Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow История arrow Северный Кавказ в XIX- начале XX в.
Посмотреть оригинал

«ПОДВЕРГАЯ ЖИЗНЬ СВОЮ ОПАСНОСТИ...»: ЭПИЗОДЫ БИОГРАФИИ РОССИЙСКИХ ЧИНОВНИКОВ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

В адрес российских чиновников на Северном Кавказе было выпущено немало критических стрел. Высказываемые нарекания по-своему справедливы и обоснованны, но вместе с тем представляют лишь одну сторону медали. Их нелегкий, порой малозаметный труд привносил свою лепту в умиротворение края, помогал разрешать конфликты, которые без вмешательства российской администрации могли закончиться кровью и затяжной враждой. В качестве примера такого позитивного труда рассмотрим несколько эпизодов из их повседневной практики.

В донесении Пятигорского Земского суда от 13 января 1831 г. на имя начальника Кавказской области Г.А. Емануеля речь шла о похищенных детях, которые были захвачены набежчиками. Заседатель этого суда доносил, «что во время проезда его по делам службы дознал он от калмыка Журана Шарипова и жителей селения Медведского и деревни Сухой Буйволы, что 18 числа прошлого декабря месяца в 3 часу пополудня с 10-ти человек хищников, как калмык Журана Шарипов мог припомнить находились 5 линейных казаков с ружьями, четырьмя шашками и пять ногайцев четыре с ружьями, а последний с пистолетом и кинжалом, в урочище Свиной балки расстоянием от хутора, принадлежащего селению Высоцкому Плескашникова (?) в 5 верстах и от селения Донской балки в 4-х взяли в плен мальчиков из калмык, подвластных князю Дежетийши Тундутову, именно: Базарку 2, Назарку 9, Журиповых Яришку Луткина 7, Адржу Маиоркина 18, Цыканку Зонбикова 10 и двух девочек Хиридюнкау Зонбикову 7, Абангонку Кутушкину 7 лет...». Кроме детей грабители поживились и за счет товара и лошадей, которых захватили при погроме каравана на сумму 1999 руб.

Вскоре стало известно, что в тот же день были ограблены и извозчики, «подрядившиеся у нахичеванского армянина Сергея Селепова доставить из г. Кизляра в Харьков 29 фурами таковое количество бочек с виноградною водкою...».

Они были остановлены этой шайкой разбойников и лишились товара «на 6435 руб. и всего вообще деньгами 1940 руб. имущества, лошадей на сумму 9028 руб.». Большинство из них остались живы, но совсем без жертв не обошлось. «Деревни Жипана графини Самойловой крестьянина Гаврилы Федорова, разрубив шашкою тело», грабители забрали деньги и вещи. След хищнической партии «простирался мимо калауских ногайцев» и уходил в сторону Кубани. Определить точно их принадлежность не удалось[1].

В другом рапорте к Главному при калмыцком народе приставу от 16 января 1831 г. частный калмыцкий пристав Зубрицкий сообщал, что по его приезду в Малодербетовский улус он получил жалобу «о набегах и грабежах ногайцев, причиненных им как то: прошлого месяца по калмыцкому счислению 72 числа последовавших в селение Прасковею для покупки муки Абганерова рода калмык Шанхур Цегочи с двумя товарищами набежали 8-мь конновооруженных ногайцев и ограбили у них...» весь товар и имеющиеся на руках деньги. «Того же месяца по калмыцкому счислению 25 числа Бурулова рода Заисан Лакба с 2-мя при нем товарищами при следовании их от реки Маныча в ставку владельца своего набежали 7 человек конно-вооруженных ногайцев...» и также отобрали все имущество. В этот же день «Абганерова рода калмык Мулуш Бекюнкинов с 5-ю товарищами следуя с Маныча также в ставку владельца своего и на пути набежавшими 7-ю же человеками ногайцами конновооруженными ограблено» различное имущество. В рапорте скрупулезно описывалось все потерянное добро, которое следовало найти и вернуть законным владельцам[2].

С целью поиска виновных в упомянутых преступлениях титулярный советник Андрющенков, который осуществлял наблюдение за ногайцами, получил предписание, в котором ему предлагалось «употребить всевозможные меры к открытию грабителей... и при малейшем подозрении на кого-либо начать следствие...». Чиновника обязывали «употребить всевозможные меры между народом, какие благоразумие и обязанность службы внушать о преграде порочным людям производить в действо злые свои предприятия на воровство и грабеж...». Андрющенко получил списки украденных вещей и приметы скота, по которым мог выйти на след грабителей.

Увы, как гласила приписка на одном из листов данного дела, выйти на след разбойников так и не удалось, хотя следствие велось вплоть до начала 1834 г.[3] Нельзя исключать здесь и злого умысла со стороны самого Андрющенкова, который подозревался в связях с грабительскими шайками и попадал под следствие. В любом случае налицо попытка российской администрации бороться с этим явлением, отстаивая интересы всех без исключения мирных жителей.

Кавказскому начальству было зачастую невероятно трудно разобраться в претензиях, которые выдвигали жертвы нападений. Определить подлинную виновность удавалось далеко не сразу. Вот, к примеру, случай, произошедший на Линии в 1847 г. В обращении к наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска от 4 сентября 1847 г. сообщалось, «что 2 текущего августа казаки Моздокского полка Наурской станицы в числе до 10 человек с одним калмыком, подъехав к ходившему на земле Калиновской станицы при урочище Бирючьи ворота конному табуну хорунжего Солнушкина, с которым пасся косяк, принадлежащий караногайцу Муталиму Нмбетову, взяли присматривавшего за оным брата его Каракая Нмбетова, и увезли с собою в Наур по неизвестной причине. По удостоверению помощника Каранагай-Едишкульского пристава, губернского секретаря Самбурского оказалось, что ногаец Каракай Нмбетов взят казаками по случаю доведения будто бы к означенному табуну следом угнанного у отставного поручика Венеровскаго скота вместе с другим караногайцем, и оба содержатся на Золотаревской станции, причем первому из них казаки рассекли шашкою у левой руки ладонь, а последнего заковали в кандалы и намеревались на другой день отвезти их в станицу Наурскую для представления своему начальству».

На первый взгляд ситуация была ясной. Преследуя набежчиков, казаки обнаружили подозрительный табун и задержали с применением насилия подозреваемого в хищничестве. Но «Временно командующий войсками на Кавказской Линии и в Черномории, управляющий гражданскою частию в Ставропольской губернии» генерал-лейтенант Завадовский потребовал провести дополнительное расследование. Он просил атамана Николаева «дело это подвергнуть строжайшему исследованию, а между тем, если с ногайцами поступлено несправедливо, оказать им защиту. О причине же их арестования таким насильственным образом, с нанесением ран одному из ногайцев, не оставьте истребовать от кого следует и доставить мне сведение в скорейшем по возможности времени»[4]. Представляется, что таким требованием казакам недвусмысленно давали понять о едином для всех подходе кавказского начальства к исполнению закона и равенству прав российских подданных независимо от этнической принадлежности.

Выполняя приказ, генерал-лейтенант Николаев отправил в качестве пояснения рапорт «командира 8-й бригады кавказского линейного казачьего войска полковника Аминова»[5]. Из него стало известно, что «по случаю кражи в ночи под 2-е число прошедшего августа месяца семи штук рогатого скота с двора отставного подпоручика Венеровского (ранее в документе он был назван поручиком. - Авт.), состоящего на Золотаревской станции, приказный Константин Богатырев, по просьбе Венеровского, взяв из числа состоявшей в ведении его команды трех казаков для преследования похитителей, хуторянина отставного казака Ивана Андреянова с двумя крещеными калмыками, отыскали утром 3-го числа следы уворованного скота шедшие в степь, коими проехав примерно верст десять, встретили караногайца Тугунчиева аула, куба Аскостамгали Каракая Карамамбетова, затаптывавшего собственным своим конным табуном следы, дабы тем затмить следование похитителей с воровским скотом. За это самое Карамамбетов был взят казаками и отправлен из среды их с казаком 2-й сотни Матвеем Воробцовым в штаб полка в станицу Наурскую, на зависящее распоряжение своего полкового начальства. На пути же следования ногаец Карамамбетов бросился на казака Воробцова, свалил его с лошади и вытащил из ножен кинжал, покушался на жизнь Воробцова. В этом разе Воробцов при обороне от Карамамбетова шашкою рассек ему у левой руки ладонь, а Карамамбетов порвал у него чекмень и нанесенными несколькими ударами разбил лицо. После чего через недолгое время казаки и калмыки подъехали к Воробцову с взятым ими в степи караногайцем Найманова аула и куба айгатар Куйгушевым, не имевшим на проезд никакого письменного вида, доставив потом обоих караногайцев в правление того полка, откуда они немедленно переданы к приставскому помощнику губернскому секретарю Димборскому. Причем присовокупил, что о вышеозначенном случае по отношению пристава майора Шихалиева производится заседателем полкового правления сотником Скляровым совместно с помощником Симборским строжайшее следствие»[6].

Чем закончилось предпринятое разбирательство, в материалах дела не указывается. Но в данном случае заслуживает внимания сам факт скрупулезного подхода со стороны властей ко всем обстоятельствам произошедшего инцидента. Российская администрация не торопилась с выводами и добивалась тщательной проверки приводимым доводам. Только выступая в качестве третьей силы, отличаясь непредвзятостью, можно было заслужить доверия к себе со стороны народов многонационального региона.

Нередко российские попечители попадали в ситуации, когда только их выдержка и хладнокровие позволяли не допустить вооруженного столкновения и гибели людей. В этой связи уместно вспомнить о происшествии, произошедшем с попечителем калмыцкого Яндыковского улуса, коллежским асессором Кавтарадзевым, производившим следствие по случаю ограбления находившихся в его ведении кочевников. Событие это произошло летом 1844 г., когда Кавтарадзев «по случаю производимых им поисков появляющихся на линейном тракте и близь Можарской соляной заставы хищников, прибыв на эту заставу, узнал, что неблагонамеренные люди разъезжают партиями верхами вооруженные, у коих голова и лица закутаны татарскими башлыками. Они ограбили у караульного казака из крещеных калмыков Убуши Тугульчиева лошадь, ружья и одежду, а у таковых же Басана Лузукова с тремя товарищами угнали 4-х лошадей с пастьбы, следы коих доведены прямо до зимовых калмыцких мест и скрылись при р. Куме, на другой стороне которой аулы караногайские, между коими есть известный, как крещеные калмыки говорят, разбойник Абуйхаяр Аджигельдиев, неоднократно изобличаемый уже в разных хищнических делах и содержался в кизлярском тюремном замке».

Кроме калмыков на преступников жаловались и другие люди, ставшие жертвами их действий. Так, «переселенец Ставропольского уезда, деревни Громовки крестьянин Федот Филимонов, что с одним товарищем проезжая из места своего жительства с мукою на трех парах быков, к калмыкам для продажи оной и только успел поравняться с аулами караногайцев, из коего же известные караногайцы завернули их к себе в аулы, требовали от них муки и когда они им таковой не дали, то некоторые из них караногайцы, избив их, отняли из под возов быков. Близ этих же мест неоднократно нападали хищники на проезжающих Царицынских мещан Ивана Федорова Муравьева, Андрея Иванова Ромадонского и на крестьян помещика Воронцова, когда они проезжали на Г айдукскую соляную заставу за солью для казаков Ставропольского полка».

Помимо упомянутых происшествий Кавтарадзев выяснил, что караногайцы самовольно перекочевали в эти места и в течение двух месяцев своим скотом «потравили весь подножный корм, сберегаемый тщательно калмыками для зимовки. Ибо на этих местах всегда произрастает аржанец и оного накапливалась до ста тысяч снопов сена коего продавалось калмыками каждая тысяча от 8 до Юр. серебром. Аулы именуются: 1-й Харпитовым, 2-й Азовым и 3-й

Хпчаковым. Старшины оных: Кокюх Аджигильдиев, Аджигиль Мулла Некаков и Хоромбай Толавлаев».

Ситуация требовала вмешательства, а потому коллежский асессор решил лично встретиться со старшинами и урегулировать возникший инцидент. Когда «по прибытии с казаками и калмыками в те аулы Кавтарадзев усмотрел, что караногайцы ставят свои кибитки на арбы для кочевки с этих мест на другие, остановя их, требовал к себе старшин, но они скрылись. Для отыскания оных поехали караногайцы тех аулов, а он оставался около возов у торгующего там разными товарами кизлярского из армян жителя Лукьяна Макарова Муратова. Но не прошло после того 5-ти минут, как собрались из всех аулов верхами более 80 человек караногайцев с дубинками, палками и чаканами. Впереди их ехал, как выше упомянуто, известный кочевому народу хищник Азова аула караногаец Абуй-Хаяр Аджигильдиев, а около него следовал приехавший неизвестно откуда вооруженный караногаец по имени тоже Абуй-Хаяр на один глаз кривой, держа на руках чекан. За ним ехали У раз Мамбет Кохаев, Магитык Казимов, Аджигильды Кокюшев, родственники его Юсуп и Кюзегин, Курмамбай и Ефенди Тасбулаевы и другие по имени неизвестные. Из них первый, абуй-Хайяр Аджигильдиев кинулся на Кавтарадзева с зверским видом, кричал прочим караногайцам, ехавшим за ним бить всех без пощады до смерти, не глядя ни на что, и сам первый толкнул Кавтарадзева имевшеюся у него в руках длинною дубиною в грудь, а потом этою же дубинкою ударил стоявшего при нем казака Мартемьянкина. Прочие же караногайцы исполняя его разбойническое приказание, кинулись на казаков и калмыков, начали бить их несчадно почем не попало и разогнав их от Кавтарадзева в разные места по воде и камышам».

Пытаться убедить разъяренных кочевников попечителю было затруднительно, т.к. находящиеся с ним переводчики «Генде и Зайдан Зоре успели кинуться в камыш и простояли в камыше в воде по самую грудь и тем, только избавили себя от побоев». Над самим Кавтарадзевым нависла смертельная опасность. Его «окружили около 20 человек караногайцев с дубинками и чеканами замахивались оными бить». Но даже в такой ситуации он думал не столько о своей безопасности, сколько старался предотвратить, казалось бы, уже неминуемое кровопролитие. И эта выдержка позволила сбить накал страстей, т.к. караногайцы «видя, что он ни сколько их разбойнического поступка не убоялся и кричал казакам, чтобы они в защиту свою отнюдь не употребляли огнестрельного оружия, а старались сблизиться с ним, они бросились до 10 человек в камыши и там захватив калмыка Сарыка Хапатыкова бесчеловечно его избили дубинками и втолкнули в воду. Увидев это, Кавтарадзев вырвался из окружавших его караногайцев, кинулся на помощь к тому калмыку, отнял его у караногайцев и вытащил на берег полумертвого». Видимо взаимная неприязнь между караногайцами и калмыками зашла далеко, т.к. судя по описываемым событиям последние вызывали у них куда большую ярость, чем казаки и русский чиновник. Когда караногайцы увидели, что попечитель спас Сарыка Хапатыкова, они окружили его и попытались «отнять у него этого калмыка и покушались его бить, но он и тут не убоясь их зверства и угроз, калмыка им не отдал и не допускал к нему никого из караногайцев». Перелом в ситуации произошел после того, как «разбойник и зачинщик бунта сего Абуй-Хайяр Аджигильдиев вторично подскакал к Кавтарадзеву, взмахнул дубинкою для удара по голове, от коего он успел увернуться и выхватил у Абуй-Хайяра из рук ту дубинку, сказав ему, что приехал к ним ни с тем, чтобы вести драку, даже не намерен от их буйственного поступка ничем себя оборонять, и при виде многих караногайцев, ту дубину кинул в сторону, чем только и мог успеть остановить их от дальнейшего буйства, ибо они стали друг друга удерживать и отгонять бунтующих караногайцев от казаков».

Не совсем понятно, как мог разобрать слова попечителя Абуй-Хайяр. Если Кавтарадзеву нужны были переводчики, резонно предположить, что сам он тюркским языком не владел. Возможно, смутьян Аджигильдиев говорил по-русски. Но вероятнее не столько слова, сколько дела чиновника умиротворяюще подействовали на толпу. Отброшенная дубинка и не прозвучавшие выстрелы охраны Кавтарадзева лучше всего демонстрировали добрую волю и мирные намерения представителя российской власти.

В конечном итоге, «собрав всех избитых, пригнали обратно захваченных у казаков подводных лошадей, окружив вскоре их и держа до того времени, пока все те три аула откочевали из виду. Потом из тех караногайцев Аджигильдиев, вырвав у казака подводную кобылу, сказал, что оная у него украдена и вынудил Кавтарадзева дать записку по словам его о каком-то хозяине кобылы, калмыке Чурюме Джамбаеве. После чего вскоре караногайцы, проводив Кавтарадзева с казаками от того места за версту, удалились к своим кочевкам, захватив турецкое ружье с серебряными бляхами, принадлежащее Зайсангу У буш ев у, стоющее ему не менее ста пятидесяти рублей серебром».

Произошедшее столкновение нельзя было оставлять без последствий. Вместе с тем, местные приставы не желали ссориться с находившимися под их присмотром кочевниками. Нужен был человек со стороны, который бы не был замешан в местных распрях и мог произвести беспристрастное расследование. Поэтому начальника кавказской области просили «о командировании на Мажарскую соляную заставу благонадежного чиновника для обнаружения виновных в грабежах и буйстве ногайцев, для взятия их под стражу, в особенности зачинщика Аджигильдиева...». Кроме того, предлагалось предпринять незамедлительные меры по предотвращению впредь возможных столкновений, а для этого «не оставить дать кому должно строгое подтверждение, чтобы ногайские племена не смели входить в калмыцкие земли и чтобы они были надежными и решительными мерами удержаны от подобных своевольных и зловредных поступков...» .

Действуя в рамках закона, Кавтарадзев велел снять следы побоев со своих людей, чтобы иметь возможность на фактах подтвердить собственную правоту. Он прибыл на Можарскую соляную заставу и просил находящегося здесь старшего фельдшера Константина Нариуса освидетельствовать потерпевших. Со слов врача оказалось, что у «Астраханского казачьего войска первого полка казаков 1-го Анисима Ковалева, на спине шесть синих пятен от ударов и опухоль на правом [7]

локте. 2. Андрея Разуманова, опухоль и два пятна на спине от удара круглоконечным орудием. 3. Илья Мартемьяшкина на плече и поперек спины багрового цвета четыре полосы. 4. Федора Коновалова, на спине несколько полос и ссадин и на голове два небольших волдыря. 5. Маркела Полякова на спине четыре большие пятна синеватого цвета и волдырь на задней части головы. 6. Павла Габун Ишинова поперек спины рубец багрового цвета и ссадина на левой руке выше локтя. 7. Калмыка Яндыковского улуса Сарына Хашатынова (ранее его имя и фамилия звучали иначе. - Авт.) на спине восемь пятен багрового цвета и распухшие локти обеих рук. 8.Калмыка Икицохуровского улуса Джамба Мокуванова поперек пальцев широкая полоса багрового цвета, на правом плече опухоль, с багровым пятном и от удара кругло-конечным орудием, на спине рубца синеватого цвета и опухоль на правом локте. И те люди, у коих означена опухоль и волдырь жалуются на болезненные припадки, чувствуемые ими от понесенных побоев...». Таким образом, команда Кавтарадзева еще легко отделалась и всем удалось избежать серьезных увечий.

В конечном итоге, 27 апреля 1845 г. дело было передано в Кизлярский окружной суд. Каково было его решение, сведений не сохранилось, но в любом случае, очевидно, что российские власти действовали по закону и тщательно собирали факты, чтобы своими действиями не допустить произвола по отношению к людям, чья вина, на первый взгляд, была очевидной.

Судя по следующим эпизодам, конфликты между различными кочевыми народами случались довольно часто, и российской администрации приходилось неоднократно вмешиваться во взаимоотношение между ними. Не успели довести до сведения местных чиновников директиву о необходимости «удержания кавказских инородцев от вторжений их в калмыцкие земли и об учреждении для того пикетов, с тем что если и за этою мерою будут продолжаться со стороны подведомственных им ногайцев набеги и злоупотребления, то вся ответственность падет на приставов, коим подведомственны

1

ногайцы, кочующие близ калмыков, как за слабый надзор местного начальства», как в январе 1847 г. пришло сообщение о новых происшествиях[8]. На этот раз в сводках фигурировали трухмены. В рапорте исправляющего должность попечителя Эркетеневского улуса Шахова на имя Астраханского военного губернатора от 27 января 1847 г. говорилось, «что неизвестные из татар вооруженные 20 человек хищников, наехали на пикет, выставленный от Икицахуровского улуса...». Малочисленность находившихся на пикете охранников не позволила им остановить набежчиков, «и когда казак Исаев, решившийся спросить их, куда они едут, то с ударом плети получил от одного из наездников дерзкий ответ, «нет ему дела, едут воровать в Эркети». И, действительно... хищнике те, не кто другие были, как трухмяне, в один и тот же день с наездом на пикет, отогнали у калмыков Эркетеневского улуса Будбулова рода Джанбо Чидынгова с товарищами 22 верблюда и три лошади. И когда калмыки совокупными силами решили пуститься в погоню, то трухмяне обороняясь произвели военную стычку, следствием которой было, трое из калмык остались ранеными». Пострадавшим оказали помощь, а на имя пристава трухменского народа было отправлено сообщение, в котором содержались приметы хищников и угнанного ими скота[5].

Об аналогичном случае сообщал и «Заведывающий Икицахуровским улусом» коллежский секретарь Бачей. Из его рапорта от 22 января 1847 г. на имя Астраханского губернатора стало известно, что в ночь на 18 января из общественного табуна было украдено тринадцать голов рогатого скота. Пойдя по следу грабителей, калмыки вышли «к аулу трухмян Сюндже Эджиева рода, где кочует из трухмен называющий себя Мурзой Ирслам Юсубаев. Калмыки по прибытии в этот аул просили Юсубаева об отводе следов покраденного у них скота или же о возвращении оного. Но Юсубаев в просьбе им отказал, почему опекун просил меня о принятии законных мер к удовлетворению как его, так равно и хозяев прочих за покраденный скот».

Обстоятельства этого происшествия Бачею сообщил опекун Икицахуровского улуса Эрдени Ользетаев. Коллежский секретарь, не мешкая, собрал команду казаков и калмык, взяв переводчика Хундруева и «отправился в аул вышепрописанных трухмян с требованием об отводе следов или о возвращении покраденного скота и обнаружении виновных в воровстве онаго, куда прибыв на другой день, т.е. 21 числа, часу в 8-м утра, а не успев подъехать к кибиткам их был встречен толпою трухмян, вооруженных разным орудием, а некоторые из них палками. Бывший же в числе этой толпы Мурза Ирслам Юсубаев был вооружен одним ружьем, двумя пистолетами, шашкой и кинжалом первый сделал несколько выстрелов на бывших под калмыками двух верблюдов. Казаки же и калмыки, не делая выстрелов, отступили несколько шагов назад». Ситуация могла в любой момент закончиться непоправимой бедой. Шальная пуля, либо толпа, явно настроенная разделаться с дерзкими пришельцами, привели бы к убийству кого-то из отряда Бачея, а то и гибели всех его людей. И тогда он, «видя таковую дерзость трухменца Ирсламба Юсубаева, от которой легко могло бы случиться и смертоубийство, чтобы укротить оную, подъехал к толпе трухмян, в которой находился и Юсубаев, направляя имевшееся в руках его ружье на стоявших не в дальнем от него расстоянии казаков и калмыков, отклонил его от выстрела... Наконец, по убеждению моему, Юсубаев вовсе оставил свои противозаконные действия, отдал ружье стоявшему возле него неизвестному мне татарину».

Хотя угроза перестрелки миновала, но положение российского чиновника по-прежнему оставалась шатким. Его ждал очередной «сюрприз», явно предназначенный для того, чтобы разъярить толпу. Находящийся рядом с Юсубаевым «один из трухмян вынес из кибитки нагое тело мертвого дитяти, бросив на землю говоря, что его убили калмыки выстрелом из ружья. И когда я хотел было приступить к освидетельствованию раны, от которой быдто бы последовала смерть, то трухменец не допустил меня к этому, схватив тело отнес оное в кибитку», - писал в своем рапорте Бачей. Вслед за этим «вышепрописанный

Ирслам Юсубаев находившимся при нем татарам, велел прогнать от аула бывших со мною казаков и калмыков, что ими в то-же время и исполнено. Мне же и находившемуся при мне одному казаку, по отобрании трухменами бывших под нами одной лошади и одного верблюда, велел идти в его кибитку, куда, спустя после того несколько часов, прибыл старшина того рода, трухменец Бака Аджиев, который посоветовавшись, как я мог заметить с Юсубаевым, заставили меня написать от себя старшине Бака Аджиеву подписку в том, что я с казаками и калмыками прибыл в их аул не для отыскания покраденного скота, а на охоту для стреляния птиц и зверей, и что в их ауле неприятностей никаких не происходило».

Последнее требование видится примечательным. Туземцы оценили преимущества российского порядка и стремились максимально использовать его для собственного блага. Расписка, по их мнению, служила гарантией защиты от наказания, т.к. выдавалась официальным лицом. Еще не научившись выполнять обязанности, они уже знали о своих правах.

Помощник попечителя, «находясь в руках дерзких трухмян, чтобы спасти жизнь свою и бывшего при мне казака 2- го полка Астраханского казачьего войска Гаврилы Носова, не имея более никаких средств к этому по случаю отдаленности местного трухменского начальства, вынужден был написать старшине Бака Аджиеву вышепрописанного содержания подписку и от опекуна Икицахуровского улуса в том, что я точно ездил в кочевые трухмян на охоту и что он опекун с трухменцами Сюндже Аджиева рода живет мирно и претензии к ним не имеет. Каковая подписка для подписи к опекуну была с нарочным отослана. Опекун, не имея кроме этой подписки также никаких средств к скорому освобождению меня и казака Носова с под ареста трухмян, по переводе на калмыцкий диалект, подписав оную прислал к Юсубаеву, который по получении оной, а равно и моей подписок вечером того дня велел трухмянам отпустить меня и казака Носова, что ими, и исполнено, возвратив нам отобранных от нас лошадь и верблюда».

Донося об этом Астраханскому губернатору, Бачей добавил, что в ауле трухмян «...возле кибиток их было несколько штук рогатого скота, в числе коих, как калмыки мне объяснили, были и из числа уворованных у икицохуровских калмыков, но этот скот в то-же время трухмянами угнан в камыш вблизи кибиток их состоящий». Таким образом, коллежскому секретарю не удалось восстановить справедливость, но зато обошлось без потерь, если не считать убитого верблюда, принадлежащего одному из калмыков сопровождающих Бачея в этой поездке1. Российский чиновник сумел не допустить кровопролития и своим вмешательством направил конфликт в мирное русло. Однако виновные не понесли заслуженного наказания, а потому разбирательство продолжилось.

К следствию подключился пристав трухменского народа капитан Занаревский. Хорошо знакомый с ситуацией, он дал грабителям весьма нелицеприятную характеристику. По его словам, они «с давнего времени составляют гнездо самых дурных качеств людей и известных в изобретательностях к покрытию своих пороков. И эта статья так ими достигнута, что ни только умеют оправдаться, но даже правого сделают виновным, что совершили и в этом событии...». Получить доказательства их вины было невероятно сложно, но «спустя после того несколько дней, один почетный Соин Аджиевец (иное прочтение названия рода. — Авт.) Даут Аджимуллаев, не желая, чтобы это было скрыто, или по вражде, подал Народному Голове Нур Мухаметову прошение с объяснением всех подробностей о происходившем вышеозначущемся событии». Произошедшее было редкой удачей для следователя. Как правило, действовал принцип круговой поруки, и общество не выдавало преступника. Но, видимо, личная неприязнь подтолкнула Аджимуллаева на такой шаг, и он решил руками государства разделаться со своими недоброжелателями.

Однако надежды на скорое расследование оказались тщетными. С прибытием Занаревского в кочевье он «тотчас потребовал Народного Г олову, которого хотя и следовало застать в ставке, согласно моего распоряжения - писал капитан, - но он ни исполнил, как и все распоряжении, не только мои, но и Главного пристава магометанских народов, не исполняет. И за все неисполнения и неповиновения оставался и остается на своем месте. На спрос же мой о вышепоясненном событии Народный голова совершенно отказался, только подал прошение, принятое им от трухменца Даут Аджимуллаева, которое по переводе оказалось, что он выносит жалобу, на неудовлетворение его за опознанную лошадь, назад тому несколько лет. Наконец, истребовал и просителя, который, конечно все, подтвердил объявленное мне головой. Итак, если допустить вероятие (?) дошедшим до меня слухам, то прошение по убеждению преступников переменено...», а потому приставу пришлось возвращаться обратно и просить вышестоящее начальство распорядиться о его дальнейших действиях[10]. Вообще складывается впечатление, что чиновники не желали проявлять инициативу и брать на себя какую-либо ответственность. При этом они могли с явным риском для жизни вмешиваться во взаимоотношения между кочевниками, если была необходимость для предотвращения столкновения между ними. С одной стороны имела место негибкость бюрократического аппарата империи, с другой - желание не навредить скороспелыми шагами в разрешении весьма запутанных отношений, характерных для местных народов.

Параллельно с расследованием обстоятельств грабежа скота и насильственного удержания коллежского секретаря Бачея шло изучение причин о «самовольной и беспорядочной перекочевке и о вторжении трухмен в оброчные калмыцкие земли». Это дело также было поручено капитану Занаревскому, но выполнить его он не мог, т.к. по состоянию здоровья оказался не в состоянии следовать за кочевьями трухмен[11].

Тогда решено было командировать сюда чиновника особых поручений коллежского асессора К. Позе. Кроме того, к следствию был привлечен депутат с калмыцкой стороны. Им, по решению Совета калмыцкого управления, стал попечитель Иницохуровского улуса Шахов1.

Сохранившийся рапорт Позе, адресованный Кавказскому областному начальнику ген.-л. Н.С. Завадовскому, наглядно демонстрирует стремление российской администрации максимально учитывать интересы всех народов края. В ходе выполнения своего задания коллежский асессор не столько искал виновных, сколько старался узнать нужды трухмен, чтобы оказать им необходимую помощь и поддержку. По его словам, «для исполнения в точности и с должною отчетливостью этого поручения, я ездил в кочевья трухмянского народа, расспрашивал всех и кроме того собрал по 10 человек почетных стариков из каждого рода, с которыми входил в подробное рассуждение об этом предмете». В итоге складывалась следующая картина: «Весь трухменский народ почти в одно время (в последних числах минувшего января) оставил свои зимовья и выступил в кочевья за р. Куму на Высочайше предоставленные им места, не объявив предварительно о том приставу по случаю нахождения его в то время в отсутствии. Поводом к столь раннему оставлению зимовников были следующие обстоятельства: 1. недостаток и дурное качество корма на зимовках, отчего скот стал худеть; и 2. усилившееся воровство со стороны караногайцев, Ачикулак-Джембулуковцев и калмыков, находящихся в соседстве.

Какого вероятия заслуживает последняя причина перекочевки, определить трудно. Что же касается до первой, то она весьма уважительна. Трухмяне народ кочевой, не имеющий не малейшей оседлости. Главное, или лучше сказать, все состояние его заключается в обширных стадах, круглый год находящихся на подножном корму, ибо сено трухмяне никогда не заготавливают, да и не имеют к тому никакой возможности. При таком положении весьма естественно, что трухмяне для выступления с зимовок и при кочеванье сообразуются с большею или меньшею суровостию зимы, качеством корма и другими уважениями, имеющими влияние на сохранение и даже улучшение скотоводства как единственного источника их благосостояния. От этого-то происходит и то, что трухмяне оставляют зимовья свои иногда раньше, а иногда позже, а потому и назначать для этого определенного времени нельзя».

Далее следовали предложения К. Позе по обеспечению взаимодействия трухмян с российской администрацией. Предполагалось постоянно сопровождать номадов во время их перекочевок «для отстранения медленности во внутренней расправе и разбирательстве разных дел, возникающих в народе как между собою, так и с соседями, а равным образом для ограждения трухмян от притеснений...»[12].

Предложения чиновника особых поручений не носили репрессивный характер. Это скорее была попытка впредь не допустить повторения инцидента и выработать механизм оптимальных взаимоотношений власти и подданных.

Имелись претензии к властям и у самих трухмен. Помимо упомянутых жалоб на воровство их имущества со стороны соседей, они поведали на действия четырех дуванщиков, которые заготавливали лошадей для проезда пристава. По словам потерпевшего владельца, прибыв в кочевье, дуванщики «стали ловить их табуна. Когда же я сказал, что нужных лошадей мы поймаем сами, то они, не послушавшись, набросили арканы на жеребца неука. Жеребец этот, вырвавшись, бросился на переправу, а за ним весь косяк. От этого сильного напора лед провалился, и 32 лошади потонули. Кто из дуванщиков накидывал аркан, не знаю... Вознаграждения за погибших лошадей я не желаю и не ищу с дуванщиков, но просил бы покорнейше сместить их. Это удержит по крайней мере тех, которые будут назначены на их места от самодурства»[13].

Эта информация также была доведена до сведения Кавказского областного начальника, получившего таким образом возможность составить разностороннюю картину происходящего.

Российскую систему наказания нередко обвиняют в медлительности и нерасторопности. Все это так. Но вместе с тем следует помнить о затруднениях, с которыми сталкивались следователи при разборе дел, аналогичных вышеописанному, а также тщательности проверки доводов сторон, привлекаемых к дознанию. Для того, чтобы убедиться в этом, стоит ознакомиться с представлением, направленным Астраханскому военному губернатору Советом калмыцкого управления. Из него мы узнаем, что прибывший в Астрахань К. Позе, 7 июля 1847 г. докладывал следующее: «а) икицохуровские калмыки кочуют почти в 400 верстах отсюда; б) прикосновенные к делу казаки астраханского казачьего войска в числе прочих спущены к своим местам, и с) Опекун означенного улуса Ользетаев также прикосновенный к делу, уволен на грязи для излечения болезни. По этим обстоятельствам он полагал бы гораздо удобнейшим производство настоящего дела отложить до осени, к чему, кроме изложенного, могут убеждать следующие уважения, а осенью калмыки Икицохуровского улуса будут кочевать в соседстве с туркменами Соин-Аджиева рода. Следовательно как те, так и другие без обременения могут быть требуемы к спору, а главное к очным ставкам, чего в настоящее время по чрезвычайной отдаленности кочевых означенных народов между собою сделать не представляется никакой возможности. По предварительному сношению доставятся к назначенному числу как для допроса, так и для очных ставок (что можно будет сделать почти в одно время) казаки. Следовательно, они будут не обременены напрасным проживанием в кочевьях; д) возвратится опекун Ользетаев и соберутся в один пункт находящиеся весьма вероятно теперь в разных местах по своим хозяйственным делам калмыки, прикосновенные к делу, которое таким образом не встречая остановок при требовании людей и скорее и аккуратнее может быть произведено. И, наконец, е) будет удобно при депутате с калмыцкой стороны, заведывающем Икицохуровским улусом и прикосновенных к делу осмотреть место, где случилось происшествие, присовокупляя, что если даже в настоящее время он и отправится в Икицохуровский улус, то поездка его мало подвинет дело, будут спрошены только те калмыки, которых он найдет в улусе. Очные же ставки, осмотр места происшествия, требование к спросу к очных ставкам казаков по необходимости надобно будет отложить до осени...»[14].

Во время проведения следствия чиновник особых поручений заболел и уже не мог передвигаться вслед за кочевниками. Он просил «передать это дело кому-либо другому» и считал лучшей кандидатурой «Трухменского пристава, которого ставка в настоящее время находится в Соин Аджиевом роде. Это будет удобнее, что не потребуется отвлекать особого чиновника и отпуска денег на разъезды», писал К.Позе ген.-л. Завадовскому 12 ноября 1847 г.[15] Само расследование К. Позе также обошлось казне в копеечку. Он не только израсходовал казенные 100 рублей серебром, но еще и затратил собственные 12 рублей 17 % копейки. Эту сумму в дальнейшем предполагалось взыскать с виновных[16].

Так, пусть медленно, но зато с учетом мнения всех сторон конфликта осуществлялось судебное разбирательство по одному из многочисленных эпизодов хищничества, процветавшего в рассматриваемый период на Северном Кавказе. Можно предположить, что все привлеченные стороны остались недовольны либо решением суда, либо затянувшейся процедурой расследования. Но возникает закономерный вопрос, а была ли альтернатива такой практике? Эффективность других подходов вызывает куда большее сомнение.

Закончившаяся активная фаза вооруженного противостояния на Кавказе еще не означала, что присущие региону проблемы, среди которых не последнее место занимало хищничество, окончательно исчезли. Российским властям не раз приходилось заниматься ликвидацией различных грабительских шаек, от которых страдали все без исключения жители порубежья.

Так, исправляющий должность Главного пристава кочующих народов Ставропольской губернии 4 сентября 1865 г. обратился к губернатору с прошением, в котором изложил обстоятельства ликвидации опасной шайки, промышлявшей разбоем, и просил наградить участников этого дела. Преступникам первоначально удалось вырваться из окружения, но благодаря настойчивости преследователей они были настигнуты и понесли заслуженную кару. От «караногайца Якуба Атул Керимова, взятого раненым», стало известно, что хищники «отличились» в нескольких громких преступлениях, в частности, ограбили «в сем году в Астраханской губернии в Эркетеновском улусе калмыков на огромную сумму и помещика Скаржинского под гор. Ставрополем (шайка разбойников было из 24 человек, в числе их и Атул Керимов)».

Найти и обезвредить преступников было непросто. Главный пристав незадолго до описываемых событий побывал в этих краях и лично убедился, «что в таких местах, где разбойники могли и имели скрытый притон, разъезжая на огромном пространстве степной волнистой местности, не только трудно, но и невозможно нападать на следы их без особого знания местности, что известно только кочевым народам.

Коллежский асессор Эсмонт, его помощник губернский секретарь Рудановский неутомимо, подвергая жизнь свою опасности, преследовали разбойников, сумев привязать к себе народ, и с избранными инородцами после неудачи в июле, напав на след части шайки разбойников, успели ее разбить.

Во всем этом участвовали отставной капитан Иванов, служивший частным приставом в магометанском управлении, и бывший помощником караногайского пристава, губернский секретарь Красновский, хорошо знакомый с местностью.

Поимка Абдулкеримова весьма важна. Он своею отвагою и удальством наводил страх на обезоруженный кочевой народ, в чем я лично в Трухменском и Ачикулакском приставствах убедился...».

Проявленное мужество и верность долгу должно было быть вознаграждено, а потому пристав сообщал, что «г. Эсмонт, его помощник Рудановский, так равно и все участвовавшие в разбитии разбойников из коих караногаец Абдулгани Муталим Аджиев убит на повал, ранены и взяты: караногаец Абдулкеримов и едишкулец Ораз Аипов, заслуживают поощрения начальства». Он просил наградить Эсмонта и Рудановского орденами Св. Владимира 4-й степени, а участвовавших вместе с ними в деле инородцев медалями. Для Иванова испрашивалась сумма в 100 рублей, а для Красновского 50 рублей серебром[17].

Из приводимого формулярного списка стали известны некоторые подробности биографии упомянутых чиновников. Так, «коллежский регистратор Платон Осипович Рудановский, помощник Ачикулак-Джембулуковского, Едисанского пристава, двадцати семи лет, вероисповедания православного, знаков отличия не имеет, жалованья получает в год - 400 руб., из обер- офицерских детей. Воспитание получил в Нальчикской гимназии и, не окончив полного курса наук, в службу вступил в Ставропольскую казенную палату канцелярским служителем 2 разряда тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года июня двадцать шестого дня...

По постановлению Ставропольской казенной палаты, состоявшегося на 26 число февраля 1859 г. определен помощником Столоначальника 1 стола питейного отделения». Но видимо роль «бумажного червя» мало подходила молодому и энергичному мужчине, а потому он «согласно прошению перемещен в управление кочующих народов Ставропольской губернии письмоводителем при приставе Ачикулак Джембулуковского и Едисанского народа 17 марта 1860 г.

Указом Правительствующего Сената от 6 ноября 1861 г. №227 за выслугу лет произведен в коллежские регистраторы со старшинством с 26 июня 1860 г.

С утверждения начальника Ставропольской губернии перемещен на должность помощника Ачикулак- Джембулуковского, Едисанского и Едишкульского пристава 13 ноября 1861 г. Исправлял должность того пристава с 13 марта по 17 августа 1862 года. Указом Правительствующего Сената от 12 июля 1865 г. произведен в губернские секретари со старшинством 26 июня 1863 г. Под судом и следствием не был и ныне не состоит»[18].

Отмечалось, что «25 июля, губернский секретарь Рудановский вновь открыл ту-же шайку разбойников, который, охватив ее цепью бывшими с ним людьми, завязал перестрелку...». После того, как части грабителей удалось скрыться, Рудановский вновь обнаружил их следы и «совместно с приставом Эсмонтом и другими отправились на урочище Коштебе» и пленили предводителя набежчиков[19].

О начальнике П.О. Рудановского сообщалось следующее: «Пристав Ачикулак-Джембулуковского,

Едисанского и Едишкульского народа, коллежский асессор Иван Дмитриевич Эсмонт. По определению Правительствующего Сената произведен в первый чин сенатского регистратора со старшинством с 31 октября тысяча восемьсот сорок четвертого года. В настоящем чине коллежского асессора, в который он произведен за выслугу лет указом Правительствующего Сената, от 18 января 1862 года №9, со старшинством с третьего января тысяча восемьсот шестьдесят первого года. Приказом по Управлению наместника Кавказского, от 5 июня 1864 №20 назначен в настоящую должность пристава Ачикулак-Джембулуковского, Едисанского и Едишкульского народа».

Иван Дмитриевич имел за спиной богатый жизненный опыт. На службе Отечеству ему пришлось поучаствовать во многих сражениях, о чем свидетельствовали пожалованные ему награды: «Высочайшим приказом по Еосударственному подвижному (?) ополчению 12 июня 1856 г. за №33, разрешено носить на груди, без ленты Крест ополчения. Имеет светлобронзовую медаль на Владимирской ленте в память войны 1853-1856 годов. По высочайшему повелению, объявленному в приказе Елавнокомандующего Кавказскою армиею, генерал-адъютанта князя Барятинского, от 6 апреля 1859 года за №121, за отличие, оказанное в делах против горцев, во время летних экспедиций майкопского отряда в 1857 году, всемилостивейшее награжден в числе прочих знаком отличия военного ордена Св. Ееоргия 4 степени под №5330. Награжден орденом Св. Анны 3 степени и имеет высочайше утвержденный крест в память покорения Кавказа».

Почти все свое время Эсмонт проводил на службе. За всю свою биографию «в отставке находился без награждения чином: в 1846 году с мая по 18 августа, в 1855 году с 8 марта по 1 ноября, в 1856 году с 12 июля по 4 мая 1857 года и с 2 августа того же года по 9 октября. В отпуску был в 1847 году на 28 дней, и этот отпуск отсрочен был еще на 28 дней».

Обстоятельства дела, за которое начальство хлопотало о награждении И.Д. Эсмонта орденом, демонстрируют личную храбрость коллежского асессора. Сообщалось, что «в июле, когда открыты были разбойники в Ачикулак-Джемболуковском приставстве, в числе 6 человек и успели укрепиться в падине, позиции трудно недоступной, пристав Эсмонт сначала оцепив их, требовал положить оружие. Разбойники с своей стороны требовали переговоров. Эсмонт обезоружил себя, обратился к переговорам и повторил требование о сдаче, но успеха не было, и разбойники, воспользовавшись наступлением ночи, сделали залп на оцепивших и успели прорваться сквозь цепь, бежали. 28 июля участвовал в перестрелке, где главный разбойник Абдулкеримов ранен и взят». Можно только предположить, что чувствовал пристав, когда, оставив оружие, шел на переговоры с отчаянными набежчиками, которым нечего было терять. Но даже в этой ситуации верность долгу и желание избежать кровопролития заставляли его, забыв о личной безопасности, использовать все способы по нейтрализации грабителей[20].

Примечательно, что вместе с русскими чиновниками шайку преследовали «11 лиц ногайцев»[21]. Для них грабители были не соплеменниками, а враждебной силой, от которой страдали все люди независимо от национальности. Представляется, что такие примеры лучше всего демонстрируют возникающее осознание общности интересов и судьбы жителями единого многонационального государства.

В силу объективной необходимости, присоединив Северный Кавказ, российское государство взвалило на свои плечи тяжкий груз ответственности по обеспечению здесь мира и законности. Сделать это было нелегко, т.к. местные народы не спешили отказываться от традиционной для них набеговой практики, смириться с которой империя, естественно, не могла. Порой вынужденно применяя силу, но в большинстве случаев действуя методами убеждения, российская власть боролась с этим явлением. Среди тех, кто преграждал подобные проявления «буйной вольности», были находящиеся на статской службе чиновники, многие из которых честно старались выполнить свой профессиональный долг, не жалея сил, а порой и жизни.

  • [1] Государственный архив Ставропольского края (В дальнейшем ГАСК). Ф.79.Оп.1. Д.1092. Л.6-7 об.
  • [2] Там же. Л.2-3.
  • [3] Там же. Л. 1-8.
  • [4] ГАСК. Ф.79. Оп.2. Д. 1515. Л.2-3.
  • [5] Там же. Л. 5-5 об.
  • [6] ГАСК. Ф.79. Оп.2. Д. 1515. Л.6 об-7об.
  • [7] ГАСК. Ф.79. Оп.2. Д. 1038. Л. 1-6.
  • [8] ГАСК. Ф.79. Оп.2. Д. 1463. Л.2-2 об.
  • [9] Там же. Л. 5-5 об.
  • [10] Там же. Л. 17-18 об.
  • [11] Там же. Л.21-21 об.
  • [12] Там же. Л.29-30 об.
  • [13] Там же. Л.33-33 об.
  • [14] 'Там же. Л.50-51.
  • [15] Там же. Л. 5 6.
  • [16] Там же. Л.62-62 об.
  • [17] ГАСК. Ф.101. Оп.5. Д.1. Л. 1-3 об.
  • [18] Там же. Л.4-7.
  • [19] Там же. Л. 10.
  • [20] Там же. Л.8-11.
  • [21] Там же. Л.11.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы