ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ «ЦУГЦВАНГ» 1842 ГОДА

Пытаясь разобраться в шагах кавказского командования в наступившем 1842 г. году, поневоле вспоминаешь разбор шахматной партии, который вели между собой М. Найдорф и И. Болеславский:

«- Вы сделали этот шаг на ничью?

  • - Нет.
  • - Значит, вы сделали ход на выигрыш?
  • - Мм... Отчасти.
  • - Быть может, вы сделали ход на проигрыш?!
  • - Я сделал ход, который отвечает требованиям позиции»[1].

Так и российская администрация делала шаги, которые должна была делать исходя из ситуации, но это был цугцванг, который лишь усугублял ее позиции.

Борьба за лояльность беспокойных подданных, готовых перейти в стан противника, продолжалась, но было очевидно, что Шамиль переигрывает своего соперника. В январе начальник Сунженской линии рапортовал, что жители, населяющие Кумыкское владение, упали духом и считают дальнейшее сопротивление мюридам бессмысленным. Вслед за кумыками готовы были искать покровительства Шамиля ногайцы. «Мирные» чеченцы ждали весны, чтобы перебежать к неприятелю. Повальный исход жителей крупных деревень сдерживали лишь российские гарнизоны расположенные поблизости, но уследить за всеми небольшими селениями не представлялось возможным. Решено было пойти на крайние меры, «не жалеть денег, чтобы иметь верные сведения о направлении умов жителей Кумыкских владений и о малейших их намерениях и ежели будет подозрение, что которая либо деревня хочет бежать, то тотчас взять из нее большое число аманатов, с тем, чтобы сами жители их кормили; а если и затем деревня вознамерится бежать, то стараться бы помешать им в этом предприятии и если не успеете, то употребить все средства, чтобы догнать бежавших и тогда преимущественно обратить оружие на истребление беглецов»[2]. Не трудно догадаться, что такие шаги несли угрозу еще большей эскалации во взаимоотношениях власти с местными народами. Но как справедливо отмечалось, «главным и непременным условием для удержания кумыков и ногайцев от побега в горы должна быть защита земель от всяких неприязненных покушений»[3]. А вот как раз это российская власть обеспечить не могла.

Неудачи усугубили и без того натянутые отношения между Е.А. Головиным и П.Х. Граббе. Они обвиняли друг друга в отсутствии положительных результатов при проведении задуманных операций, писали жалобы в Петербург[4]. П.Х. Граббе даже совершил поездку в столицу и добился для себя весьма широких полномочий, которые фактически позволяли ему игнорировать приказы своего начальника-конкурента[5]. Но при всей кажущейся непримиримости позиций и тот и другой не могли предложить ничего нового в тактику борьбы с мюридами. Все те же эпизодические экспедиции и строительство укреплений. Разница была лишь в том, когда, где и с привлечением каких сил должны быть они организованы.

От мирных методов влияния на ситуацию также не собирались отказываться. Стремясь произвести на горцев благоприятное впечатление, российское правительство в лице военного министра А.И. Чернышева дало распоряжение организовать попечительство в Кизляре «над приезжающими туда для разных промыслов горцами», поручив это штаб- офицеру корпуса жандармов[6].

Между тем Шамиль старательно готовил почву для перехода на свою сторону новых беглецов. И это были не только акции карательного устрашения. По мнению начальника левого фланга Кавказской линии ген.-м. Ольшевского, не меньшую угрозу несли шаги имама, направленные на создание привлекательных условий для жизни для русских дезертиров на подконтрольных ему территориях[7]. Имам имел от этого двойную выгоду. Он не только ослаблял армию противника, но и получал в свое распоряжение людей, которые связывали свою судьбу с его покровительством и расположением, а потому отличались преданностью и верностью. О важности такой угрозы свидетельствовал интерес к проблеме со стороны самого императора, который предложил обменивать дезертиров у горцев на соль[8].

Согласно получаемой информации, Шамиль значительно упрочил свою власть и сумел принудить к дисциплине даже необузданных чеченцев. М.М. Ольшевский писал, что они безропотно платят ему подати вдвое больше того, что требовала от них российская администрация, по два рубля серебром с каждого двора. Ожидались новые поборы за землю и скот.

Помимо кнута использовался и пряник. Одновременно сократилось количество казней, что способствовало росту популярности имама. Последствия русской блокады еще не оказали серьезного влияния на чеченцев. Более того, хлеб у них стал дешевле «по неимению сбыта». Потери от выгодной торговли видимо еще существенно не сказались на благосостоянии местных племен, а потому свидетельств о недовольстве генерал привести не смог[9].

В дальнейшем представители Шамиля появились «для сбора податей» и в Тушетии, «угрожая за неудачу таковых нападением и разрушением всей Тушетии»[10].

В феврале 1842 г. российское командование попыталось активными действиями улучшить свои позиции в Дагестане, которые характеризовались не иначе, как бедственные[7].

В качестве первоочередной меры ген.-л. Фезе, сменивший ген.-м. Клюки фон Клугенау на посту командующего силами в Северном Дагестане, предпринял поход на Гергебиль и, нанеся поражение его защитникам, заставил жителей селения дать присягу на верность императорской короне[12] [13]. Селение считалось «ключом сообщения Мехтулинского ханства с Авариею, обществами Дарго, Андалалем и Казикумухским ханством»[14].

После этого с изъявлением покорности в стан победителей прибыли старшины селений Хаджал-Махи, Купа, Чох и Согратль и др.[15] Но эти успехи были скоротечны. Как только его войска удалились, Шамиль тут же был принят чохцами и согратлинцами[16].

Куда более успешным для русской власти было занятие Унцукуля, жители которого подверглись разорению и грабежу со стороны имамского наиба, а потому готовы были стать на сторону его недругов. Койсубулинский пристав Евдокимов сумел заручиться их поддержкой и со своим отрядом в первых числах марта тайно вошел в аул. Тем временем разместившиеся здесь мюриды были частью вырезаны, а частью пленены унцукульцами и затем выданы русским. Когда 9 марта в аул вступил Фезе, его солдаты были с радостью встречены местными жителями, видевшими в них защитников от мести Шамиля. Здесь было возведено укрепление, в строительстве которого «жители Унцукуля не мало содействовали... доставляя на своих ишаках материалы, в чем даже участвовали женщины»[17]. Пример Унцукуля привел к тому, что и другие койсубулинские селения начали изгонять мюридов и выразили готовность присягнуть правительству[18].

В свою очередь, Шамиль одержал успех в ханствах Казикумухском и Кюринском[19]. Встреченный восторженными почитателями, он сумел захватить ханский дом в Кумухе и даже пленил находящегося здесь начальника Самурского округа подполковника Снаксарева, которого вопреки горским обычаям гостеприимства выдали в руки неприятеля[20]. Находящиеся на русской службе «азиатцы» были изрублены, а потому не стоит удивляться тому факту, что участились случаи уклонения от воинской повинности среди местных милиционеров[21]. Далеко не всем, кто уже находился на службе, можно было доверять, не опасаясь измены[22].

С покорением Казикумуха у Шамиля появился серьезный шанс привлечь на свою сторону кюринцев, кайтагцев, табасаранцев, даргинцев и самурцев[23].

За это местные жители подверглись наказанием блокадой, и Главноуправляющий Кавказским краем отдал распоряжение арестовывать их при появлении в Елисаветпольском уезде «с содержанием под строгим караулом впредь до особого распоряжения, и принять деятельные меры к прекращению кюринцам перехода через тот уезд обратно в Кюринское ханство»[24]. Аналогичные предписания получили и другие воинские начальники на местах[25]. Часть задержанных затем отпускали «в их жилища на родине, с тем, чтобы они объявили там об арестовании, что может иметь некоторое влияние на скорейшее усмирение Казикумухского и Кюринского ханств»[26]. Кроме того, для предотвращения возможного перехода в стан Шамиля новых сторонников предполагалось удерживать на равнине и стада горцев[27].

И все же Шамилю так и не удалось полностью парализовать волю к сопротивлению у всех обществ и, как писал Аслан-кадий Цудахарский, «я вместе с акушинским кадием и всеми обществами Дарги условились и приняли присягу сражаться против возмутителей до тех пор, пока у нас останутся одни только женщины»[28]. Эти слова они подтвердили делами, уже весной успешно отразив натиск мюридов[29].

Были предприняты шаги по обеспечению наиболее эффективного управления сопредельными имамату территориями с целью противодействия неприятельским акциям, и поэтому гражданская администрация переходила в подчинение военному начальству[30].

В начале апреля Шамиль осуществил вторжение в Аварию, но был отбит силами регулярной армии и местной милиции[31]. Когда назначенный управлять Казикумухом наиб Гаджи-Ягья (Хаджи-Яхья) попытался 1 мая 1842 г. пройти у Ричи, он встретил упорное сопротивление со стороны российских войск, а после подхода самурского отряда князя Аргутинского-Долгорукого сторонники имама были разбиты у селения Кюлюли[32]. Продолжая наступление, Аргутинский занял Кумух и таким образом пресек дальнейшее распространение влияния Шамиля[33]. Победитель мюридов ходатайствовал перед генералом Е.А. Головиным «об увольнении в свои дома заарестованных жителей этого ханства в городах и провинциях за Кавказом и на Кавказской Линии в марте месяце этого года», рассудив, что умеренность в наказании больше повлияет на умонастроение людей, чем неоправданная суровость[34]. И эти расчеты оправдались.

По словам Н.И. Покровского, «с этого момента ханство Казикумухское становится пределом дальнейшего распространения мюридизма на юг»[35]. Были предприняты шаги по упрочению власти местной знати, но при этом российская администрация должна была осуществлять общий контроль за управлением в Кюринском и Казикумухском ханствах. Генерал Е.Ф. Головин распорядился возвести здесь дополнительные укрепления и расквартировать новые части[36].

Есть мнение, что действия Шамиля в Казикумухе имели лишь отвлекающий характер[37]. Вряд ли с этим можно согласиться. Имам бил там, где имел подавляющее превосходство, и шанс потерпеть неудачу сводился к минимуму. В рассматриваемый период он боролся не столько за территорию, сколько за поддержку населения и материальные дивиденды от походов. С этой точки зрения Казикумухское ханство становилось главным фронтом противостояния, по крайней мере до тех пор, пока русские не перебросили сюда дополнительные силы. Тем не менее, повода для оптимизма было мало. Ситуация по-прежнему напоминала «тришкин кафтан». Пока российское командование сдерживало натиск мюридов в Дагестане, в Чечне положение серьезно ухудшилось. Согласно первоначальному замыслу Е.А. Головина, разработанному еще в конце 1841 г. предполагалось «вновь собрать сильные отряды в окрестностях Внезапной и Темир- хан-шуры и направить их одновременно: первый чрез Салатау мимо Чиркея в Гумбет, к Мехельте и Аргуани, а последний из Аварии прямо к Чиркату. Наступая таким образом в одно и тоже время по сходящимся линиям к Андийскому Койсу и взаимно содействуя один другому развлечением внимания и сил Шамиля, отряды сии споспешествовали-бы друг-другу к достижению общей цели и когда первый, т.е. Чеченский отряд, или привел бы Гумбетовцев к покорности, или нанес бы им чувствительный... тогда последний, т.е. Дагестанский отряд, утвердился бы на Андийском Койсу и, овладев Чиркатом, устроил бы на выгоднейшем пункте переправу с двойным мостовым укреплением. Все это могло совершиться в продолжении 20-ти или много 25-ти дней, и тогда Чеченский отряд предполагалось обратить или на Андию и потом к сел. Дарго, для разорения этого гнездилища нашего главного врага, Шамиля, или прямо к сему пункту, или же наконец, через Салатау опять к Внезапной, дабы оттуда, сообразно с обстоятельствами, предпринять новое наступательное движение»[38].

Но предпринятая П.Х. Граббе в конце мая военная экспедиция Чеченского отряда захлебнулась в лесах Ичкерии, нанеся серьезный удар по престижу русской армии среди местных племен. Несмотря на то, что силы П.Х. Граббе насчитывали свыше 10 тыс. человек при 24 орудиях, ему удалось за три дня пройти не более 25 верст. Неприятель, «пользуясь местностью, скрываясь в густоте леса и стреляя с деревьев, наносил большой вред не только боковым цепям, но и главной колонне. Следование обоза замедлялось от грязной дороги, а впереди препятствия, состоявшие преимущественно из огромных засек и завалов, встречались на каждом шагу». Неся серьезные потери и убедившись, что дальнейшее продвижение может закончиться катастрофой, генерал отдал приказ отходить. Ободренные горцы усилили свой натиск и даже смогли пробиться к обозу. Было потеряно орудие, случай вопиющий для кавказских войск. Стремясь оторваться от наседавшего противника, командующий отдал приказ отступать в ночное время, но пока отряд не вышел на открытое место, горцы не остановили своих атак[39]. С 30 мая по 4 июня войска потеряли в бесплодной перестрелке с горцами около 1700 рядовых и 66 штаб- и обер-офицеров, не выполнив ни одной из поставленных целей.

Надо отдать должное Николаю I, который, узнав о постигшей отряд неудаче, не стал искать крайних, а выразил благодарность за «новое неоспоримое доказательство того непоколебимого всех и каждого мужества и той неустрашимости и самоотвержения, которыми всегда войска Кавказские достойно украшались»[40].

Между тем, ичкерийский провал оказался для П.Х. Граббе не последнем в этом году. В июне он занял в Аварии селение Игали, но этот мизерный успех не мог оправдать тех колоссальных усилий, которые были затрачены на его приобретение. При приближении сил русских к Игали, «сами жители в глазах нашего отряда сожгли» свои дома, а П.Х. Граббе, наученный горьким опытом, решил «отказаться от дальнейших наступательных действий на Андийском Койсу». Но даже за этот результат пришлось заплатить немалую цену, потеряв штаб-офицера, 10 обер-офицеров и 271 солдата[41]. А вскоре, по донесению лазутчиков, жители аула вернулись к своим домам, быстро восстановили их, и «все пришло там в то самое положение, в котором было до прибытия туда войск наших»[42]. Привлекая к операции 20 батальонов, П.Х. Граббе фактически дискредитировал себя в глазах не только неприятеля, но и сослуживцев, что не преминул подчеркнуть Е.А. Головин, подмечавший все неудачи своего сослуживца- соперника[43].

По словам историка Апшеронского полка Л. Богуславского, «не оставалось уже никакого сомнения, что задачи военных действий 1842 года, а именно: успокоение Дагестана и ограждение Аварии от непосредственного влияния Шамиля, совершенно не достигнуты; напротив, неудачные экспедиции, подняв дух горцев, заставили нас перейти в оборонительное положение и ожидать новых покушений неприятеля на всех пунктах, а особенно против Казикумуха, который опять сделался открытым со стороны Аварии»[44].

Чтобы иметь возможность оперативно реагировать на возникающие угрозы, войска спешно обустраивали дороги и мосты в Дагестане, «причем работа производилась в большинстве случаев по кручам и очень трудным спускам». На наиболее опасных участках возводились укрепления и башни[45].

Строительство новых укреплений, возведенных на Сунженской линии между Казах-кичу и Назраном и на р. Леса, вряд ли могли серьезно повлиять на замыслы мюридов, и рассматривались самим командованием лишь как начало «предполагаемой передовой Чеченской линии»[46].

Движение от Владикавказа к Грозной было затруднено, и организуемые между крепостями «оказии» отвлекали значительные силы армии. Неспокойно было в окрестностях Кизляра и Ставрополя, где местные жители подвергались набегам и разорениям.

Череда неудач прервала кавказскую карьеру П.Х. Граббе, и в сентябре он подал прошение об отставке. А в ноябре лишился своих постов Е.А. Головин[47].

Впрочем, вразумительного предложения о мерах по борьбе с Шамилем представить не смог и высокий арбитр в лице военного министра Чернышева, приехавшего в 1842 г. на Кавказ. По словам Р.А. Фадеева, «незнакомый с положением страны, он не смог заменить одной системы другою и, чтобы прекратить постоянные неудачи, вовсе прекратил военные действия. Мюридизму был дан целый год отдыха, в продолжении которого он окончательно устроился»[48].

Шамиль поспешил воспользоваться сложившейся ситуацией. С далеко идущими замыслами он начинает налаживать связи с горцами Северо-Западного Кавказа, к которым отправляет своих доверенных лиц. Это тревожная информация не могла не беспокоить российскую администрацию, которая теперь должна была учитывать возможность прорыва окрыленных успехом мюридов к своим воинственным землякам. Осторожный оптимизм внушала лишь приверженность черкесов к «дикой вольности». Попытки их консолидации заканчивались провалом и даже в условиях вооруженного противостояния поступиться «традиционными ценностями» они не могли[49]. Ранее поступали сведения о стремлении имама связаться с турецким султаном[50].

Все более разочаровываясь в своих шагах по умиротворению края, российская администрация не прекращала поиск наиболее оптимальных мер воздействия на горцев. В аналитической записке ген.-м. Ладынского высказывалось мнение, что действия крупных отрядов не только не приносят ожидаемой пользы, но, напротив, лишь усугубляют ситуацию. Мизерные результаты, возросшие людские и материальные потери приводили к разрастанию влияния Шамиля. В этой связи автор предлагал отказаться от карательных экспедиций и организовывать лишь те, которые предназначены для возведения новых укреплений в глубине неприятельской территории. Будучи сторонником блокадной стратегии, Ладынский считал целесообразным прочное удержание плоскостных земель и, «лишив тем горцев средства иметь почти главные, необходимые для него потребности, следует действовать на привлечение горцев к покорности и разъединению их». Ключевыми фигурами подобной политики становились местные начальники, которые должны были находить в горской среде сторонников и через них, косвенно воздействовать на ситуацию. Генерал-майор убеждал, что «принуждением и силою власти нельзя этого достигнуть, что можно завершить любовью и доверенностью народа того края, где кто начальствует. Тогда им откроется верный способ найти посреди тех же народов людей, через которых, само собою разумеется не иначе как деньгами, можно действовать на поселение раздора, не только между различными племенами, но и самими военноначальниками Шамиля, и даже породить кровавую месть, заставя между собой драться и тем ослаблять их».

Пожалуй, наиболее интересной частью этой записки были размышления автора о позиции российской администрации к горской элите. Здесь генерал приходит к выводу, что «весьма неосновательно некоторые начальники допускают мысль, что надо уменьшить власть приверженных русскому правительству владельцев в горах и вообще сопредельных с Дагестаном. Сим уменьшением власти владельцев над народом, буйство коего по свирепости и дикости его, может только укрощаться самою быстрою мерою строгости, согласною народным нравам и обычаям, - можно возбудить в народе своеволие, укрощение которого будет затруднительно. Надобно, чтобы начальник мог быть столько уверен в себе, что он привязанностью и любовью народа может действовать по своему произволу и пользу общую и при ослаблении прав владельца много ли начальников могут быть в этом уверены? Но если они этой магической силы не имеют, то всего полезнее поддерживать и подкреплять право владельцев, через которых выгоднее действовать на народ дикий, ибо приласкать одного гораздо удобнее, чем приобретать общую любовь целого народа» .

Отдавая должное, на первый взгляд, достаточно здравым и логичным размышлениям Ладынского, вместе с тем вспомним, что шаги по «приручению» местной феодальной верхушки уже были в арсенале российской администрации, но далеко не всегда приносили ожидаемые плоды. Даже щедрые материальные вливания не гарантировали сохранения лояльности с их стороны в критической ситуации, тем более, что наличие в горской среде потестарных институтов делало власть доморощенных феодалов достаточно условной. Приводимый Ладынским в качестве примера Даниель Султан Елисуйский тому яркое подтверждение. Он стремился «исходатайствовать у августейшего монарха об утверждении меня в княжеском достоинстве и в наследственном владении [51]

настоящем Елисуйским султаном»[52], а в дальнейшим переметнулся к Шамилю, чтобы затем, оставив имама, вновь искать покровительство у российской короны.

Горская знать заваливала российскую администрацию взаимными жалобами друг на друга, и разобраться во всем хитросплетении таких обвинений было не просто [53]. В любом случае, одна из сторон оставалась недовольной и легко могла пополнить ряды неприятеля.

Порой, местные владельцы действовали вообще беспроигрышно. Одни представители фамилии находились на русской службе, другие были под знаменами Шамиля. Как сообщал в своем рапорте военному министру Е.А. Головин, «по смерти последнего казнкумухского хана полк. Мамед-мирзы, сына ген.-м. Аслан-хана, управляла ханством вдова сего последнего Умми-Гюльсум-бике, с помощью прап. Махмуд- бека, сына Тагир-бека, родного брата Аслан-хана. Брат Махмуд- бека, шт.-к. Гарун-бек, управлял ханством Кюринским. Оба племянника правительницы оказывали совершенную покорность долгу и всегдашнюю ревность к пользам правительства, между тем, через третьего своего брата, Хаджи- Яхья, - мюрида, вполне преданного Шамилю, вели тайные сношения с сим злодеем и распространяли мюридизм между казикумухцами»[54].

Русские власти неоднократно сталкивались с тем, что горские феодалы стремились использовать их для поддержания своего владычества над подданными. Как отмечал военный министр, рассуждая о поземельных притязаниях кумыкских владетелей, «все горцы, будучи бедны и не воинственны, платили разным владельцам, всегда отличавшимся удальством в хищничестве. Когда же мюридизм соединил горные племена и развил воинственность, тогда они не только прекратили платеж, но принудили кумык и многие другие общества платить Шамилю по 1 руб. с дома, что и исполнялось секретно от русского правительства несколько лет кряду. Не будь русской силы, эти горцы поработили бы все ближайшие к ним общества. Не странно ли после того видеть такое неосновательное домогательство кумыкских князей на потерянные права, когда они вполне обязаны русским за сохранение последнего достояния и даже своей личности. Право взыскания штрафов владельцы потеряли с тех пор, как народ, выходя из их повиновения, постепенно сближался с шариатом и стал грозить их личности. Чтобы не дать времени утвердиться мюридизму до полной анархии в народе, мы принуждены были ввести сюда наши войска и принять меры к поддержанию порядка. Не сообразно было бы теперь допустить владельцев теснить народ произвольными штрафами, опираясь на русские штыки»[55]. В этой связи однозначная трактовка политики царизма, как ориентированной на поддержку «классово близких» феодалов, представляется излишне прямолинейной и не отражающей всю многогранную палитру шагов властей на Кавказе.

Впрочем, идею использовать авторитет горских лидеров полностью никогда не отвергали. На высоком, правительственном уровне звучали голоса в поддержку курса на энергичное использование политических средств. По мнению ген.-адъют. Чернышева, «соединение горцев на левом фланге Кавказской линии и в северном Дагестане под начальством Шамиля, и появление между его сподвижниками лиц, приобретших как Ахверди-Магома, Шуаиб-Мулла и другие, некоторое влияние между сими обществами, указывая с одной стороны необходимость стремиться к разъединению их весьма зависящими от нас мерами, с другой - допускает надежду, что тайные сношения, направленные ловко и осторожно и поддержанные деньгами, не останутся без выгодных для нас результатов. Продолжительное единодушие и согласие, столь же несвойственны горцам, сколько вражденно им корыстолюбие»[56]. В качестве примера приводился опыт англичан в Индии, который, по мнению А.И. Чернышева, можно было использовать и на Кавказе.

С этими предложениями военного министра соглашался и генерал Головин. Он даже определился с возможной суммой расходов, которую следовало выделить для привлечения таких «агентов влияния», считая, что будет достаточно 15 тыс. червонцев[57].

Вновь и вновь поднимался вопрос о сокращении повинностей, которые были наиболее тягостны для населения. Речь шла, прежде всего, о привлечении местных жителей для перевозки грузов для нужд армии, изнуряющих и разоряющих их[58]. После рассмотрения жалобы, поданной в этой связи шамхалом Тарковским, командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане ген.-м. Ф.К. Клюки фон Клугенау поддержал его прошение и предложил военному министру освободить шамхальцев от арбяной повинности[59]. Дело дошло до императора, который повелел «ожидать окончательного донесения по сему предмету командира Отдельного кавказского корпуса, а между тем... строжайше подтвердить, чтобы плата за подобные перевозки была сколько можно соразмернее с действительной стоимостью самых перевозок и чтобы деньги, на сие назначенные, доходили непременно до тех жителей, которые оную производят, под личною ответственностью тех лиц, коим поручен наем арб и вьюков»[60]. Беспокойные подданные, таким образом, продолжали оставаться объектом забот императора, который, несмотря на происходившее в Дагестане противостояние, считал своей обязанностью следить за соблюдением законности и оказывал им свое покровительство.

Такие шаги незримо подтачивали позиции российских оппонентов и со временем должны были принести свои плоды. Еще одним способом борьбы с влиянием Шамиля оставалась пропаганда. А.И. Чернышев в докладной записке Николаю 1 сообщал, что «министр народного просвещения в январе нынешнего года доставил изданное членом-корреспондентом Казанского университета, главным ахунтом города Дербента

Аджи-Муллою-Таки сочинение на арабском языке под названием: «Нанизанные перлы увещания народного». Цель его сочинения заключается в том, чтобы внушить народам Дагестана повиновение законному правительству и отвратить их от фанатиков». Император счел этот шаг целесообразным и отдал распоряжение «приказать перевести означенное сочинение в Тифлисе на татарский язык и там напечатать для распространения в Дагестане и между другими племенами, среди которых возникает учение мюридов»[61].

Не оставляя надежд мирными способами выйти из сложившегося кризиса, российская администрация вместе с тем отдавала себе отчет, что на фоне военных успехов Шамиля добиться перелома можно только с помощью силовых шагов. А потому вновь и вновь приходилось отправлять в горы экспедиции и стараться пресекать усиливающуюся «хищническую» экспансию «набежчиков».

Истекший год для российского командования опять оказался далек от ожидаемых результатов. Вновь и вновь применяя испытанные временем приемы борьбы с горцами, российские генералы не только не добивались прежнего эффекта, но и терпели ощутимые неудачи. Победитель под Ахульго был остановлен неприятелем в ичкерийских лесах и вынужден был повернуть обратно. По местным меркам такое отступление расценивалось как поражение, и сгладить впечатление от этой неудачи не удалось. Урок, полученный П.Х. Граббе, свидетельствовал о том, что горцы могут одерживать верх и в оборонительном сражении. Крупные силы русских «вязли» при попытке пробиться к неприятельским селениям и, неся недопустимые потери отказывались от продолжения похода. Рисковать же углублением во враждебные земли небольшими мобильными отрядами было самоубийственно. Если раньше поход заканчивался хотя бы видимостью успеха в виде разорения «немирного» аула (впрочем, почти всегда, заранее покинутого жителями), то теперь даже привлечение крупных сил не гарантировало возможности добраться до «неприятельского гнезда». Пожалуй, единственное, чего удалось добиться в 1842 г., так это сдержать темпы

распространения влияния Шамиля на новые территории и покорение им новых обществ. Выход из военно-политического тупика так и не был найден, несмотря на предпринимаемые усилия.

По-прежнему отсутствовала эффективная и внятная вертикаль власти, и ревнивые амбиции российских генералов еще больше затрудняли решение и без того сложной задачи. Чувство плохо скрываемой неприязни, которое испытывали друг к другу Е.А. Головин и П.Х. Граббе, не способствовало достижению скоординированных действий. В конечном итоге оба были отозваны с Кавказа, но очередная перетасовка среди высшего командования не смогла предотвратить нового триумфа Шамиля. Теперь тяжкий крест кавказского кризиса лег на плечи А.И. Нейдгарта, который в отличие от своего предшественника Е.А. Головина, предлагавшего собственные рецепты борьбы с мюридизмом, должен был подчиняться указаниям венценосного командующего.

Симптоматичным видится возросший интерес к политическим методам разрешения конфликта. Все чаще звучат предложения привлекать на свою сторону наиболее влиятельных горских предводителей в расчете с их помощью сбить волну насилия, захлестнувшую Кавказ. При всей иллюзорности подобных надежд примечателен сам факт непрестанного поиска выхода из наметившегося тупика, что в целом было характерно для российской политики в регионе.

Концепция поиска наиболее подходящей модели взаимодействия с горцами позволяла вносить коррективы в шаги правительства и местных властей по управлению краем и, преодолевая естественную инерцию в уже сложившейся практике, находить новые формы воздействия на ситуацию, при этом воплощая в жизнь и не поступаясь главной целью - органичным включением Северного Кавказа в состав Российского многонационального государства.

  • [1] Циг. по: Переслегин С. Самоучитель игры на «мировой шахматной доске»:законы геополитики // Классика геополитики, XX век: Сб./ Сосг. К. Королев. -М.,2003. С.700.
  • [2] Движение горцев Северо-Восточного Кавказа в 20-50 гг. XIX века. Сборникдокументов. - Махачкала, 1959. С.329. (В дальнейшем ДГСВК)
  • [3] Народно-освободительная борьба Дагестана и Чечни под руководствомимама Шамиля. - М., 2005. С.252. (В дальнейшем НОБДЧ).
  • [4] Акты, собранные Кавказскою археографическою комиссиею. - Тифлис, 1884.T.IX. С.349-350. (В дальнейшем АКАК)
  • [5] Блиев М.М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. - М.,2004. С.407-408.
  • [6] НОБДЧ. С.252.
  • [7] ДГСВК. С.329-330.
  • [8] Там же. С.356-357.
  • [9] НОБДЧ. С.251.
  • [10] Там же. С.256.
  • [11] ДГСВК. С.329-330.
  • [12] АКАК. С.363-364.
  • [13] Там же. С.300.
  • [14] Там же. С.355.
  • [15] ДГСВК. С.330-331; АКАК. С.359-360.
  • [16] Покровский Н.И. Указ соч. С.301
  • [17] АКАК. С.358.
  • [18] Покровский Н.И. Указ. соч. С.301-302.
  • [19] НОБДЧ. С.253-254.
  • [20] АКАК. С.374; ДГСВК. С.332, 333.
  • [21] ДГСВК. С.332.
  • [22] НОБДЧ. С.254; АКАК. С.382.
  • [23] Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. - М., 1994. С.378-379.
  • [24] ДГСВК. С.333; НОБДЧ. - С.262.
  • [25] ДГСВК. С.335-336, 359; НОБДЧ. С.255-256.
  • [26] ДГСВК. С.336.
  • [27] Там же. С.337.
  • [28] Там же. С.359.
  • [29] АКАК. С.376.
  • [30] ДГСВК. С.334.
  • [31] АКАК. С.381.
  • [32] АКАК. С.387-389; ДГСВК. С.338-341.
  • [33] ДГСВК. С.342-343.
  • [34] АКАК. С.390.
  • [35] Покровский Н.И. Указ. соч. С.305.
  • [36] ДГСВК. С.347-350.
  • [37] Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. ЗавоеваниеЧечни и Дагестана. - М., 1998. С. 189-192. Вообще, в рассуждениях М.Гаммера, давшего такую оценку, немало противоречий. Например, онрассматривал походы генерала Фезе в Аваристане, как малозначащие имотивированные карьеристскими побуждениями, но следом утверждал, чтотог своими действиями угрожал тылам имама и заставил его покинутьКазикумух.
  • [38] АКАК. С.298.
  • [39] АКАК. С.440-444.
  • [40] Там же. С.445.
  • [41] Там же. С.395.
  • [42] Там же. С.397.
  • [43] Там же. С.302-303; 396.
  • [44] Богуславский J1. История Апшеронского полка 1700-1892. - СПб., 1892.С.56-57.
  • [45] Там же. С.57-58.
  • [46] АКАК. С.304.
  • [47] Блиев М.М. Указ. соч. С.409.
  • [48] Фадеев Р.А. Указ соч. С.58.
  • [49] Покровский Н.И. Указ. соч. С.306-307.
  • [50] НОБДЧ. С.256.
  • [51] ДГСВК. С.345-347.
  • [52] 2 ДГСВК. С.350-352; НОБДЧ. С.257-258.
  • [53] НОБДЧ. С.260-261.
  • [54] АКАК. С.361.
  • [55] НОБДЧ. С.265.
  • [56] ДГСВК. С.352.
  • [57] Там же. С.353-356.
  • [58] НОБДЧ. С.258-260.
  • [59] Там же. С.261-262.
  • [60] НОБДЧ. С.264; АКАК. С.351.
  • [61] НОБДЧ. С.264.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >