Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow Северный Кавказ в XIX- начале XX в.
Посмотреть оригинал

ВНУТРЕННИЕ МИГРАЦИИ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ КАК ПРОДОЛЖЕНИЕ ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ РОССИЙСКИХ ВЛАСТЕЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА

Внешнеполитические успехи России в Закавказье потребовали от Петербурга кардинальных решений, касавшихся, в первую очередь, народов Центрального Кавказа - осетин, чеченцев и ингушей. Перед российским правительством встала задача демографической «разгрузки» густонаселенных районов Главного Кавказского хребта[1]. Поскольку здесь пролегали основные коммуникации, связывавшие Россию с Закавказьем, без решения данной задачи нельзя было избежать перманентных конфликтов, возникавших из-за постоянных набегов горцев на русские транспорты и воинские отряды, которые были слишком привлекательными и провоцирующими объектами для горской удали и возможности поправить свое материальное положение. Кроме того, с гор приходили отряды «хищников», нападавших на поселян, живших на равнинах.

Переселение осетин, чеченцев и ингушей на равнинные земли, по идее правительства, должно было утвердить пророссийскую ориентацию горцев, испытывавших в горных условиях из-за земельного дефицита немалые хозяйственные и иные затруднения. Российские власти надеялись, что благодаря переселению горцев оживится хозяйственная жизнь предгорий Северного Кавказа и облегчится обеспечение продовольствие русской армии.

Выселения горцев на плоскость начались с конца XVIII - первой половины XIX вв. Особенностью данного процесса было то обстоятельство, что не российские власти были инициаторами таких миграций. Не русские власти навязывали горцам под принуждением выходить с гор, а сами горцы инициировали это переселение. С приходом русских в горы Северного Кавказа эти инициативы получили возможность реализоваться без возникновения межплеменной или межэтнической бойни за те или иные территории. Россия в этом случае выступала как посредник и гарант происходивших территориальных изменений. В частности, осетины явились инициаторами выхода с гор и активного освоения предгорных районов - Владикавказской равнины. Часть осетин расселялась в Моздоке и вдоль российской кордонной линии. Переселение было добровольным. Оно отвечало жизненным интересам горцев, готовым к освоению плодородных, но запущенных земель предгорной равнины.

С российской стороны организацией переселения занималась кавказская администрация. Для переселенцев с гор отводились участки земли и проводились необходимые землеустроительные работы. До прихода русских на Северный Кавказ, до их приближения к Главному Кавказскому хребту, осетины или ингуши не имели возможности свободно выселяться с гор по той причине, что эти территории издавна контролировались кабардинскими князьями по праву

сильнейшего. После сокрушения их мощи А.П. Ермоловым, Россия заняла место кабардинских князей и по все тому же праву сильнейшего объявила все пустопорожние земли принадлежащими казне, а потому приобрела право

распоряжаться ими и поселять на них всех по своему желанию.

Переселение горцев на равнины носило массовый характер и шло высокими темпами. Официальные российские власти всячески содействовали успеху переселения. Семейства горцев получали денежные ссуды, лесоматериал для постройки домов и других надводных сооружений[2].

Переселение горцев-осетин осуществлялось по заранее составленному плану. Согласно этому плану, на предгорные равнины переселялись осетины, жившие на Северных склонах Кавказского хребта. Тагауровскому обществу отводились земли между Тереком и Майрамадагом, Куртатинскому обществу - земли между Майрамадагом и Ардоном, Алагирскому обществу - земли Ардонскокурское междуречья. Земли, предоставленные Дигорскому обществу, были разделены между феодальными фамилиями и располагались в западных районах Осетии по бассейнам рек Дурдур, Урух, Урсдон1.

Еще до массового переселения северных осетин правобережье Терека было отдано во владение Дударовым - влиятельным тагаурским феодалам, контролировавшим проходы по Военно-Грузинской дороге.

С переселением осетин на равнину российское военное командование ожидало усиления безопасности вдоль всей протяженности Военно-Грузинской дороги. А.П. Ермолов рассчитывал, что перенос этой дороги с правого берега Терека на левый берег и расселение осетин по обе стороны реки, должны были обезопасить дорогу от набегов немирных горцев.

Российское командование надеялось, что осетины, будучи, большей частью, не мусульманами, а также, получив возможность значительно улучшить свою жизнь на предгорных землях, в благодарность России, сделаются ее верными союзниками. Кроме того, спустившись с гор, осетинские общества не перестали быть воинственными, не утратили способности давать отпор любому незваному противнику, а потому надежды на улучшение обстановки вдоль Военно- Грузинской дороги не были безосновательными.

Составляя проект переселения осетин на Владикавказскую равнину, российские власти учитывали большую их заинтересованность в этом и желали использовать ее в своих целях[3] [4]. Переселение осетин на равнину разряжало обстановку в горной полосе, где проходили пути военного назначения. Кроме того, российские власти видели в заселении предгорной равнины «мирными горцами», к которым они относили и осетин «надежное средство укрепления позиций правительства»[5]. «Поселение осетинских аулов между двумя хребтами было чрезвычайно важно в общем политическом и военном отношениях для укрепления всего края»[5].

В обращении к осетинам российские власти мотивировали свои действия тем, что «сие требует собственная ваша польза и вы, строго соблюдая порядок, найдете ваше благосостояние и благоволение Российского правительства, пекущегося о благе вашем»[7]. Кроме того, военное командование считало, что, переселив горцев на равнину, их гораздо легче подчинить и контролировать, что было бы затруднительно делать, если бы горцы продолжали оставаться в «их крепких местах»[8].

Российские власти планировали использовать осетин для охраны Военно-Грузинской дороги. Ещё А.П. Ермолов, в свое время, писал генералу Дельпоццо: «Прошу не упустить из виду приготовить осетин самым осторожным образом к тому, чтобы со временем составить из них некоторые ополчения, первоначально для внутренней стражи, дабы испытать их способности, а потом и для охранения кордона»[9].

8 июня 1822 года полковник Скворцов, комендант Владикавказской крепости, «составив отряд, обозреть равнину от Владикавказа до Белой речки и назначить места каждым из них (алагирцам, куртатинцам, дигорцам, тагаурцам. - Б.Б.) особенно сообразно количеству народа, могущего выселиться»[10].

Отряд Скворцова состоял из 400 человек пехоты и 120 казаков при двух орудиях. Пригласив к себе в лагерь представителей всех осетинских ущелий, Скворцов в течение шестнадцати дней занимался детальным изучением прилегающих земель и составлением плана расселения на них упомянутых четырёх осетинских обществ. План Скворцова сыграл исключительную роль в исторической судьбе осетинского народа. Согласно этому плану строилась вся дальнейшая переселенческая политика российских властей в данном регионе Северного Кавказа.

Военное командование обещало, что «выселяющиеся из гор осетины равномерно должны быть, как подданные российские, ограждены от всяких утеснений со стороны прочих народов под защитою нашею ... не будут платить за землю кабардинцам»[11]. Осетины, словно горная лавина, хлынули на плоскость. С поразительной быстротой начали возникать новые селения на берегах Гезельдона, Ардона, Фиагдона, Суадага, Урсдона, Терека.

Дабы не выпускать переселение за пределы порядка, российские власти старались, чтобы это движение возглавляли отдельные состоятельные элементы - алдары, имевшие связи с русским военным командованием. Владикавказские коменданты, в руках которых сосредоточивалось управление горскими обществами, «находили по тогдашнему положению края более выгодными иметь дело с несколькими влиятельными лицами в каждом обществе, нежели с толпою народа»[12].

Алдар Алимурза Кануков, имевший сильные связи с местными военными властями, вывел на равнину своих односельчан из Верхнего Кобана.

С 20-х гг. XIX века, когда переселение осетин на равнину приобрело массовый характер, инициировали этот процесс не только российская администрация, но и представители феодальной аристократии осетинских обществ. Местные «организаторы» переселения заботились, прежде всего, о соблюдении собственных сословных интересов. Они стремились основывать новые поселения и давать новым селам свои имена. На этом основании «осетинские социальные верхи впоследствии могли бы считать освоенные земли своей собственностью, а жителей поселений - зависимыми»[13]. Такие села, как правило, носили фамильные названия: села Козаревых, Есеновых, Мамсуровых, Кундуховых, Джантиевых и др.

Новые поселения основывались близ русских военных укреплений - Владикавказского, Ардонского, Архонского, Верхне-Джупатского. Такое тесное соседство с русскими было характерно лишь для осетинских переселенцев. Объяснение этому надо искать не только в том, что Предкавказская равнина оставалась весьма неспокойным местом, но и открытостью осетин, их склонностью к хозяйственному и культурному сотрудничеству, доверию к русским, которое опиралось, в том числе, и на их конфессиональную близость.

Далеко не все в горах Кавказа приветствовали переселение осетин на равнину. Российские власти вторглись в отношения и межэтнические обыкновения, которые существовали в этой части Кавказа продолжительное время. Россия вольно или невольно своими действиями в пользу осетин породила острое недоброжелательство к ним со стороны кабардинских князей, считавших, что их исконные права на данные земли и зависимое от них состояние осетин, попранными. С началом массового переселения осетин на предгорную равнину участились набеги на осетинские поселения со стороны кабардинских феодалов, которые таким образом пытались вернуть ситуацию в прежнее состояние. Среди кабардинской знати, предпринимавшей вооруженные нападения на осетин, особенно выделялись князья Кильчукины. Военный нажим кабардинцев был столь внушительным, что им удалось приостановить переселение осетин в предгорные районы, а успевших обосноваться на равнине, кабардинцы принуждали вернуться в горы. Кроме того, осетинские поселения стали подвергаться со стороны ингушей, хотя у них не было тех оснований и причин, которыми оперировали кабардинские князья. Для ингушей осетинские переселенцы были добычей, объектом грабежей, привлекавших своей относительной легкодоступностью.

По этим причинам после 1825 года волна массового переселения осетин на равнину замедлилась.

На темпы миграции горцев на равнину оказывала усиливавшаяся по масштабам и непримиримости Кавказская война. К 1830 году из-за военных событий, а также изменившегося отношения российских властей к переселенческому процессу, связанному с осетинскими обществами, переселение осетин на равнину было полностью приостановлено.

Российская администрации замечала, что набеги на осетин, переселившихся на равнину, представляли значительную внешнюю опасность, содержащую в себе угрожающий и устрашающий потенциал, способный заставить их отказаться от переселения с гор, где они были в большей безопасности, чем на равнине. Существовала и более сложная, глубинная сторона, содержащаяся в переселенческом процессе и влиявшая на весь его ход, и, которую российская администрация игнорировала по различным основаниям. Речь шла о том, что переселение с гор на равнину не могло не иметь своих естественных пределов, за которыми начиналось «разрушение веками складывавшейся организации осетинского общества»[14]. Переселение в новую географическую среду обитания и отказ от привычных условий быта, наряду с благом, таил в себе опасность потери внутренней социально-традиционной целостности, что само по себе угрожало осетинскому обществу сползанием в социально-культурную депрессию.

Российская администрация не принимала этих глубинных причин и опасений осетин. Военно-политическая обстановка вынуждала ее к принятию решительных мер, и с 1830 года российские власти приступили к насильственным методам выселения осетин с гор. С 30-х гг. российские власти более не уповали только на добровольные переселения горцев на плоскость. С экспедиций генерала Абхазова и Ренненкампфа начинается насильственное вытеснение горцев из ущелий на Владикавказскую равнину. Выгоняя жителей из ущелий и поселяя их на северо-восточной окраине равнины, российское военное командование надеялось избавиться от «непокорных» горцев в Дарьяле и в то же время использовать их для охраны Военно-Грузинской дороги на стыке границ Кабарды, Чечни и Осетии[15]. Выселения производились в первую очередь с тех мест, по которым проходили военные коммуникации. Российское командование более не доверяло местному населению и таким образом стремилось обезопасить действия своих войск и транспортов в наиболее сложных для них районах. Так, во время экспедиции генерала Абхазова на равнины заставили перебраться жителей аулов Генал, Барзикау, Джауджикау, Калмыкау, Валагкау, Обин, Верхний и Нижний

Суды, Лац, Хидикус, Ламардон, Верхний Чми. При этом сами аулы подвергались разрушению, что было например, 13 декабря 1830 года, когда разорению подверглось селение Кобан. Кобанцы, забрав вещи, покинули свои дома, после чего каменные постройки были взорваны, а деревянные сожжены. Сами жители вышли на равнину и были поселены в Ардонском хуторе[16]. Что касается селения Верхнее Чми, то как писал военному министру И.Ф. Паскевич, «сие селение, находясь на скате гор, ограничивающих Военно-Грузинскую дорогу и открывая оную на весьма дальнее расстояние, могло бы быть хорошим извещательным пунктом, если бы жители оной были расположены к правительству. Но они скрывали обыкновенно хищников, извещали их об оплошности проходящих команд и сами же нередко участвовали в нападениях, что вынудило генерал-майора князя Абхазова сжечь деревню. Жителям позволено взять все их пожитки, они сведены на равнину и будут поселены по распоряжению моему близ крепости Владикавказа на речке Комбилеевке»[17]. В 30-х годах горцев старались разместить также на южном скате Кабардинской возвышенности, так как именно здесь пролегали основные пути «хищнических» партий.

Ситуация на новых землях долго оставалась тревожной. Так прапорщик Берд Кусов, который вместе с родственниками осенью 1835 года переселился в урочище Заманкул на южной стороне Кабардино-Сунженского хребта, не раз подвергался нападениям и разграблениям. Это вынуждало Кусовых постоянно держать пикеты и дозоры для защиты своих домов. Но выгоды, которое давало проживание на плоскости, были столь велики, что подобные трудности не пугали осетин, и уже на следующий год к ним перебрались семьи из других горных аулов[18]. Во время посещения императором Николаем 1 Кавказа путь его пролегал, в том числе и через Минаретское укрепление в Татартупском ущелье. Узнав, что здесь очень часто случаются нападения на проезжающих, царь одобрил предложение местных властей основать в Татартупе поселение. Согласно разработанному плану, решили выкупить эту землю у ее владельца, кабардинского князя Таусултанова, и разместить здесь поселение из 60 дворов. Несмотря на опасность со стороны «набежчиков», уже в 1838 году в урочище Эльхот на правом берегу Терека обосновалось 88 дворов переселенцев. Общее количество земли для эльхотовцев в 1839 году было определено в 8634 десятин 1159 сажен. И, наконец, в 1839 году из Даргавского и Кобанского ущелий на правобережную часть Владикавказской равнины в урочище Гумов переселился поручик Батын Алдатов с 20 семействами[19].

В результате подобной политики российского военного командования переселение жителей горных районов на равнину приобрело форму наказания, которое возможно охарактеризовать как депортацию локального масштаба. Выселялись с гор не только отдельные осетинские села, но депортировались целые районы - горный бассейн реки Терек, по которому пролегал большой отрезок Военно-Грузинской дороги. Насильственно выселенные с гор люди на новом месте не успевали в короткие сроки (особенно если это было осенью) воздвигнуть какие-либо постройки для жилищ. Поэтому зимовать приходилось в наспех вырытых землянках и шалашах, отчего распространялись болезни и люди в большом количестве умирали. Особенно высокой была смертность среди детей[20].

С 30-х гг. у переселенцев не было права выбирать места для поселения на равнине. Российские власти, по- прежнему, стремясь обезопасить Военно-Грузинскую дорогу силами переселяющихся осетин, заставляли их занимать земли на южном скате Кабардинской возвышенности, добиваясь исполнения правительственной установки «обратить переселение осетинских аулов на общую пользу, для успокоения края от хищнических горских шаек»[21].

Жителей осетинских гор призывали поселиться «на опасных для прорыва непокорных горцев местах», обещая, что, согласившимся, будут даны навечно те земли, на которых поселятся охотники. Правительство приглашало неоднократно к выселению с гор на плоскость. А именно к Кабардинским горам, в те места, где приходят хищники, с объявлением, что земля останется за теми, кто первый изъявит желание к выселению с гор и займет означенные места[22].

Следующая партия переселенцев из левобережных плоскостных сел (р. Терек) состояла исключительно из зажиточных крестьян, большинство которых находилось на русской службе. Они во главе с прапорщиком Бада Кадиевым в 1844 году на самой восточной окраине Владикавказской равнины рядом с аулом Муссы Кундухова основали селение Батакоюрт. С 1827 - 1829 гг. здесь находились ингушские аулы старшин Батако Акмурзаева и Цицил Жантемирова. В 40-е гг. по распоряжению Владикавказского коменданта, аулы эти были переселены на другое место. «Хотя эта земля и тагаурская, - писал комендант, - но была поселена с давнего времени назрановскими аулами, которые я ныне перевожу в урочище Саби-юрт, что на северной оконечности Ачалуковского ущелья»[23]. Непосредственным поводом для перевода ингушских селений послужили тайные сношения местных старшин с Шамилем.

Эти действия российской администрации породили недовольство в осетинских обществах. Ответом сделались восстания, вынудившие российские власти отказаться от насильственных методов и вернуться к переселениям, основанным на принципах добровольности. Российская администрации приняла во внимание тот факт, что нетерпение и насильственность в данном вопросе имеют более пагубные последствия и разворачивают ход событий Кавказской войны против «русского дела», нанося ему значительный урон и требуя значительной платы материальными средствами и человеческой кровью.

Переселение осетин на равнинные земли имело для них огромное значение. Оно спасло их от хозяйственной и демографической стагнации. На некоторое время значительно улучшилось материальное благосостояние и хозяйственноэкономическое положение всех слоев осетинских обществ и тех, кто переселился, и тех, кто остался в горах. Обеим группам осетин открылись новые возможности для развития. Те, кто оказался на равнине, переходили от специализированного скотоводческого хозяйства к многоотраслевому хозяйству, в том числе осваивали прогрессивные формы земледельческой культуры. Те, кто оставались в горах, получили новые возможности для развития в связи с высвободившимися пашнями и пастбищами. Подобные меры, как видно из выше изложенного, имели важное значение для горцев. Они стимулировали их экономическое, политическое, социальное и культурное развитие. Для ингушей, как считал Н.Ф. Яковлев, именно переселение на равнины сделало возможным их объединение в один народ[24].

Исключительное малоземелье, постоянный голод и эпидемические болезни, особенно чума и холера, превращали Осетию в край «черной смерти» и «мертвых городов». Если численность ее жителей в начала XVIII века еще определялась «сотнями тысяч душ», то к 1826 году ее население составляло всего 20200 чел., то есть за 70-100 лет сократилось почти в 5 раз[25]. И совсем другую картину мы наблюдаем после переселения на равнины. «В 1833 году осетин уже насчитывалось 35 тыс. чел., в 1860 - 66 тыс. чел., 1880 - 110 тыс. чел., 1900 - 160 тыс. чел., то есть за 70-80 лет численность осетин возросла более чем в 8 раз» при жизни на равнине[26].

Миграции различных других групп горских народов по территории Северного Кавказа часто вызывались несогласием их элиты с теми условиями и порядком жизни, которые им навязывали российские власти. Отдельные группы горцев уходили в труднодоступные для русских войск районы во главе со своими владетельными князьями, которые для сохранения своей власти над подвластными им людьми, уводили свои аулы в горы. Одним из таких мест была территория Большого Карачая, располагавшая труднодоступными ущельями в верховьях Кубани. Здесь находилась резиденция владетельных князей Карачая. Сюда приводили свои аулы владетельные князья соседних народов, размещались в ущельях по левым притокам Кубани[27]. Аулы бесленеевцев и беглых кабардинцев бежали с равнин в верховья реки Лабы.

Закубанцы в 1828 году были вынуждены селиться на левом берегу Средней Кубани под контролем российских войск. В условиях противостояния между горцами и армией, российские власти, чтобы изолировать покорные народы от непокорных, использовали переселения мирных аулов на контролируемые войсками места по левобережью Средней Кубани. Эти водворения были временными и малоэффективными, так как аулы пользовались отсутствием прочной преграды и бежали за Лабу или в горы Западного Кавказа[28]. В начале 30-х годов XIX века в Карачае усилия войск были направлены на вывод беглых аулов из горных укрытий. Значительная их часть была выведена на равнину, но, не «почувствовав облегчения своей судьбы», они снова ушли в горы и стали в ряды непокорных племен. Началось насильственное выселение из горных укрытий и расселение на Кубани беглых абазин - алтыкесеков. 12 декабря 1831 года военная экспедиция направилась из Джегуты в ущелья Западного Карачая для поисков скрывавшихся там абазин и кабардинцев. На реке Марухе они были обнаружены, а их аулы истреблены. Абазины переселены на старые места обитания по реке Куме.

Чтобы усилить контроль за горцами генерал Вельяминов настаивал на возведении казачьих укреплений в Закубанье для расселения между ними аулов закубанцев. В 1832 году генерал Вельяминов начинает давление на карачаевцев с целью заставить их содержать войска и участвовать в охране Кавказской линии[29]. Карачаевцы стали перегонять свои стада на южные склоны Кавказского хребта и переселяться в Абхазию и Сванетию. В 1833 году часть карачаевцев переселилась с Западного Кавказа в Цебельду. Инициатива миграции принадлежала князьям и узденям, собственникам огромных стад и пастбищных угодий в Западном Карачае.

Российские власти стремились осуществлять контроль и над племенами Северо-Западного Кавказа. В 1832 году около 12 тыс. ногайцев по указу российской администрации были поселены на левом берегу Кубани, начиная от станицы Баталпашинской до устья реки Лабы[30]. В 1834 году бесленеевцы, до того жившие по левобережью Малой и Большой Лабы, были переселены на правобережье Большой Лабы и притоки реки Уруп. В 1835 году генерал Засс переместил темиргоевцев и махошевцев в низовья реки Белой[31]. 21 апреля 1839 года по инициативе генерала черкесо-гаи (горские армяне) были переселены к крепости Прочный Окоп, где под защитой русского оружия основали собственный аул Ермелхъабль - будущий Армавир[32]. В новое селение стекались армяне- темиргоевцы, махошевцы, егерукаевцы, бесленеевцы, шапсуги, бжедуги. Это был ненасильственный процесс, так как они сами стремились расположиться на контролируемой российскими войсками территории с целью сохранения христианской религии и национальной идентичности[33]. До этого события черкесо-гаи проживали в самых различных местах российских пределов. Например, возле станицы Пашковской в 30-е годы XIX века находился их небольшой поселок, рядом со станицей Казанской располагалось селение черкесо-гаев к которым в 1835 году присоединились армяне из аула хатукаевского князя

Петисова. У устья реки Лабы в 1836 году поселились черкесо- гаи во главе с князем Джембулатом Болотоковым. В 1838 году они перешли в урочище Домбай-тук, рядом со станицей Темижбекской, где к ним присоединились егерукаевские армяне. Их и переселил генерал Засс в новый аул.

Помимо армян среди переселенцев были и «горские греки», также искавшие приют и убежище «под русской рукой». Рядом с Ермелхъаблем разместился адыгейский аул Щхащефыщь (Вольный)[34].

На подконтрольную российской администрации территорию стремились переселиться со своими подвластными также владельцы, чья пророссийская ориентации стала причиной преследования их со стороны других горских племен. В 1829 году бжедугский князь Алхас Аджи Гирей просил разместить 2 тыс. семейств на реке Лабе и вверх по Кубани, так как по его словам, «все абадзехи и шапсуги на меня негодуя за верность царю, стеснили меня»[35]. В 1833 году на Карабуланском острове нашли убежище несколько семей из шапсугской фамилии Абат. Они вынуждены были бежать от преследования соплеменников, так как один из них Бесленей Абат был проводником у русского разведчика поручика Новицкого, и об этом стало известно среди шапсугов[36]. В 1836 году в Черноморию из-за Кубанья переселился жанеевский владелец Шеретлук Бочкан, который привел с собою 60 семейств. Их также разместили на Карабуланском острове.

Переселение владетельных князей в русские пределы объяснялось не только русско-горским противостоянием, но значительную роль в этом процессе играло то обстоятельство, что часть старой социальной верхушки горских обществ была вынуждена бежать, спасаясь от притеснений со стороны «демократических» обществ[37].

При строительстве станиц в зоне непосредственного соприкосновения с российскими властями оказались бесленеевцы на реке Ходзь, левом притоке Лабы. В 1842 году значительная часть бесленеевцев ушла с князьями Коноковыми к абадзехам на реку Белую. Отказались жить под присмотром войск и беглые кабардинцы, вышедшие в 1837 году на плоскость между устьями Зеленчуков и Урупа. Перед русскими войсками встала необходимость защитить казачьи станицы и мирные аулы, поселенные между Кубанью и Лабой. Бесленеевцы, беглые кабардинцы и абазины свободно занимались хищническими набегами даже на правобережье Кубани, переправляясь через броды между Хумарой и Усть- Джегутой[38]. Продолжали уводить подвластных с Пятигорья абазинские князья Лоовы, Бибердовы, Кечевы. Давлет-Гирей Бибердов увел с Кумы 105 человек, Кучук Кечев - 180 человек, которые смешались с лоовцами. Кечевцы укрывавшиеся в верховьях Малого Зеленчука, были возвращены на реку Куму в 1831 году, но опять бежали и были обнаружены в 1840 году в Тсберде. Укрывавшиеся в Западном Карачае беглые аулы были обречены на «хищнический» образ жизни. Вместе с закубанцами они предпринимали набеги на Правобережье Кубани[39].

Верховья Лабы и ее истоков Малой и Большой Лабы оставались открытыми воротами как для проникновения западных адыгов для хищничества, так и для бегства в горные убежища лабинских аулов. В 1843 году войска покорили башильбаевцев, бесленеевцев и беглых кабардинцев, возвратив их на определенные властями места в горных ущельях Западного Карачая, чтобы иметь здесь «буферное население» между кубанскими станицами и залабинскими абадзехами. Однако им не хватало средств для существования, поэтому грабежи и воровство продолжались. От новых соседей больше всего страдали уздени Карачая, имевшие пастбища на левых притоках Кубани. Князья беглых кабардинцев, перемещенные сюда военными властями, начали нападать на карачаевские коши, считая их земли своими[40].[41].

После продолжительных колебаний и не приносивших успеха рокировок среди руководства кавказской администрации, после пережитых неудовольствий и досады от неумения всеобъемлюще понять и сносно исполнить высшую волю по скорейшему водворению Кавказа в состав империи, Николай I решил вернуться к проверенной опытом форме руководства проблемными территориями - наместничеству, в котором «опытный военачальник и администратор, имея в своих руках военную и гражданскую власть, обеспечил бы победоносное завершение войны и спокойствие на всех присоединенных и завоеванных территориях Кавказа»[42].

С целью координации системы управления, обеспечения эффективного взаимодействия гражданских и военных властей, сохранения контроля над ними (чего долгое время не получалось добиться), в 1844 году была учреждена должность генерал-губернатора (наместника), что не было новостью для России, так как этот институт был достаточно успешно опробован ещё в правление Петра Великого в Ингерманландии и Екатериной 11 на Украине, а также успешно реализовывался в Новороссийском крае и Бессарабии в течение первой трети XIX века.

При помощи наместника Николай 1 надеялся добиться желаемого результата и разрубить гордиев узел множащихся проблем в Кавказском крае, рассчитывая, что тот, кто будет призван исполнять эту должность, явится проводником политики центральных властей и сумеет направить деятельность местной администрации в целях, обозначенных высшей властью.

Административная система Кавказа в целом только искавшая необходимые очертания в условиях длящегося противоборства с горскими племенами и ограниченные возможности губернских властей были не способны быстро реагировать на изменения в государственной политике. Как военные власти из-за военных обстоятельств, так и из-за постоянной занятости текущими делами управления «губернаторы чаще всего были плохими проводниками воли верховной власти»[43].

При отсутствии в стране иных политических субъектов, кроме верховной власти, наместничество позволило бы преодолевать отрицательные последствия бюрократической системы, сделало бы местное управление более гибким и оперативным по отношению к непрерывно меняющимся приоритетам и потребностям времени и запросам центральной власти.

Постепенное понимание императором, того обстоятельства, что его представителям в кавказском регионе не хватало полномочий и свободы действий из-за чрезмерной скованности бюрократическими структурами и бюрократическими рамками, подвело его к необходимости предоставления им большей свободы действий так, как по складывавшимся обстоятельствам местные гражданские и военные власти не могли оперативно реагировать не только на импульсы, исходившие из политического центра империи, но и не знали, как согласовать их с разнородными обстоятельствами военно-гражданских потребностей местной кавказской жизни.

Однако императора страшила мысль, что предоставление чрезвычайных полномочий особому чиновнику, могло привести к опасным злоупотреблениям, которые не только способны были бы дискредитировать имперские власти вообще, но и его императора имя, в том числе и в первую очередь.

Наместник, получавший право самостоятельно отменять распоряжения подчиненных его надзору губернаторов, вмешиваться в судебные решения, возбуждать преследования и утверждать приговоры по уголовным делам, оставался главнокомандующим на своей территории на то время, когда там отсутствовал монарх. Из-за этого крайне тяжелым сделалось для Николая I бремя выбора своего нового уполномоченного представителя.

К 1844 г. кавказские территории, подконтрольные российским властям, значительно расширились, как и увеличилось количество кавказских народов, вошедших в сферу воздействия Российской империи. Это уже само по себе умножало количество проблем, связанных с управлением в крае, и вынуждало Петербург к поиску управленческих решений, способных превратить кавказский регион в составную часть империи, поскольку такой взгляд на Кавказ стал господствующим, и к этому было приложено столько усилий и заплачено высокую цену.

Император не желал видеть Кавказский край в качестве отдельного от России царства, и требовал, чтобы всякий военный либо гражданский чиновник, призванный к службе, «должен стараться сливать его всеми возможными мерами с Россиею, чтобы все составляло одно целое»[44].

Главное управление Кавказским краем при этом должно было учитывать потребности и обычаи местного населения и утвердить среди народов Кавказа «непоколебимую преданность Престолу, доверие и уважение к правительству и властям, им поставленным»[45].

В декабре 1844 года на Кавказ с чрезвычайными полномочиями был назначен наместником граф М.С. Воронцов. Он получил от императора безграничную гражданскую и военную власть над всем регионом.

Император был раздосадован неудачами многих главных начальствующих на Кавказе лиц, которые уповали единственно на силу военной мощи. Ситуация усугублялась и все возраставшим сопротивлением российскому влиянию в среде кавказских племен, сплотившихся под единым началом имама Шамиля.

Военные неудачи сделали императора принципиальным противником всевластия военной силы в кавказских делах. В памятной записке генералу А.И. Нейдгарту Николай I писал: «Не хочу никаких завоеваний, и мысль об оных считаю преступною. Хочу упрочения нашего владычества краем, где признаю его покуда, крайне шатким и неверным. Из сего следует, что необходимо покорение враждебного нам населения Кавказа. Но это покорение следует исполнить не одним оружием, напротив того, действовать осторожно, неторопливо и так, чтоб куда достигнем, оттоль не возвращаться, не став твердой ногой»[46]

В этой перемене взгляда, главным образом, кроется причина отставки прославленного своей суровостью А.П. Ермолова, когда сила оставалась единственной панацеей лечения от всех «кавказских хворей». Этой линии с небольшими вариациями придерживались и его преемники - генералы И.Ф. Паскевич, Г.В. Розен, Е.А. Еоловин, А.И. Нейдгарт, а потому сходными оставались и результаты их деятельности.

Наместнику вменялось в обязанность скорейшее водворение оснований «гражданственности» на Кавказе и превращение его в один из регионов России, связанный всеми возможными и необходимыми для целостного государства нитями. Император, понимая всю сложность предприятия, не мог, однако, освободиться от досады когда «сознаться должно, что сия часть от недостатка ли знания края, от отвлечения другими предметами, или от небрежения бывших начальников, находилась в самом жалком положении; нельзя сказать, чтоб и последнее устройство края было б удобнее придумано или хоть хорошо исполнено, в том и другом произошли грубейшие ошибки от неосновательности лица, которому дело поручено было и на правдивость которого никак не должно было полагаться»[47]

В этой связи император объяснял свой выбор в пользу М.С. Воронцова, тем, что надеялся на того, «...кто наиболее способен постигнуть и исполнить мои намерения. Признавая отчасти те затруднения, которые вы исчисляете, - немалые лета и плохое здоровье - не считаю, однако, их могущими идти в сравнение с тою несомненною пользою, которую принесут краю и делам ваша опытная прозорливость, знание дел, твердость и испытанное усердие к пользам службы»[48].

Кроме того, император в своем письме к М.С. Воронцову объяснял своё решение тем, что «зная ваше всегдашнее пламенное усердие к пользам государства, выбор мой пал на вас, в том убеждении, что вы, как главнокомандующий войск на Кавказе и наместник мой в сих областях с неограниченным полномочием, проникнутые важностию поручения и моим к вам доверием, не откажитесь исполнить мое ожидание»[49].

По свидетельству К.К. Бенкендорфа, «государь подчинился обстоятельствам и пересилил себя, чтобы сложить с себя часть власти и облечь ею своего подданного, к которому, как указывала молва, он далеко не был расположен»[50].

Николай I сделал выбор в пользу графа Воронцова, так как все другие администраторы и знатоки Кавказа провалились в период с 1839 по 1843 гг. В то время как М.С. Воронцов представлял образец успешного решения многих государственных задач в Новороссии и Бессарабии, которые быстро развивались под его благотворным управлением, и когда рядом, на Кавказе, положение становилось все хуже и хуже.

Административный талант и военный опыт, сделали его в глазах императора наиболее подходящей фигурой - кандидатом на ту важную роль, которую император собирался доверить ему на Кавказе. Поэтому М.С. Воронцов естественным образом сделался альтернативой всем другим возможным претендентам. Николай 1 настолько нуждался в скором и позитивном повороте русского дела на Кавказе, что вопреки ожиданиям многих заинтересованных наблюдателей в Москве и Петербурге, предложил М.С. Воронцову самому определить полномочия, необходимые для победы над Шамилем и для установления мира на Кавказе.

Среди современных разночтений событий прошлого хотелось бы сослаться на мнение тех исследователей, которые, оценивая данное беспрецедентное решение российского императора, замечают по этому поводу, что «фактически Воронцов стал единоличным правителем на территории от Прута до Аракса. Ему предоставлялась такая свобода действий, что многие вопросы он мог решать не только без согласования с Петербургом, но и с самим Николаем I»[51].

Назначение М.С. Воронцова в преемники генералу Нейдгардту было радостно встречено в России, а в особенности на Кавказе, где он, ещё за 40 лет перед тем, служил под знаменами князя П.Д. Цицианова. Это общее к нему сочувствие было весьма понятно. Соединяя в себе знатность происхождения, богатство, высокое образование, близкое знакомство с Кавказом и громадную опытность в военной и гражданской администрации, М.С. Воронцов «более всякого другого мог оправдать ожидания венценосного монарха»[52].

Посылая М.С. Воронцова на Кавказ, император Николай I рассчитывал на его способность к энергичным мерам, «на незнающее устали трудолюбие и на способность рядом мощных ударов сломить непокорный Кавказ, стоивший государству и бесчисленных миллионов и громадных кровавых жертв»[53].

Кроме того, императору была известна общая система жизненного кредо семейства Воронцовых, включавшая в себя, прежде всего, верность престолу, а также долг служить отечеству на любом поприще, с честью выполняя любые обязанности, возложенные венценосным монархом[54].

Это отношение к службе престолу и отечеству было частью характера М.С. Воронцова, который превратил служебный долг не только в почетное поприще, но понимал и осуществлял его как достояние своей жизни. Об этом свидетельствовал и К.К. Бенкендорф: «В самом деле, по первому призыву своего Государя, он все бросает для новых трудов, чуждый всякой задней мысли, единственно повинуясь чувству долга и своей совести, которые повелевают ему поработать ещё для общего блага и славы русского оружия. Это был призыв к чувству чести дворянина, и граф Воронцов не задумался откликнуться на него»[55].

Думая над тем, почему Николай I избрал своим наместником на Кавказ Воронцова, если учитывать все перечисленные и другие доводы в его пользу, можно предположить, что император, зная прежние поприща М.С. Воронцова, надеялся на благосклонность к нему фортуны, обеспечивавшей успешное завершение всех прежних его служений. К тому же Николай I был уверен в том, что граф никогда не примет способов, низводящих имя императора к двусмысленности, но напротив, заботясь о собственном и родовом имени и чести, прибавит достоинства императорской особе.

В связи с этим нельзя принять домыслов тех, кто высказывал подозрения в отношении М.С. Воронцова, который, якобы, сам инспирировал свое назначение на Кавказ, убрав с дороги своих конкурентов с помощью тонкой интриги. Жертвами якобы были сам военный министр А.И. Чернышев или выдающийся знаток Кавказа М.П. Позен[56]

Ложность такого тезиса состояла уже в том, что М.С. Воронцов - человек заслуженный и прославленный настолько, что ему не было надобности искать какого-либо дополнительного поприща, чтобы такую славу получить. Кроме того, Кавказ по тем временам был не наградой, а тяжелой обузой любому, даже менее пожилому человеку, а тем более Воронцову, которому исполнилось 62 года к моменту его назначения на Кавказ.

Готовясь принять на себя обязанности по управлению Кавказом, проведя консультации со своим окружением и заслуженными людьми, хорошо знавшими Кавказский край, М.С. Воронцов осознал недостаточность и даже в какой-то мере исчерпанность избиравшихся до сих пор мер. Умиротворение Кавказа возможно было не столько как завоевание, но как миссионерство потому, что сила способна покорять, но не преображать. Горские народы следовало принуждать преобразовываться из заклятых врагов русского дела в сограждан русского мира, в подданных великой монархии. Русской стороне предстояло приблизить своеобразный и до сих пор замкнутый мир кавказских горцев к общему складу российской жизни таким образом, чтобы между сторонами не оставалось непримиримого разлада.

Кроме того, М.С. Воронцов не был чужд того понимания миссионерства России на Кавказе, о котором во второй половине XIX века писал генерал Д.И. Романовский, говоря, что «если на каждом человеке лежит обязанность трудиться не только для себя, а своею жизнью принести пользу и обществу, то точно также и на каждом великом народе лежит обязанность не только развивать самого себя, а содействовать, по мере сил, развитию других более отсталых народов. Если Петр Великий основанием Петербурга прорубил окно, сквозь которое Россия взглянула на Европу, то в наше время умиротворением Кавказа прорубается окно для целой Западной Азии, для Персии, Армении, Месопотамии, погруженных в вековое

оцепенение...»[57].

Убеждая императора в своём видении способов умиротворения Кавказа, М.С. Воронцов настаивал на необходимости не только настойчивых и всеобъемлющих усилий, но и терпеливой сосредоточенности, так как миссионерство нигде не реализуется с ходу и с наскока. Ко всему прочему, М.С. Воронцов желал сконцентрировать внимание императора от преимущественно военных проблем на

С.261.

проблемы культурные, торговые и общеэкономические. Здесь планы Воронцова «не совершенно были согласованы с волею императора». Более того, Воронцов «скорее стремился к торговле и миру с горцами, нежели к разрушительным военным действиям»[58]

Обращаясь к императору, Воронцов доводил до его сознания то обстоятельство, что «здешний край представляет так много предметов, относящихся до разных отраслей управления, что надобно ещё много времени и много терпения, чтобы дать им надлежащий ход. Это не остановит его и по его долгу, и по его многолетней опытности, приобретенной им в управлении краем, несколько подобном здешнему, каков Новороссийский и в особенности Крым»[59].

Настаивая на миссионерстве как наиболее действенном механизме преобразования Кавказа, М.С. Воронцов должен был одновременно убеждать императора в том, что этот путь нисколько не умаляет всех прошлых усилий и не предаёт его общих стратегических предначертаний. Форс-мажорные обстоятельства, сложившиеся после чувствительных поражений от Шамиля, только повышали цену приобретений и потерь, а потому требовали иных и проверенных временем инструментов достижения желаемой цели.

Николай I, в конце концов, согласился с Воронцовым, но для этого понадобилась неудача Даргинской экспедиции лета 1845 года.

Возвратившись из имперской столицы в Одессу и передав управление Новороссийским краем генерал-лейтенанту Фёдорову, М.С. Воронцов отправился к месту своего нового назначения и 25 марта 1845 г. прибыл в Тифлис.

  • [1] Блиев М.М., Бзаров Р.С. История Осетии с древнейших времен до конца XIXвека. - М., 2005. С.236.
  • [2] Там же. С. 236.
  • [3] Там же. С.237.
  • [4] Берозов Б.П. Переселение осетин с гор на плоскость (XVIII - XX вв.). -Орджоникидзе, 1980. С. 84.
  • [5] Там же. С.84.
  • [6] Там же. С.84.
  • [7] АКАК. - Тифлис, 1876. Т.6. 4.2. С.686.
  • [8] Там же. С.362.
  • [9] Там же. С.685.
  • [10] Цит. по: Берозов Б.П. Указ. соч. С.86.
  • [11] Цит. по: Берозов Б.П. Указ. соч. С.88.
  • [12] ‘ Баев М. Тагаурское общество и экспедиция генерал-майора князя Абхазова в1830 году // Терские ведомости, 1869. № 10; Берозов Б.П. Указ. соч. С.89.
  • [13] Берозов Б.П. Указ. соч. С.237.
  • [14] Там же. С.238.
  • [15] Там же. С.97.
  • [16] Блиев М.М. Осетия в первой трети XIX века. - Орджоникидзе, 1964. С. 169 -170.
  • [17] РГВИА. Ф.846. Оп.16. Д.6238. Л. 18.
  • [18] Берозов Б.П. Переселение осетин с гор на плоскость (XVIII - XX вв.). -Орджоникидзе, 1980. С. 100- 101.
  • [19] Клычников Ю.Ю. Российская политика на Северном Кавказе (1827 - 1840гг.). - Пятигорск, 2002. С.214.
  • [20] Яковлев Н.Ф. Ингуши. - М. - Л., 1925. С. 100 - 101.
  • [21] Берозов Б.П. Указ. соч. С.98.
  • [22] ЦГА РСО - А.Ф.290. Оп.1. Д.109. Л.20.
  • [23] Берозов Б.П Указ. соч. С. 100.
  • [24] ЦГА РСО - А.. Ф.290. Оп.1. Д.109. Л. 14.
  • [25] Берозов Б.П. Указ. соч. С.З.
  • [26] Там же. С.4.
  • [27] Кипкеева З.Б. Абазины Северного Кавказа: внутренние и внешние миграции в XVIII - XIX вв. - Ставрополь, 2005. С.95 - 96.
  • [28] Там же. С.99.
  • [29] Там же. С. 102.
  • [30] Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII -начале XX вв. - М., 1974. С.92.
  • [31] Там же. С.37 - 48.
  • [32] Клычников Ю.Ю. Указ. соч. С.215.
  • [33] Виноградов В.Б., Ктиторов С.Н. Новое прочтение некоторых страниц истории Армавира и его ближайших окрестностей. - Армавир, 1992. С. 19 -21.
  • [34] Из истории старой станицы Прочноокопской. - Армавир, 1994. С.7.
  • [35] Цит. по: Волкова Н.Г. Указ. соч. С.34.
  • [36] Сакович П.М. Георгий Васильевич Новицкий. 1800 - 1877. Биографический очерк // Русская старина. - СПб., 1878. №6. С.299.
  • [37] Клычников Ю.Ю. Указ. соч. С.217.
  • [38] Толстов В. История Хоперского полка Кубанского казачьего войска (1696 - 1896 гг.). - Тифлис, 1901. С.261 - 271.
  • [39] Кипкеева З.Б. Указ. соч. С.101; Клычников Ю.Ю. Указ. соч. С.217.
  • [40] Бегеулов Р.М. Карачаи в Кавказской войне XIX века. - Черкесск, 2002. С. 138.
  • [41] Фадеев Р.А. Кавказская война. -М., 2003. С. 129-130.
  • [42] Лисицына Г.Г. «Гражданское управление краем, самое грудное...»// Кавказ иРоссийская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. Начало XIX -начало XX вв. - СПб., 2005. С.222.
  • [43] Омельченко Н.А. История государственного управления в России. - М., 2008.С.215.
  • [44] Выскочков Л.В. Николай I. - М., 2003. С.292.
  • [45] Наказ Главному управлению Закавказским краем. - СПб., 1842. С. 9.
  • [46] Собственная памятная записка императора Николая I командиру ОтдельногоКавказского корпуса генерал-адъютанту А.И. Нейдгарту, 1842 г. // Кавказ иРоссийская империя... - СПб., 2005. С.380.
  • [47] Там же. С.382.
  • [48] Цит. по: Удовик В.А. Воронцов. - М.. 2004. С.232-233.
  • [49] Архив князя Воронцова. Книга 40. С.499.
  • [50] Удовик В.А. Указ. соч. С.234.
  • [51] Дегоев В.В. Большая игра на Кавказе: история и современность. - М., 2001. С.175.
  • [52] Акты, собранные Кавказской археологической комиссией (АКАК). - Тифлис,1885. Введение. С.VII.
  • [53] Огарков В.В. Воронцовы. Их жизнь и общественная деятельность. - СПб.,1892.
  • [54] Захарова О.Ю. Генерал - фельдмаршал светлейший князь М.С. Воронцов.Рыцарь Российской империи. - М., 2001. С. 19.
  • [55] Цит. по: Удовик В.А. Воронцов. - М.. 2004. С.234.
  • [56] Филипсон Г.И. Воспоминания. 1837-1847. // Осада Кавказа. - СПб., 2000. С.196-197.
  • [57] Романовский Д.И. Генерал - фельдмаршал князь Александр ИвановичБарятинский и Кавказская война 1815-1859 гг. // Русская старина. 1881. Т.30.
  • [58] Олейников Д.И. Россия в Кавказской войне: поиски понимания // «Россия иКавказ-сквозь два столетия». Исторические чтения. - СПб., 2001. С.83.
  • [59] АКАК. - Тифлис, 1885. Т.Х. С. 847.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы