коньюнктурность оценок происходящего в стране по сравнению с массовыми настроениями в российском обществе показывает, что акцент на стабильное социальное самочувствие имеет ценностную составляющую, то есть определяется тем, «насколько состоялся человек». Взгляд на проблему ценностного выбора, таким образом, не связан с социо- структурными ограничениями и не предписан идеальной моделью социального поведения.

Есть тенденция усреднения ценностного запроса на то, чтобы не имитировать высокую степень интеллигентности. Парадоксально, но российские финансисты, не являясь лицами наемного труда и не испытывая зависимости от государства на уровне материального благосостояния, тем не менее не стремятся к выбору личностной независимости как определяющей в реализации жизненных стратегий. Для того чтобы утвердиться в ценностном выборе, согласно их позиции, недостаточно продемонстрировать российскому обществу нормы и принципы для «своих». Здесь пролегает граница между тем, чтобы отсеять ненужных, чужих людей, и деловой этикой, допускающей жесткую конкуренцию в финансовой среде. Альтернатива честно прожитая жизнь/доходы любой ценой не влияет на позиции финансистов, поскольку само понятие честно заработанных доходов отличается от критериев массового сознания и исключает обязательность обращения к традиционной трудовой мотивации.

Ценностный выбор российских финансистов определяется и рисками введения мобилизационных или военных ресурсов[4], режима, в котором рыночные регуляторы ограничиваются, финансовые операции включены в систему социально-распределительных отношений. Иными словами, российские финансисты могут чувствовать себя полезными, если востребованы как акторы рыночной экономики. По этому поводу можно сказать, что неры- ночность всегда присутствовала в отношениях финансовых структур и государства, учитывая несомненную роль государственных структур и в регулировании, и в контроле финансовой деятельности, и в финансировании социальных и экономических мегапроектов.

Другое дело, что в условиях сложившегося в России рыночного уклада не может быть допущена ситуация абсолютной рыноч- ности, в которой финансовые структуры выступают только агентами накопления прибыли. Учитывая, что сберегательное и инвестиционное поведение российского населения за истекший период претерпело не самые лучшие изменения (качество вкладов населения в 2015 г. по сравнению с 2014 г. приобрело характер сокращения срочности, см. рис. 8), что требует от российских финансистов искать новые пути реализации стратегий накопления и кредитования.

Динамика привлечения вкладов банковской системой РФ

Рис. 8. Динамика привлечения вкладов банковской системой РФ

Если действовать по схеме ограничения или удорожания кредитов, возникает порочный круг — каждый виток удорожания будет сопровождаться усложнением доступа к финансовым ресурсам. Это приводит к тому, что изменяется характер социальной субъектности. Российские финансисты вынуждены вступить в соглашение с государством по охране собственных интересов или, заключив элитный пакт, обслуживать крупных вкладчиков. Работа с населением требует демократического подхода вследствие, того, что финансово-банковская система не может работать без учета реального благосостояния и интересов тех, кто заинтересован в кредитах.

Повысить ликвидность банков и одновременно не потерять, а расширить круг клиентов финансовых услуг представляется трудно разрешимой задачей в том смысле, что финансы в российском обществе дефицитны в несырьевом секторе экономики, а их кажущаяся доступность на потребительском уровне рождает больше проблем, чем надежд. Напрашивается вывод о том, что финансовая деятельность может сменить принцип открытости на ценности бережливости и дисциплины. В современных условиях это означает, что деятельность российских финансистов связывается с усилением социально-репутационного капитала как расчетливых хозяев — тех, кто не стесняется проводить дискриминационную политику, делить клиентов на клиентов первого, второго уровней и остальных.

Складывается иерархия кредитования, и кредиты начинают выдаваться исключительно по заданным критериям полезности и эффективности. В соответствии с западными стандартами не только ведется борьба с «излишними» продуктами (табак, шоколад, сахар), но в финансовую деятельность вводится формула полезных, бесполезных и опасных кредитов. Говоря об этом, следует подчеркнуть, что накопленный опыт адаптации российских финансистов к изменениям в 1990-е гг. ценен тем, что российские финансисты не ставят амбициозных задач. Сокращение расходов на властные ресурсы повысило значение правовых ресурсов, так же как и обращение финансовых структур к практикам доступного кредитования сделало возможным усиление культурно-символического влияния в российском обществе. Это выражается в том, что российские финансисты заинтересованы в поддержании в обществе позитивного имиджа финансовой деятельности. Учитывая, однако, что такая позиция не может быть позицией всеобщей доступности кредитов, вероятным представляется, что усиление культурно-символического капитала финансистов определяется антикризисным настроем, рационализацией финансовых услуг и операций. Инвестиционные проекты понимаются как снижение рисков и замещение невосполняемых ресурсов. Объективно выявленная тенденция ведет к тому, что для финансистов становятся притягательными инновационный сектор, сектор IT, фармацевтика, биотехнологии.

Есть некоторые осложнения; так инновационный сектор включает только 11 % российской экономики[5] и при переходе от системы доступного кредитования к избирательному кредитованию дефицитным становится круг надежных клиентов. Определение первого и второго уровней клиентов — тех, кому кредиты даются гарантированно, и тех, кто получает кредиты условно, повышает запрос на финансовую экспертизу, на проработанность решений, то есть реальное утверждение субъектности через повышения качества человеческого капитала.

Действительно, в отечественной финансовой системе наступает период санации, выздоровления, что заключается в усиленней требования к работникам финансовых структур, наведение порядка с плохими кредитами и перенаправлении деятельности в целях уменьшения зависимости от государства. Вероятно, в этом смысле можно говорить и о позитивной динамике: 39,6 % экспертов уверены в том, что «плохие банки» — это результат деятельности самих банкиров и не связаны с вмешательством и нажимом государства.

Таким образом, снижается уровень конфликтного противостояния между финансистами и властными структурами. Следует обратить внимание на совершенствование внутриинституцио- нальных отношений финансового сообщества и повышение требовательности к соблюдению корпоративных норм. Этот сдвиг примечателен и тем, что дает право представителям российских финансистов говорить о несовершенстве государственного регулирования в сфере финансовых отношений. Возможен мультипликативный эффект, связанный с повышением качества финансовой деятельности и переходом от системы тотального финансового регулирования к процедурам финансового аудита. Заинтересованность российских финансистов в том, чтобы их деятельность интерпретировалась как прозрачная и законная, показывает рост ценности социальной субъектности как права контроля, самоконтроля и распоряжения результатами своей деятельности.

Российские финансовые структуры позиционируют ответственное отношение к рискам в сфере финансовых ресурсов. Для 45,7 % участников экспертного опроса важным является добровольное принятие процедуры повышения ликвидности. Очевидно, что российские финансисты осознали неэффективность обращения к государству в регулировании внутрикорпоративных отношений и того, что? если определенные финансовые структуры работают по нерыночным регуляторам, вступление в подобный режим средних и малых банков связано с их аффилированием или присоединением к эффективным финансовым структурам. Следует отметить, что хотя в России нет государственных банков в «чистом виде», однако в тех структурах, где государству принадлежит контрольный пакет акций, осуществляется политика распределительного финансирования. Но то, что могут себе позволить государственные банки, не могут считать приемлемым коммерческие структуры.

Поэтому можно говорить о том, что внутри российского финансового сообщества крепнет убежденность в том, что надо создавать системы собственного контроля и поддержки. Крупные финансовые структуры не в состоянии обслужить разнообразные деловые интересы, так как их работа характеризуется запросом на результирование высоких прибылей, необходимых для оборота финансовых средств. Расставание с иллюзиями относительно самокорректирующейся природы рынка стимулируется тем, что вкладчики начинают штурмовать свои банки при малейшем подозрении, что банкиры используют их вклады для безрассудных инвестиций, которые могут не окупиться, что оставит вкладчиков ни с чем1. Учитывая, что российские вкладчики испытывают доверие к финансовым структурам не по репутационным основаниям, а по страхованию депозитов, где решающая роль принадлежит государству, можно предположить, что финансисты не могут добиться желаемой цели самостоятельности вне того, чтобы убедить российское общество в достаточной надежности без государственного вмешательства и поддержки.

Между тем ориентация на ценности стабильности в финансовом сообществе играет сдерживающую роль в росте социальной субъектности, так как достижение автономности и самодостаточности как показателей социальной субъектности требует длительных финансовых и организационных усилий, связано с тем, чтобы постоянно поддерживать образ благополучной системы и заручиться поддержкой властных структур в том, что российские финансисты могут самостоятельно разрешать возникшие проблемы. Считая, что в настоящее время наступила эпоха повышения финансовых рисков, причины которые кроются в функционировании российской финансово-экономической системы, где риски имеют конъюнктурно-сырьевую зависимость, наиболее вероятным представляется кропотливая работа по повышению культурно-символического влияния финансистов параллельно процессу сбалансированного правового регулирования финансовой деятельности.

Для российской банковской системы санация банков уже стала привычной процедурой. Другое дело, что недовольство российских финансистов вызывают закрытия банков, связанные с репутационными рисками и для благополучных банков, когда вкладчики в той или иной степени ассоциируют кризисную ситуацию с работой финансовой системы в целом. Это особенно ярко проявилось в случае «Мастербанка», где риски вкладчиков, связанные с расстройством самостоятельной платежной системы, привели к выявлению теневизации финансовой деятельности, когда объем выданных средств превышал 60 % финансовой наличности[6]. Учитывая это обстоятельство, можно говорить о том, что социальная субъектность, достигаемая как формула действий по рационально-рыночным мотивам, значительна в ситуации стабильной финансовой системы, но в условиях кризиса неплатежей и невозврата кредитов, а также эффектов теневизации финансовой деятельности появляется необходимость действовать нестандартно, то есть создавать систему внутрикорпоративных стандартов отбора и контроля финансовых операций.

Ценностный выбор российских финансистов выражается в том, чтобы руководствоваться ценностями рационального поведения и умеренного оптимизма. Момент истины, вероятно, состоит в том, чтобы утверждать социальную субъектность финансистов путем введения социального контроля со стороны общества. Причем в данном случае решающее значение имеет не общий уровень финансовой деятельности, а уровень текущих ресурсов, из которых и осуществляется кредитование. Своего рода лимитным порогом здесь выступает норма ликвидности, превышение которой заставляет финансистов ввести режим кредитных каникул. В нынешних условиях этот путь взяли на вооружение малые и средние банки, которые через удорожание кредитов попытаются сохранить достигнутый уровень финансовой деятельности. Перспективным для развития финансовой сферы этот путь назвать нельзя, так как стимулируется политика сокращения кредитования, а это подстегивает стагнацию экономики и потребления населения. Характеризуя эту схему, приходится констатировать, что в действие вступают нерыночные регуляторы, хотя и формально соответствующие формуле спроса/предложения. Искусственное понижение предложения финансов ограничивает и возможности наращивания социальной субъектности финансистов, так как только считаные единицы могут в этих условиях полагать, что возможна кредитная экспансия. В реальности усиливается тенденция к корпоративному обособлению, уход малых и средних банков на «кредитные каникулы» укрепляет неравенство в институциональной иерархии.

В то время как крупные банковские структуры могут постепенно, наращивать финансовый капитал, для средних и малых финансистов интересным становится герметизация финансовой деятельности, повышение ее закрытости. При этом страдает социально-репутационная составляющая финансовой деятельности, поскольку ценностный выбор российских финансистов в перспективе заключается в переходе к позициям группового эгоизма и в такой ситуации сложно ожидать, что российские финансисты в состоянии согласовывать свои интересы с интересами привлекаемых групп населения. От этого снижается вероятность умеренного сценария, связанного с формированием клиентуры из среднего класса. Переход на двухуровневую систему вроде бы неплох по сравнению со сценарием мобилизационных ресурсов, но содержит отказ от роли финансовых структур как системы общественного контроля.

При всех издержках практик кредитования ясно, что они служат мощным инструментом выравнивания доходов и сохранения социальной стабильности в российском обществе. При вводе двухуровневой системы, исключающей доступ к кредитованию ненадежных финансовых структур, снижается социальное доверие по отношению к финансовой деятельности. Финансисты выигрывают в тактике, но проигрывают в стратегии: они все больше вынуждены тратить на содержание собственных структур безопасности и контроля, усиливать лоббирование интересов во властном поле, что повышает риск коррупционных схем.

Подчеркивая, что российские финансисты достигли социальной субъектности в организационном аспекте, но не являются «полными» субъектами по отношению к другим социально-профессиональным группам, можно сделать вывод о точке социальной бифуркации. Вполне проглядывается путь введения дифференцирования кредитованных практик, об издержках и достоинствах которого мы уже говорили, и есть путь наращивания социально-репутационного капитала финансовой деятельности. В этом отношении ценностный выбор финансистов может определяться принятием позиции корпоративного эгоизма или альтернативного корпоративному этосу социального императива, то есть путем сохранения традиционных схем накопления ресурсов активно участвовать в некоммерческих социальных проектах.

Ценностный выбор в понимании большинства финансистов (52,4 % участников экспертного опроса) означает, что существует возможность альтернативных финансовых стратегий. Таким образом, утверждается отсутствие внешней социальной зависимости, в то время как подчинение корпоративным правилам и схемам накопленного опыта не отрицается. В этом смысле российские финансисты осознают устарелость принципа «бизнес превыше всего». Что касается социальной лояльности, заинтересованности в том, чтобы ставить приоритетными социально консолидирующие ценности, то ценностный выбор финансистов оказывается скромнее по отношению к росту собственной социальной активности. Так как российские финансисты используют возможность наращивания финансовых ресурсов для усиления безопасности и автономности финансовой деятельности, для них не является постоянной практикой стратегия помощи населению и государству. Действительно, для финансовых структур, основанных на механизме финансовой ренты, финансовая помощь не может быть бескорыстной, подразумевает выплату определенных процентов. Вероятно, ценностный выбор финансистов подразумевает в основе разнообразие финансовых практик, то есть то, чем может воспользоваться финансист из веера возможностей (сберегательные, инвестиционные, страховые практики).

Интересно, что для 40,1 % экспертов важным является совмещение рыночной выгоды с социальным эффектом с тем, чтобы привить населению культуру добровольного сбережения и дать преимущества инвестиционным практикам, связанным с образованием, здоровьем, досугом, квалификацией. В целом модальный показатель сторонников инвестиционных стратегий недостаточно высок (от 9 до 14 %)[7]. Следовательно, если брать ценностный выбор как основу усиления социального участия финансистов, поддерживающих стремление к социальной стабильности, актуальным становится стимулирование инвестиционных практик населения. При этом стоит помнить, что для большинства финансистов главным остается состояние собственных дел (76,2 % участников экспертного опроса) и никто не собирается работать себе в ущерб. Но при этом важным становится возрастание значимости ценности социального взаимодействия, социального мира.

Российская социокультурная традиция подразумевает сильное государство — государство, которое является гарантом справедливости и безопасности. На российских финансистов соответственно ложится ответственность за сохранение финансовой стабильности. Социальное влияние финансистов определяется в форме учета массовых настроений в обществе. Необходимо от метить, что в целом ими занимается уравновешенная позиция — позиция, уходящая от крайностей надуманного патриотизма вне влияния либеральных «разоруженческих» идей.

Конечно, в финансовом сообществе проводится мониторинг нынешней финансово-экономической ситуации, которая связывается с распределением государственного бюджета, с распределением бюджетных средств. Также финансисты не склонны давать завышенную самооценку относительно собственного влияния на основные направления государственной политики. Вместе с тем поддержка государства в 2002—2010 гг. в проектах системы кредитования, потребительского спроса и, следовательно, повышения уровня жизни населения укрепило понимание необходимости отражать и собственные корпоративные интересы по критериям социального влияния и социальной ресурсности.

Это означает, что, не собираясь входить вновь в политику, финансовое сообщество заинтересовано в том, чтобы властное субполе более плотно пересекалось с финансовым, в том, чтобы возникли посреднические структуры, согласительные звенья и не ставились под сомнения уровень финансовой безопасности, перспективы отечественного финансового сектора. Необходимость развивать и накапливать социально-репутационный капитал финансовой деятельности признается 26 % участников экспертного опроса. В то же время есть сфокусированность на текущих проблемах финансового сектора (более 63 % экспертов). Можно ли в этом случае говорить о расслоении финансистов на конъюнктурщиков и перспективистов — тех, кто мыслит и действует стратегически? Более существенным является сходство, чем различие внутрикорпоративных позиций: конъюнктурщики понимают важность закрепления достигнутых позиций финансового сообщества и то, что вне организационного единства трудно говорить о влиянии в политической сфере, во властном субполе. Для перспективистов важным остается учет конъюнктурных обстоятельств, так как действуют корректировочные механизмы, исходящие от ЦБ России.

Желание вкладывать финансовые ресурсы в социальную репутацию основывается на том, что в российском обществе все в большей степени в массовых настроениях преобладают центристские, умеренные позиции, особенно усилившиеся после того, как россияне пережили украинский кризис. Кроме того, ценностный выбор сдвигает финансистов «вправо», то есть определяется консерватизмом, примыканием к традиции, пониманием того, что России следует избегать включения зарубежного опыта спешно и необдуманно. С одной стороны, учитывается мнение большинства россиян и демонстрируется политический лоялизм; с другой — появляются возможности для расширения социальной репутации, хотя бы на основе кратковременных тенденций, кратковременных коллективных сопереживаний. Можно предположить, что сузились и возможности ценностного выбора. Очевидно, что одобрение в российском обществе все в меньшей степени получают ценности либерализма. Также показательно и то, что для большинства россиян важным становится понимание ценности всеобщего блага, того, что можно назвать достойной жизнью для всех россиян. В условиях реального сжатия экономики опасным становится возвращение к уравнительским и конфискационным установкам. Вероятно, поэтому для российских финансистов важно расширить поддержку влиятельных общественных групп.

В России государству отдается власть, а обществу мнение и, действуя по этой формуле, можно сказать, что от мониторинга общественных настроений зависят повороты в отношении государственного контроля и регулирования финансовой деятельности, и то, как реализуются интересы и замыслы финансового сообщества. Представлять ситуацию конструируемой внутриинститу- циональными отношениями финансового сообщества было бы ошибочно. Для того чтобы вырисовывались контуры нового коллективизма, включающего безответственный индивидуализм и готовность к коллективному участию в реализации совместных проектов на ингрупповом уровне, можно говорить о том, что корпоративные ценности перерастают собственные границы, предлагаются обществу на уровне запроса на социальное участие.

***

Подводя итоги анализа, проведенного выше, можно сделать следующие выводы.

В контексте ценностной картины российского общества, которая характеризуется преодолением разделения на модернистов и традиционалистов на основе инструментального активизма, финансисты воспринимаются как носители деловых ценностей, способные продуцировать новые механизмы социальной мобильности и оказывать влияние на эффективность действующих социальных институтов (в первую очередь политических) путем повышения значимости ценности конкуренции, гражданской идентичности и социальной автономности как способов социального взаимодействия.

Следует также отметить, что сложившаяся структура ценностей в российском обществе нестабильна, дефицит интегрирующих ценностей приводит к тому, что, действуя в режиме инструментального активизма, россияне теряют национальный этос. Множественность корпоративных этосов не может возместить базовые ценности. Противостояние традиционно терминальных и либерально инструментально либеральных ценностей, характерное для 1990-х гг., сменилось ценностным смешением, тем, что финансовый капитал не оценивается по наиболее оптимальному критерию гражданских ценностей и смыслов.

В ценностном мире россиян отражаются одновременно и потерянность, и надежда: потерянность, определяемая расставанием с великой державой и стабильным советским образом жизни; надежда на то, что и в новых условиях возможно добиться социального реванша, стать кем-то. Так как ценностный консенсус группируется вокруг фундаментальных понятий порядка и справедливости, но значимость этих ценностей не включена в жизненные установки, общество имеет слабое интегрирующее ядро.

Признавая, что существует определенный ценностный консенсус, но ответственность за него возлагается на власть и государство, следует отметить, что в реальной жизни действуют конфликты интересов и, вероятно, поэтому российское государство в меньшей степени обращает внимание на идеологический (духовный) аспект, маневрирует, обеспечивает государственным покровительством или санкциями определенные группы интересов. По отношению к финансистам можно говорить об отсутствии в российском обществе значимых, нацеленных на современные модернизаторские ценности групп поддержки, что приводит к инкорпорированию инструментальных ценностей как ценностей своей группы.

Ценностные ориентации российских финансистов выстраиваются по градации корпоративных, профессиональных, гражданских ценностей, в которой гражданские ценности не выполняют конституирующей функции. В рамках российского финансового общества осуществляется стратегия культурно-символической самолегитимации, содержащая расширение коридора возможностей, проецированных на институты современного коллективного целого, то есть основанные на групповой лояльности в рамках меритократии как идеала функционирования институциональной системы.

Для российских финансистов идеалом не является современный человек в западном понимании. Российская ментальность выражается в этатизме, в том, что лояльность отождествляется с патриотизмом, западная — в руководстве рациональным расчетом. В незавидном положении оказываются фундаментальные ценности. Ценностные ориентации российских финансистов показывают, что если и лежит путь к консолидации финансового сообщества, то через повышение интегративного статуса инструментальных ценностей. Какие бы смысловые оттенки не актуализировались (либеральные, прагматические), речь идет о том, что в условиях нарастания социальной агрессивности было бы гораздо меньше проблем, если бы имеющийся опыт социальной самореализации финансистов признавался в качестве успешной и социально одобряемой модели поведения. При этом нельзя абстрагироваться от того, что российские финансисты сформировали корпоративную систему ценностных ориентаций, что помогает держаться не просто вместе, а создавать группы представительства интересов. Примечательно, что ценностные ориентации финансистов не характеризуются выпадением из ценностной картины российского общества — это группа не иных, не исповедующих иные ценности, а ориентированных на синтез модернистских и традиционных ценностей.

Можно констатировать, что в рамках ценностного выбора российских финансистов становится приоритетной пролонгация стабильных социальных позиций в контексте усиления социальной самостоятельности, повышения регулятивного влияния ценностей профессионализма и делового общения. Это является потребностью в росте социальной субъектности как «группового» социального качества, ориентированного на участие в социально-экономическом развитии российского общества в контексте лоббирования профессиональных (корпоративных) интересов с оптимальным социальным эффектом солидарности с финансистами групп пользователей (клиентов) финансовых услуг и продуктов как основы для реализации формулы конструктивного сотрудничества общества, государства и финансовых структур.

Важно, что в ценностном выборе большинство финансистов избегает выбора одной из взаимоисключающих альтернатив. Более определенным является повышенное стремление к усилению профессиональной и корпоративной независимости. Таким образом, можно говорить о том, что в приведенном суждении есть своя правда. На универсальность она не может претендовать по той причине, что внутри финансового сообщества существует три группы, вступающие в весьма причудливые конфигурации: инноваторы, адаптанты (умеренные патриоты), неопределившиеся (консерваторы). С этой точки зрения, собирательный образ российского финансиста противоречив: совмещает представления и о нелегитимных практиках, и о выдвижении на передовые позиции в освоении социальных и технологических инноваций, и о реальной социальной благотворительности, и об отсутствии элементарного социального милосердия. В этом смысле нельзя обойтись только указанием на социально-статусную разнородность внутри финансового сообщества. Дистанцированность от ценностного фундаментализма создает прагматический ценностный выбор, в котором существует рост дистанции и к советскому прошлому, ик европейской модели финансовой деятельности и образу либерального финансиста, хотя и в меньшей степени.

  • [1] Бондаренко О.В. Ценностный мир россиян. Ростов н/Д, 1998. С. 43.
  • [2] Бондаренко О.В. Ценностный мир россиян. Ростов н/Д, 1998. С. 51
  • [3] Волков Ю. Совершенствование регионального управления на основе финансовой и информационной модернизации. М., 2011. С. 41.
  • [4] Эксперт. 2013. № 46.
  • [5] МЭР: доля инноваций в экономике РФ к 2015 г. вырастет до 12—13% // РИАНовости. 03.04.2012. — http://ria.rU/economy/20120403/616164754.html# ixzz3jFVloJgd
  • [6] Мастеру нашли замену // Российская газета. 2013. 22 ноября.
  • [7] Собственность в жизни россиян: домыслы и реальность. М., 2005. С. 78.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >