ПРАВОВОЙ ПОРЯДОК КАК АСПЕКТ ОБРАЗА ДРУГОГО В КАВКАЗСКИХ РЕАЛИЯХ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

(НА ПРИМЕРЕ АДЫГСКИХ НАРОДОВ)

Победители всеми способами, в том числе с помощью изменения правовых устоев на покоренной территории, стремятся закрепить свой доминирующий статус, своё владычество. Методы различны. Если территория очищается от туземцев и заселяется колонистами, закреплять новое положение вещей относительно легко. Если территория покоряется, а местное население остается и составляет этническое и конфессиональное большинство, приходится использовать иные механизмы, чтобы навязывать и удерживать своё доминирование.

Одним из наиболее частых инструментов закрепления нового положения вещей выступала силовая адаптация местного нормосуществования в правовую систему победителей. Если этого не удавалось добиться за какой-то промежуток времени (он не мог быть слишком большим, иначе победители рисковали потерять плоды своих ратных побед), старая правовая система силовыми и организационными средствами вытеснялась из обыденного правового поля автохтонов со всеми вытекавшими из этого издержками для обеих сторон.

На Кавказе этого никогда не удавалось добиться в полной мере и окончательно ни российским властям, ни вождям, конкурировавшего с ними имамата. Одни приносили европеизированное и христианизированное имперское право, а другие несли право исламское, которые в равной мере противоречили древним горским устоям и сталкивались с этническим горским обычным правом - адатами или этническими нравственными системами, к примеру, адыгским Хабзэ.

Современный российский исследователь А.А. Епифанцев, оценивая роль Хабзэ для адыгских народов, пишет: «Кодекс адыгских правил, обычаев, норм и законов под названием Хабзэ, как игла, пронзает буквально все сферы адыгского общества <...> По сути, это даже не просто кодекс это неписаная система адыгских ценностей, очень строго и четко определившая все возможные цепочки поведений и отношений между субъектами адыгского общества как между собой, так и с внешним миром, задававшая абсолютно определенные роли разным общественным классам и заменявшая собой добрый десяток социальных институтов»[1]. Больше того, А.А. Епифанцев считает, что к Хабзэ следует относиться как своего рода этнической религии. «Именно Хабзэ во многом заменил черкесам религию и её нормы, цементировавшие и сплачивавшие адыгское общество»[2].

Находясь в первой половине XIX века на

догосударственной ступени развития, «в рамках существовавших тогда условий адыги создали крайне эффективную общественную систему, которая, в отличие от многих стран и народов, совершенно не требовала наличия сложных, ресурсозатратных и не всегда эффективных государственных и социальных структур и прекрасно функционировала без наличия в обществе целого ряда экономических, военных и социальных институтов, имевшихся в других странах»[3].

Поэтому и при данных обстоятельствах все усилия (дружественные или нет) как эмиссаров из имамата, так и усилия российских военных и гражданских властей наталкивались на открытое или глухое неприятие их правоустанавливающих нововведений в среде адыгских обществ.

Касаясь исламской правовой системы уже адыгский исследователь Т.М. Катанчиев, писал: «Законодательство ислама - шариат, т. е. система феодального мусульманского права, создана в Аравии, на родине ислама, и исламом в VII-XII вв. Ислам чрез шариат и другие свои институты обслуживал, прежде всего, классовые интересы верхушки арабских феодально-теократических государств»[4].

Процесс проникновения и окончательного принятия ислама, с чем неразрывно связано утверждение шариата в среде горских народов Северного Кавказа, был постепенным. В отличие от российских усилий, ислам имел больше времени для внедрения в умы жизнь горских обществ. К тому же миссионерами новых для горцев правил часто выступали их соплеменники или, на худой конец, иноплеменцы, имевшие кавказские корни. Они хотя и не были близкими этнически, но и не воспринимались абсолютно чужеродными носителями неприемлемых ценностей и устоев, так как были выходцами из общей для всех кавказской среды обитания.

Вместе с укоренением в общественной среде основных постулатов и норм ислама в повседневную жизнь внедрялись и нормы исламского права, которые при этом вынуждены были приспосабливаться к особенностям устоев горской жизни и никогда не могли в чистом виде реализоваться или занять место обычных норм местного этнического правопорядка.

Этого не происходило не только потому, что большинство горских народов Северного Кавказа в первой половине XIX столетия ещё не имели развитых и окончательно сформировавшихся государственных структур, не потому, что исламское право было правом общества с государственными институтами и государственной идеологией, а потому, что, например, имея Хабзэ, адыгские горские общества не нуждались в иных нравственно-правовых системах. Все иные системы фундаментально противоречили устоям и ценностям Хабзэ, и принятие их означало бы отказ от собственной идентичности.

Именно по этой причине процесс принятия шариата был длительным, так как нелегко было отбросить веками сложившиеся обычаи и порядки. При этом если ислам в основном вытеснял все другие идеологии и становился единственной и господствующей религией, то шариат не мог добиться того же в жизни кабардинского народа[5].

Например, «народный кадий Кабарды не пользовался полномочиями султана и имама как в централизованных мусульманских государствах, в руках которых сосредоточивалась высшая законодательная и исполнительная власть <...> В суде мехкеме он не имел права решающего голоса, а лишь давал заключения с точки зрения установок ислама при рассмотрении уголовных и гражданских дел, а также при обсуждении других вопросов управления Кабардой или её отдельных княжеств»[6].

Султан или имам, помимо законодательной и исполнительной власти, обладали и единоличной высшей судебной властью. Народный кадий в Кабарде не обладал такой судебной властью, так как мусульманское духовенство в Кабарде «находилось под контролем князей и уорков, которые не имели духовного сана»[5]. В то же время, поскольку шариатские суды в подавляющем большинстве случаев дела решали по нормам обычного права, установленными князьями и уорками, они не были свободными от их влияния.

С утверждением ислама в селениях Кабарды сельские суды «хеижа» упразднялись и утверждались суды эфенди, но одновременно сохранялись и действовали прежние третейские и мировые суды. При разбирательстве соответствующих дел «выбор между этими судами и шариатским судом зависел от решений сторон»[5].

По мнению Т.М. Катанчиева: «Все эти суды: третейские, мировые, шариатские и мехкеме разрешали дела в основном по нормам адыгэ хабзэ, т. е. кабардинского обычного права»[9].

Следует в этой связи подчеркнуть, что кабардинцы, приняв шариат по форме, фактически не применяли установленных им жестких наказаний таких, как отсечение конечностей у виновного и обязательное лишение жизни за убийство. Не прижилось и правило шариата об обязательном ношении женщинами паранджи. Более того, надо согласиться с точкой зрения Т.М. Катанчиева, что «введение шариата в Кабарде не внесло существенных изменений в её общественно- политическое устройство, формы её правления; князья сохранили все свои полномочия до их ограничения царской администрацией»[10].

Такую нравственно-правовую систему, имевшую не только многовековую историю, но и глубокую этно-культурную укорененность, побороть было крайне сложно, почти невозможно без крайних средств культурного и политикоадминистративного давления. Российскому имперскому и исламскому писаному праву приходилось конкурировать с неписаным обычным правом горцев, с их жизнеопределяющими смыслами. Кроме того, правовым носителем обычного права был не документ, а неписаная традиция и этнический менталитет.

Вытеснение правового обычая - чрезвычайно сложная задача, добиться решения которой возможно только при перемене или искоренении самого этнического обычая, как механизма регулирования жизнедеятельности данных социальных структур и как ведущего фактора передачи этнокультурной памяти последующим поколениям.

Другим препятствием к освоению и согласию с новой правовой системой и связанной с ней судебной системой победителей был языковой барьер и характер судопроизводства, которые не только делали их непонятными, но по своему процессу противоречили характеру исторически сложившимся этническим институциям и ожиданиям.

Вводимые правовые институции не могли быть декларативными, так как это обстоятельство подорвало бы основу всякого учета их существования со стороны горских обществ, и отняли бы основу для реализации привносимых институций у полномочных представителей Российской империи.

Столкнувшись с отчужденностью в среде местного горского населения Кавказа при укоренении российской имперской правовой системы в целом или отдельных её элементов, российские официальные представители осознали необходимость переходного периода и переходных форм, а также медиаторов-интерпретаторов, которые бы позволили различным горским этносам свыкнуться с мыслью и присутствием в их существовании и в жизненном пространстве образа другого - России, которая теперь во многом будет определять внешние границы их действий.

Эти медиаторы должны были быть способными донести не только правовые и социальные смыслы имперской правовой системы в горское общество, но актуализировать и адаптировать эти смыслы в жизненные установки горских этносов.

Первоначально уповали на преобладание силовых средств. Введение российских форм управления, основанных на российских правовых институциях, на территориях горских народов проходило в условиях военной обстановки, что в немалой степени определяло остроту протекания данного процесса. Горские общества нередко оказывали сопротивление новым для них формам управления, что приводило к превалированию силовых средств внедрения новых правовых норм над дипломатическими.

В условиях незавершенной Кавказской войны наиболее адекватным обстановке и привычкам горской среды оказалось приставское правление. Приставы - военные чиновники - первоначально назначались для надзора за жизнью внутри горских обществ, призванных не допускать всплеска враждебных к русским настроений.

При существовании иных каналов - увещевали. В целом «первые шаги российской администрации были направлены на установление мер, позволяющих если не управлять, то контролировать управление на присоединенных территориях»[11].

Однако силовое подкрепление не могло оставаться слишком длительным, поскольку то, что опосредовалось силой, воспринималось совершенно чуждым и неприемлемым. Чем дольше довлеет сила в качестве основного аргумента, тем укрепляется противодействие и расширяются основания для неприятия укореняемого.

Поэтому победители прибегли к услугам людей (через определенное время выступающих в качестве наиболее приемлемых для сторон каналов, которые помогут победителям внедрить свои правовые нормы в умы людей) представителей местной элиты, до сих пор имевших авторитет в горской среде. Задача победителей на этом этапе - привлечь на свою сторону элиту горских народов.

Используются разнообразные методы ангажирования (деньги, подкуп, разрешение беспошлинной торговли, разрешение беспошлинного пропуска к горским народам железа и стали; обучение воспитанников из горцев в России; раздача жалования и пенсий; комплектование кавказско-горского полуэскадрона из лиц кавказской элиты, имевших влияние на свой народ). Закрепляются в правовых актах имперских властей поощрительные для горцев нормы (сохранение каких-то властных полномочий, укрепление или подтверждение статуса, привлечение в союзные горские милиции, присвоение офицерских чинов представителям горской владетельной знати и т.д.) для эффективного регулирования в регионе.

Поощрительные положения, закрепленные в именных грамотах к горским правителям или народам и их вождям, являлись стимулом к деятельности означенных субъектов отношений в том направлении, в которое их направлял законодатель, и часто носили долгосрочный характер, однако, строго обусловленный лояльностью со стороны поощряемых[12].

Более сложным и отдаленным средством являлось переустройство оснований местной жизни, которые смогли бы переменить базу прежних этнических обычаев, переменить их структуры и тем самым вынудить отказаться от их использования, поскольку те перестанут быть функционально полезными и необходимыми в новых социально-политических и экономических реалиях и окружении.

Постановка целей и средств зависела от складывавшихся в регионе реалий на тот или иной период. Имперские власти применяли достаточно широкую палитру средств и методов, а также мобильную инструментальную базу для укрепления своих позиций на Северном Кавказе.

Особенность внедрения российских правовых институций в горскую среду состояла в том, что высший законодатель проводил, воплощал, реализовывал обозначенные имперскими интересами идеи через своих представителей на Северном Кавказе, которые часто выступали инициаторами принятия тех или иных правовых установлений[13].

А.Н. Маремкулов отмечает в этой связи, что «многие акты Е.И.В., высших, центральных органов власти принимались на основе обращений, рапортов, донесений, отношений представителей самодержавия на местах» и что «данный способ служил средством оперативного устранения «преград» на пути решения поставленной задачи, а также к побуждению законодателя к совершенствованию юридической базы»[13].

Посредством такого механизма достаточно умело реализовывалось сочетание интересов местного населения с видением местной ситуации представителями имперских властей. Это помогало относительно мирному (после завершения военной фазы покорения) вхождению народов Северного Кавказа в состав Российской империи. Кроме того, все означенные выше меры внедрения имперских правовых норм в среду горских обществ предполагалось вводить постепенно. К 50-м годам XIX века в Петербурге уже сложилось понимание того, что для достижения поставленных целей необходимо запастись терпением, так как только смена нескольких поколений среди горцев могла бы привести к желаемому результату.

  • [1] Епифанцев А.А. «Неизвестная Кавказская война. Был ли геноцид адыгов?». -М„ 2010. С.42.
  • [2] Там же. С.43.
  • [3] Там же. С.44.
  • [4] Катанчиев Т.М. Кабардинское обычное право, его особенности. - Нальчик,2003. С.75.
  • [5] Там же. С.77.
  • [6] Там же. С.76.
  • [7] Там же. С.77.
  • [8] Там же. С.77.
  • [9] Там же. С.78.
  • [10] Там же. С.80.
  • [11] Г.Г. Лисицына. «Гражданское управление краем, самое грудное...»// Кавкази Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX -начало XX вв. - СПб., 2005. С.203.
  • [12] Маремкулов А.Н. Юридические формы политики Российской империи наСеверном Кавказе в XVIII- XIX вв.: историко-правовой аспект. - Ростов-на-Дону, 2005. С.48; Кабардино-русские отношения XVI- XVIII вв. - М., 1957. Т.2. С.82-83.
  • [13] Там же. С.21.
  • [14] Там же. С.21.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >